Красноглазый и его тень.

Бегство было неорганизованным и постыдным. Оно выглядело не как стратегическое отступление, а как паническое растекание гнили. Из разговоров в последние часы у стен цитадели: Два капеллана, набивающие сумки церковным серебром: — Бери больше, чёрт возьми! Потом не дадут! — Да куда мы, Фебо? Кто нас теперь приютит? — К чертям! Лишь бы подальше от… от них. Слыхал, что Веллеры с тем еретиком сделали? Голова… просто нет. И Заместитель его — тот, кажется, и руками рвать может. Капитан гарнизона у ворот, отдающий последний приказ своим двадцати оставшимся солдатам: — Всё. Кидайте. Знамена, приказы, всё это дерьмо. Берём только оружие, паёк и идём на восток. К графу Морвену. Он давно Церковь не жаловал. Может, примет. — А клятва, капитан? — Клятва гнилой старухе, которая детям глотки резала? Забудь. Лучше подумай, как бы нам не встретить по дороге Красноглазого или его Тень. Идти будем тихо. Как мыши. Оруженосец (не веллеровский, обычный), дрожащими руками снимающий ливрею с гербом Церкви: — Я видел его, Петро. Капитана. Месяц назад, на смотре. Глаза… как раскалённые угли. Смотрит — и будто тебя насквозь, до костей, видит. И знает все твои грехи. А тот, другой… Ларгон… за ним стоял. Не человек. Охранник. Тишина. От него мурашки. Будто он не на нас смотрит, а сквозь нас, и видит только своего капитана, а мы все — просто пыль на его дороге. В лагере новоявленного Ордена Веллеров страх был иного рода — благоговейный, животный. Оруженосцы (те, что получили «искру») говорили шёпотом, боязливо поглядывая на центр лагеря, где стояла просторная, но неброская палатка капитана: — Он сегодня вышел. Красноглазый. Прошёл мимо. Даже не посмотрел. А я… я чувствовал, как кровь в жилах стынет. Не от холода. От… присутствия. — А Заместитель? Говорят, он ночью не спит. Ходит по периметру. И его не видно, не слышно. Но знаешь, что он там. И знаешь, что если что — он появится. Как тогда за спиной у того синего. — Лучше уж Красноглазый. Он хоть понятен. Приказ, удар, тишина. А Тень… она непредсказуема. Она только для него и существует. А на нас смотрит, как на расходный материал для его безопасности. --- Сцена в личных покоях. Вернее, в походной палатке, которая теперь исполняла их роль. Снаружи — шум строящегося лагеря, ржание коней, приглушённые голоса. Внутри — островок знакомой, выстраданной интимности. Айвен сидел за походным столиком, изучая донесения от разведчиков и карты региона. Его красные глаза бегали по строчкам, брови были сведены в привычную хмурой концентрации. На лбу — та же красная бандана, символ их нового, скрытого статуса. Ларгон был здесь. Не стоял на страже снаружи. Он был внутри. И он не мог насытиться. Сначала он просто ходил кругами, будто пантера в клетке, но его взгляд не отрывался от Айвена. Потом подошёл сзади. Руки легли на плечи брата, большие пальцы принялись разминать напряжённые мышцы у основания шеи. Айвен слегка вздрогнул, но не отстранился, лишь глубже погрузился в документ, будто это прикосновение было частью рабочего процесса. Но Ларгону было мало. Его голод, месяцами томившийся, теперь требовал компенсации. Его губы коснулись слепой зоны — того места, где шея переходит в плечо, прямо над ключицей. Легко, почти неслышно. Потом ещё раз. Он целовал висок, когда Айвен наклонялся над картой. Дотрагивался губами до сустава пальца, когда тот перелистывал страницу. Он был тактилен до навязчивости. До одержимости. Казалось, он хочет покрыть каждую пядь кожи Айвена меткой своей принадлежности, стереть память о разлуке физическим подтверждением своего присутствия. Он обвивал его сзади, прижимаясь щекой к его спине, вдыхая запах кожи, железа и старого пергамента. Его руки то висели вдоль тела Айвена, то переплетались с его пальцами на столе. — Айвушка, — он шептал это слово в кожу его шеи, как мантру. — Айвушка… Айвен… был соблазнён. Как и раньше, в их старой келье. Дисциплина боролась с глубокой, усталой потребностью в этой близости. Он не отвечал на ласки активно, но и не отвергал. Его тело постепенно расслаблялось под этими прикосновениями. Иногда его свободная рука поднималась и ложилась поверх руки Ларгона на своём плече, сжимая её — короткий, безмолвный ответ: «Я здесь. Я чувствую». Это были их личные покои. Как раньше. Только теперь здесь не было толстых каменных стен церкви, а лишь тонкий слой брезента, отделявший их от мира, который они обрушили. И здесь, в этой хрупкой приватности, Ларгон с жадностью навёрстывал упущенное, а Айвен, хоть и погружённый в заботы о новой войне, позволял ему это. Потому что в этом хаосе, в этом падении империй, это — его прикосновение, его навязчивая, удушающая любовь — была единственной константой. Единственным домом. И пусть снаружи их боялись как Красноглазого демона и его Тени. Здесь, в шелесте бумаг и тихих поцелуях в слепые зоны, они были просто Айвеном и Ларгоном. Братьями. Нашедшими друг друга в руинах мира, который они же и разрушили.