Красноглазый и его тень.

Лира, внучка старой Хелены, не просто мирилась со своей ролью — она наслаждалась ею. В обычной жизни она была скромным, не слишком умелым лекарем, чьи навыки вызывали у опытных воинов скорее снисходительную улыбку. Но у костра, в кругу алтарных братьев и «искровых» оруженосцев, она превращалась в центр внимания. В хранительницу тайн. Её глаза блестели в свете пламени, а слова лились рекой, подогреваемые восторженными и пугливыми взглядами слушателей. — …и бабушка говорила, — тараторила Лира, понижая голос до драматического шёпота, который, тем не менее, был слышен всем вокруг, — что у Заместителя, у Ларгона, сердце бьётся тише, чем у обычного человека. Будто он его нарочно приглушает, чтобы лучше слышать всё вокруг. Или чтобы слышать только Капитана! Слушатели ахали. Кто-то задавал вопрос: — А правда, что Капитан может силой мысли лечить? — Ну, бабушка не говорила «лечить», — поправляла Лира, но тут же, не удержавшись, добавляла: — Но она видела, как он положил руку на раненого коня, тот дрожал, дрожал, а потом встал и пошёл! Будто и не было ничего! Может, и Алфавитом каким… Это была, конечно, ложь. Старая Хелена видела, как Айвен усыпил издыхающего коня из милосердия, но в пересказе внучки это превратилось в чудо исцеления. — А про то, что они не стареют? — подначивал кто-нибудь, и Лира, закусив губу от волнения, начинала самую любимую свою тему. — Бабушка клялась! Говорила, что когда она их впервые видела, они были вот такими же, как сейчас. Лица — ни морщинки. Волосы — ни сединки. А прошло-то… лет двадцать, не меньше! Это сила алтаря, она их… консервирует! Будто они вне времени! Это заявление всегда вызывало самый жаркий спор. Одни кивали, вспоминая, что и правда не помнят их иными. Другие, более трезвые, возражали, что им просто всегда было около тридцати, а время для таких, как они, течёт иначе. Но сама Лира верила в каждое своё слово. Для неё это было не болтовней, а свидетельством. Священной миссией — донести правду о тех, кого она (через бабушку) знала лучше других. Она рассказывала и о мелочах, которые подмечала сама во время своих коротких визитов: — …а ещё у них в палатке пахнет не потом и кожей, как у нас. Там пахнет… старыми книгами, холодным железом и той самой горькой травой, из которой отвар делают. И они сидят так тихо. Даже когда говорят, это больше похоже на мысли вслух. Будто им и слова-то не нужны… Эти бытовые детали ценились больше всего. Они приземляли богов, делали их чуть более понятными, но от этого — ещё более загадочными. Как могут существа, от одного взгляда которых замирает кровь, жить в такой… тихой, почти домашней атмосфере? Лира не осознавала опасности своей болтливости. Для неё это было безобидным делением «интересными фактами». Она не понимала, что каждое её слово — кирпичик в стену обожествления, что её «правдивые рассказы» порождают слухи, которые, уйдя в народ, могут вернуться искажёнными и опасными. Она не видела, как Ларгон, узнав о её вечерних «сеансах», лишь чуть дольше и холоднее задержал на ней взгляд в следующий раз. Для неё они были не Красноглазым и Тенью, а Айвеном и Ларгоном — удивительными, вечными, немного грустными персонажами из бабушкиных рассказов, в центр легенды о которых поставила её саму. И сидя у костра, чувствуя на себе восторженные взгляды, она, наконец, чувствовала себя значимой. Не как плохой лекарь, а как жрица зарождающегося культа. Непреднамеренная, искренняя и потому — вдвойне опасная.