Красноглазый и его тень.

Ревность Ларгона давно перестала быть просто эмоцией. Это был инстинкт, встроенный в его ДНК с момента, когда его кровь на алтаре смешалась с айвеновой. Он не просто не отходил от Айвена. Он обрамлял его собой. На советах, на марше, во время инспекций лагеря — Ларгон всегда находился в той самой позиции: на полшага сзади и слева, или прямо сбоку, если пространство позволяло. Он двигался с той же плавной, беззвучной грацией, что и змея, обвивающая ветку, — неотрывно, полностью повторяя каждое движение, будто их тела были связаны незримой осью. И его взгляд… солдаты, которым «посчастливилось» попасть под него, говорили об этом шёпотом, с суеверным страхом: — Он на тебя посмотрит, и будто ледяная игла в мозг войдёт. Не злой взгляд. Просто… оценивающий. И в нём такой холод, такая пустота, что сразу понимаешь: для него ты — или часть ландшафта, или помеха. И если помеха… — Видал, как он на того новенького смотрел? Тот, дурак, слишком близко к Капитану при построении встал. Ларгон даже голову не повернул. Просто глаза отвел на него. И парень побелел, будто всю кровь из него выпили, и отшатнулся, как от ужаса. — Говорят, одним взглядом можно убить. Не знаю, правда ли… но чувствуешь, будто он видит, сколько тебе жить осталось. И решает, не пора ли этот срок обнулить. Это была атмосфера постоянного, ненавязчивого террора. Ларгон ничего не говорил. Не угрожал. Он просто был там, и его присутствие перекраивало пространство вокруг Айвена в зону отчуждения, куда можно было войти только по острой необходимости и с разрешения, которое никогда не озвучивалось, но читалось в том самом, леденящем взгляде. --- Но в тишине их палатки, когда дверной полог опущен, а мир снаружи переставал существовать, эта змеиная опека принимала иные, более нежные формы. Здесь ревность уступала место жадности на прикосновения. Бывали вечера, когда Айвен, закончив с официальными бумагами, оставался за столом с личными записями или просто сидел, разглядывая карту. И тогда Ларгон, уставший от необходимости быть бдительной тенью, позволял себе роскошь полного расслабления. Он не садился на отдельное сиденье. Он опускался на пол, прямо рядом с правым коленом Айвена. А потом, медленно, будто проверяя разрешение, склонялся и укладывал голову Айвену на правое бедро, прямо у самого края стула. Его пепельные волосы рассыпались по темной ткани штанов Айвена. И Айвен… Айвен позволял. Его левая рука продолжала лежать на столе или держать перо. Но правая — та самая, что держала меч и писала Алфавит Бога, — опускалась. Его пальцы медленно, почти механически, начинали водить по волосам Ларгона. Не с нежностью в общепринятом смысле, а с глубокой, усталой привычкой. Он мог гладить его по голове, заплетать тонкую прядь вокруг пальца, просто держать ладонь на его черепе, как будто проверяя его наличие, его тепло, его жизнь. Ларгон замирал. Его глаза закрывались, длинные ресницы отбрасывали тени на бледные щёки. В эти моменты с его лица сходило всё напряжение, вся ледяная маска. Он выглядел почти уязвимым. Почти мирным. Он глубоко, медленно дышал, всем существом впитывая это прикосновение, эту тихую ласку, которая была для него одновременно и доказательством любви, и подтверждением права собственности, и самым сильным успокоительным в мире. Он мог просидеть так часами, не шелохнувшись, будто впав в транс. Айвен же иногда погружался в свои мысли так, что рука замирала. И тогда Ларгон, не открывая глаз, слегка прижимался головой к его ноге — безмолвный, настойчивый намёк. И поглаживания возобновлялись. Это была их самая интимная, самая тихая форма общения. Ни слов, ни поцелуев, ни страсти. Только тяжесть головы на колене и ритмичное движение пальцев в волосах. В этой простоте заключалась вся глубина их связи: охраняемый и охраняющий, солнце и тень, нашедшие в тишине и тактильности ту самую «тишину», которую не мог дать больше никто и ничто в этом мире. И если бы кто-то из тех солдат, трепещущих от взгляда Ларгона, увидел эту сцену, их ужас, возможно, достиг бы апогея. Потому что понять, как одно и то же существо может быть и леденящей душу тенью, и этим почти что домашним котом, жаждущим ласки, — было выше человеческого понимания. Это доказывало лишь одно: они были действительно «не от мира сего». И их законы, их любовь, их потребности были столь же чужды и опасны, как и их сила.