Красноглазый и его тень.

Страх перед ними стал частью фольклора. Устной историей, которой пугают детей у очага в тех землях, что ещё помнят Церковь. Из рассказов старого солдата, что чудом уцелел при разгроме гарнизона на Белой реке, своим внукам: — …и тогда, мальцы, выходит он. Красноглазый. Невысокий, а кажется — гора. И смотрит. Не на мечи наши, нет. Он смотрит сквозь. Будто видит, как твоё сердце бьётся, и решает — стукнуть ещё раз или хватит. И за ним — Тень. Не отбрасывает он её, сам он и есть тень при том. Стоит сзади, и в глазах у него… пустота. Такая пустота, что в неё весь мир провалиться может. И знаешь ты: что бы ни сделал Красноглазый, Тень сделает хуже. Вдесятеро. Ты Красноглазого ещё понять можешь — приказ, удар. А Тень… она для себя мыслит. И мысли её только об одном — о нём. И если ты ему помеха — ты уже мёртв, просто ещё не упал. Так и говорят: «Веллеры идут» — это конец. «Красноглазый глянул» — молитву читай. «Тень за спиной почуял» — даже не молись. Поздно. Бабушка в деревне у болот, укладывая внука спать: — Не балуй, а то придёт Тёмный Капитан и его Немая Пёсья Морда. Капитан — он тебя за пояс пристегнёт к седлу и ускачет в свою крепость из костей. А Пёсья Морда… она не говорит. Она смотрит. И если Капитан тебя ещё как игрушку потерпит, то Пёсья Морда ночью подкрадётся и утащит в трясину, где свет его глаз тебя не достанет. И будешь ты там в темноте сидеть, пока сам не станешь тенью. Спи. И не высовывайся. --- А в центре лагеря, в брезентовых «покоех», разыгрывалась сцена, которая оправдала бы самые жуткие из этих баек, будь она увидена посторонним. Айвен, как всегда, был погружён в работу. Карты, списки ресурсов, донесения о передвижениях остатков церковных сил и слухах о «Синем Расколе». Его внимание было абсолютным. Ларгон, круживший весь вечер как голодный зверь, наконец, нашёл способ его получить. Полностью. Он не стал отвлекать снова прикосновениями к шее или рукам. Он выбрал путь прямого вторжения. В тот миг, когда Айвен потянулся за дальним свитком, пространство между столом и креслом капитана смазалось. Это не было движением — это было мгновенное смещение реальности. Способность, которую они оба имели, но Ларгон использовал её сейчас не для боя, а для интимного захвата. И он появился. Не рядом. Не сзади. Между столом и Айвеном. Втиснулся в то узкое пространство, так что Айвену пришлось откинуться в кресло. Ларгон стоял, упершись руками в подлокотники, нависая над ним, блокируя собой весь мир, весь стол, все карты. Его синие глаза, подведённые остатками той самой чёрной тени, смотрели прямо в алые. Наступила тишина. Густая, звонкая. Айвен не выразил ни удивления, ни гнева. Он просто смотрел вверх, на лицо брата, и в его глазах мелькнуло понимание. Понимание того, что сейчас работа закончена. Что голод Ларгона достиг критической точки, и его больше нельзя ублажать крошечными тактильными подачками. Ларгон не сказал ни слова. Он наклонился. И начался чистый интим. Не поцелуй украдкой, не прикосновение. Это был захват. Его губы встретились с губами Айвена с такой силой, что это было сродни акту обладания. Его руки выпустили подлокотники и вцепились в плечи Айвена, прижимая его к спинке кресла, стирая последние следы дистанции. Айвен сначала замер, будто всё ещё пытаясь оценить обстановку сквозь туман внезапности. Но затем… затем он ответил. Его руки поднялись и вцепились в спину Ларгона, не чтобы оттолкнуть, а чтобы притянуть ближе, глубже в этот поцелуй. Стол со всеми важными бумагами был забыт. Война, Церковь, Раскол — всё это перестало существовать. В палатке не было звуков, кроме прерывистого дыхания и тихого скрипа кожаных ремней. Ларгон, наконец-то, добился своего. Не просьбой, не намёком, а прямым, неоспоримым вторжением в личное пространство Айвена — и получил не отпор, а капитуляцию. Полное, безоговорочное погружение в ту самую удушающую близость, которой он жаждал. Снаружи лагерь жил своей жизнью. Оруженосцы боязливо обходили палатку капитана стороной, чувствуя исходящую из неё сгустившуюся, опасную атмосферу интимности, которая была страшнее любой ярости. А внутри два падших ангела, Красноглазый и его Тень, наконец-то стирали последние границы в мире, который они сами превратили в руины. И в этом не было ничего святого. Только голод, жажда и обретенное, наконец, право — быть единственным, что имеет значение в вселенной друг для друга.