Красноглазый и его тень.

Ошибка была в предположении, что нужен шпион. Магия тумана была тоньше. Всё, что происходило в его пелене, не стиралось бесследно. Звуки, голоса, даже отголоски сильных эмоций — всё это консервировалось в оставшейся магической субстанции, как вибрации на плёнке. А когда туман под утро, уже обычный, природный, стал рассеиваться у опушки, он прошёл через позицию дальнего дозора. Один из стражей, молодой «искровой» по имени Гарн, стоял на вышке. Он видел, как белая стена накатила на опушку, слышал приглушённый, искажённый душераздирающий крик, а потом, когда туман прошёл сквозь частокол и коснулся его вышки, он услышал обрывки. Не слова, а эмоциональные отпечатки: панический шёпот-мысль Ларгона («Айвен? Где?»), леденящую ярость Айвена, металлический скрежет его силы. И самый чёткий отголосок — мысль-приказ Айвена: «Нет. Не разделяться». Гарн, напуганный до дрожи, спустился с вышки и, пытаясь осмыслить услышанное, поделился с напарником. «Там что-то было… их чуть не разделили… Капитан руку ему чуть не сломал, чтобы не рвался…» Напарник рассказал другу. И пошло-поехало. С каждым пересказом добавлялись детали, рождённые страхом и воображением. Так «эхо тумана» стало «точными показаниями очевидца». --- Версии в лагере множились, как грибы после дождя: — Это лесная сирена! Только не в море, а в чащобе! Заманивает голосом любимых и разрывает, когда жертва подходит! — Врёшь! Это мимик из южных болот! Может форму любую принимать, голос красть! Говорят, церковники таких в подвалах выращивали для шпионажа! — Да ну вас! Это же туманный дьявол! Дух места, что злится, что мы его лес потревожили! Он питается страхом и раздором! Вот и попытался их поссорить! — А может, это сама Церковь наслала? Какое-нибудь древнее чудище из своих крипт, что умеет в мыслях копаться и слабые места находить! — Самое жуткое — что Капитан её убил! Огненным крестом спалил! Слыхали же вой! Но… если убил, почему тогда Заместитель такой злой ходит? И синяк этот… Может, не убил? Может, только ранил, и она сбежала? И самая живучая, страшная версия, рождённая отголоском айвеновой мысли: — А что, если она не одна? Что если она была разведчиком? И теперь, зная, что их можно обмануть и разделить, придёт больше? --- Но самое поразительное, самое тревожное во всей этой истории было иное: ни один из этих слухов не дошёл до Айвена и Ларгона. Ни напрямую, ни через доверенных лиц. Их палатка оставалась островком в бушующем море сплетен. Им докладывали о дисциплине, запасах, передвижениях врага — но ни один офицер, ни один «алтарный брат» не осмелился прийти и сказать: «Капитан, по лагерю ползут слухи о том, что было в тумане. Говорят, вас чуть не разделило нечто, способное подражать голосам». Почему? Из страха. Страха гнева Айвена за то, что ситуацию упустили. Страха ледяного взгляда Ларгона, который теперь, с синяком на руке, казался ещё более непредсказуемым. Из суеверного убеждения, что говорить об этом вслух — значит накликать беду, привлечь внимание той самой твари или её хозяев. А может, из скрытого, неосознанного желания — чтобы эти полубоги, эти столпы их мира, оставались в их глазах непоколебимыми. Признать, что их можно обмануть, напугать, чуть не одолеть — было слишком страшно для тех, кто построил свою новую жизнь на их силе. Таким образом, Айвен и Ларгон оставались в неведении о масштабах паники, которую породил инцидент. Они знали, что слухи есть, но считали их контролируемыми. Они не знали, что лагерь уже вовсю обсуждает их «слабость», уязвимость их связи и строит теории о новых атаках. Они не знали, что между ними и их людьми выросла невидимая стена из страха и невысказанных вопросов. А «эхо тумана» тем временем сделало своё дело. Оно не просто предупредило о новой угрозе. Оно посеяло семя сомнения в самом сердце их маленького царства. И пока два его правителя, замкнувшись в своей палатке, строили планы мести Церкви и охоты на тварь, фундамент их власти потихоньку начал сыпаться — не от вражеских ударов, а от тихого, всё громче звучащего в казармах шёпота: «А что, если они не всесильны?»