Красноглазый и его тень.

Да. Как бы извращённо, патологично и всепоглощающе это ни выглядело со стороны — для них это была любовь. В том единственном, искривлённом ключе, в котором они могли её понимать и ощущать. Это не оправдывало одержимость, не делало здоровым обладание, но это было той силой, что двигала Ларгоном и которую, пусть и сквозь призму усталости и долга, принимал Айвен. Акт под столом был не просто служением или утолением голода. Это был для Ларгона высшая форма молитвы. И, как у любого верующего после экстатичного соединения с божеством, у него был свой ритуал после. Когда всё затихало, и только тяжёлое, ровное дыхание Айвена нарушало тишину палатки, Ларгон не сразу выходил из-под стола. Он замирал на мгновение, прижавшись щекой к его бедру, слушая, как успокаивается бешеный ритм сердца под тонкой кожей. Потом он медленно отстранялся. Он выходил из темноты в тусклый свет лампы. Его губы были влажными, лицо — отрешённым, но в глазах горело странное, глубокое удовлетворение. Он облизывал губы. Медленно, смакуя, как гурман после изысканного блюда, но вкус был не физический. Он впитывал последние отголоски близости, последнее доказательство того, что произошло. Этот жест был интимнее любого поцелуя на людях — это было замыкание цикла, личное таинство. И затем, всё ещё стоя на коленях, он поднимался выше. Его руки скользили по бёдрам Айвена вверх, к талии, цепляясь за пояс. Он придвигался ближе, пока его лицо не оказывалось на уровне живота Айвена, а потом — его груди. Он смотрел снизу вверх, его синие глаза, теперь мягкие, почти туманные, искали взгляд брата. Айвен обычно в этот момент откладывал перо. Его алые глаза были прикрыты, лицо выражало глубокую, почти болезненную усталость, смешанную с облегчением. Он не смотрел вниз, но его рука опускалась — тяжёлая, тёплая — и ложилась на затылок Ларгона. И тогда Ларгон совершал следующий шаг своего ритуала. Он приподнимался, цепляясь за край стола или за одежду Айвена, и целовал его шею. Не жадно, не страстно, как раньше. А с нежностью, которая в нём была страшнее любой ярости. Его губы касались кожи у основания челюсти, там, где пульсировала артерия. Потом он перемещался ниже, к яремной выемке, оставляя лёгкий, влажный след. Этот поцелуй был меткой. Не собственнической в агрессивном смысле, а… подтверждающей. «Ты мой. Я твой. Это только что было. Это реально». Айвен при этом часто закидывал голову назад, подставляя шею полностью, давая доступ. Его пальцы слабо сжимались в волосах Ларгона. Он не целовал в ответ. Он просто принимал. Принимал эту ласку, эту благодарность, эту странную, больную нежность как плату за ту «тишину», что Ларгон ему только что подарил, и как аванс за ту безопасность, которую Ларгон обеспечит ему до следующего раза. Это был их способ сказать «люблю». Не словами — они были для них пусты и ненадёжны. А плотью, вкусом, прикосновением в самом уязвимом месте. В этом облизывании губ и поцелуе в шею заключалась вся суть их отношений: голод, утоление, благодарность, обладание и та самая, единственно возможная для них форма любви — абсолютная, безоговорочная, стирающая границы между двумя существами, которых мир сделал монстрами, но которые в объятиях друг друга находили что-то, отдалённо напоминающее дом.