Красноглазый и его тень.

Лагерь Ордена Веллеров жил не только тренировками и патрулями. Он жил слухами. И самые сочные, самые жуткие из них вращались, конечно, вокруг двух его неоспоримых центров. «Искровые» рыцари и даже некоторые «алтарные братья» помоложе, в отсутствие официальной идеологии, строили свои представления о мире через эти перешёптывания в казармах, у костров и в курилках. У костра после ужина: — …слышал от конюха, который мимо их палатки поздно шёл? Говорит, звуки из-за полога… странные. Не крики, нет. Тихие. Шёпот, да… прерывистое дыхание. И потом — тишина. Абсолютная. Будто там не люди, а… ну, вы поняли. — Думаешь, они… как люди? — Какие уж там люди! Я тебе больше скажу: Петро, из дозора, клянётся, что видел, как Заместитель ночью по лагерю ходит. Не спит, понимаешь? Ходит, и от него… холодок идёт. Будто он не дышит, а воздух вокруг него сам по себе стынет. И смотрит он не на нас, а на их палатку. Всю ночь, будто страж какой бестелесный. — Может, он и не спит вовсе. Может, ему сон не нужен. Сила алтаря. В оружейной, за чисткой доспехов: — Говорят, если Красноглазый на тебя долго смотрит, можно сойти с ума. Не от страха. А от… знания. Он будто видит все твои косяки, все слабости. И в глазах у него — приговор. Мол, живи пока, балласт, но твой час придёт. — Бред. Он просто капитан. Суровый, да. Но справедливый. — Справедливый? А помнишь, что с тем Синим сделали? Голова… фьють. И кто был исполнителем? Его Тень. И капитан даже не моргнул. Приказал — и всё. Это не справедливость. Это… холодный расчёт. Мы для них — пешки. А пешки имеют свойство ломаться. — Зато мы живём. А те, кто остался с Церковью, гниют или по лесам бегают. — Пока живём. Пока мы им полезны. В курилке, изготавливаемой из старой бочки: — Самое странное — они же не стареют. Лира, та болтушка, права. Я служил в цитадели десять лет назад. Они уже тогда такими были. Ни морщинки. Как будто время над ними не властно. — Может, они и не люди вовсе? Может, алтарь не людей создал, а… что-то другое. Големов каких. Из плоти и крови, но без души. — Без души? А как же… — рыцарь понизил голос, оглянулся, — …а как же то, что между ними творится? Ты же видел, как Заместитель на него смотрит. Это не взгляд солдата на командира. Это… обожание. Больное, до дрожи. Разве у голема может быть такое? — У голема — нет. А у существа, которому дали силу, но забыли дать душу, а потом подсунули вместо неё другого такого же… кто его знает, что может вырасти. Разговор двух сержантов, составляющих ночной график патрулей: — Ставлю Заместителя в патруль вокруг их палатки. Троих наших — на дальний периметр. — Он и так там будет, даже если не поставишь. Он там всегда. — Именно. Так пусть числится в приказе. А то ходит как призрак, своим видом народ пугает. Пусть лучше официально сторожит. — А Капитан? Он хоть иногда выходит. По лагерю пройдётся. Молча. Посмотрит. И уйдёт. И после него будто воздух чище становится, но и… пустее. Странное чувство. — Он как буря, которая прошла стороной. Повеяло мощью, а потом — тишина и облегчение, что тебя не задело. Только вот эта тишина… она тоже давит. Потому что знаешь — буря ещё вернётся. Или её Тень придёт. Шёпот в самом дальнем углу казармы, среди самых молодых и впечатлительных: — Я слышал… что они могут читать мысли. Не всегда. Но когда злятся. Или когда что-то замышляют. Заместитель особенно. Он смотрит на тебя, и ты чувствуешь, будто он в твоей голове копается. Ищет измену или слабость. — Да брось. Если бы он читал мысли, он бы давно половину лагеря вырезал за те байки, что мы тут трещим. — А может, он и читает. И оставляет жить тех, чьи мысли… не опасны. А просто… полны страха и любопытства. Может, ему это нравится. Чувствовать наш страх. Как будто он им питается. Эти разговоры никогда не затихали. Они были нервной системой лагеря, способом осмыслить непостижимое. Через страх, восхищение, суеверия и домыслы обычные люди пытались понять существ, поставивших себя во главе их новой, шаткой реальности. И в этих шёпотах рождался новый фольклор — мрачный, пропитанный благоговейным ужасом, где Айвен и Ларгон были уже не просто капитаном и заместителем, а архетипическими Силами: Неподвижным Судьёй и Его Вечным, Голодным Стражем. И пока они сидели в своей палатке, погружённые в свой собственный, сложный мир тишины и прикосновений, снаружи их миф рос и креп, готовый однажды стать той самой силой, что будет двигать целыми армиями — не из любви или долга, а из слепого, суеверного страха перед двумя вечными, нестареющими духами-покровителями, чья любовь друг к другу была страшнее любой ненависти к врагу.