Красноглазый и его тень.

Слух появился словно из самого тумана. Никто не видел, как он зародился, но к вечеру о нём знал уже весь лагерь. Он был ужасающе точен. «Слыхали? Ночью (хотя было утро) в лесу на них напало нечто. Из тумана. Обмануло Заместителя голосом Капитана. Чуть не утащило. Но Капитан вывел в воздухе огненный крест, и тварь завизжала так, что уши кровоточили. А Заместитель… ему Капитан руку чуть не сломал, чтобы не рвался в погоню. На эмоциях был. Доверять своим чувствам нельзя, видно, даже ему». Детали были настолько верными, что казалось, рассказчик стоял в трёх шагах. Кто? Лес был пуст. Они никого не видели. Значит, либо у твари был сообщник-наблюдатель, либо… в лагере был шпион. Кто-то, кто знал об инциденте и тут же запустил утечку. --- Айвен, узнав о слухах (а они дошли до него быстро), подошёл к Ларгону в их палатке. Его лицо было каменным, но в алых глазах читалось жёсткое недовольство — и собой, и ситуацией. — Рука, — сказал он коротко. Ларгон молча протянул запястье. На бледной коне ясно проступали четыре тёмно-багровых отпечатка от пальцев и один — от большого пальца на внутренней стороне. Уже сходящий в синяк. — Прости, — произнёс Айвен, и в этом слове не было мягкости, а было холодное признание ошибки. Излишняя сила, проявленная в момент крайней тревоги. Слабость. Ларгон лишь покачал головой. Для него это не было травмой. Это была метка. Доказательство того, что Айвен был там. Что он вытащил его из ловушки. Что он, в ярости и страхе за него, мог быть неосторожным. Этот синяк был ценнее любого знака отличия. И Ларгон не стал его скрывать. Напротив. На следующее утро он вышел из палатки с закатанными до локтя рукавами рубахи. Темно-лиловый, отчётливый отпечаток пальцев красовался на его запястье для всеобщего обозрения. Он нёс его как штандарт, как вызов. Он делал вид, будто ничего не случилось, всё как обычно, но этот синяк кричал громче любых слов. --- Реакция в лагере была мгновенной и яростной. У костра «алтарных братьев»: — Видал? Синяк. Говорят, Капитан сам… — Значит, правда. Всё правда. И тварь, и обман. Боги чуть не пали. — Не «боги». Люди. Со слабостями. Заместитель доверился чувствам — и чуть не поплатился. Капитан доверился ярости — и оставил след. Они… уязвимы. — Это страшнее любой твари. Если у них есть слабое место… В казарме «искровых»: — Руку ему чуть не раздробил, слышал? За то, что повёлся на подделку. Значит, можно их обмануть. Можно разделить. — Молчи, дурак! Если они услышат… этот синяк — не слабость. Это предупреждение. Смотри: Капитан может его покалечить в порыве, и тот даже пикнуть не посмеет. А теперь представь, что он сделает с нами, если решат, что мы — угроза? — Но слух… откуда слух? Кто мог знать? Среди служек и лекарей (Лира, разумеется, в центре): — Ой, бедный Заместитель! Рука вся… Но это же так… романтично! В смысле, Капитан так за него перепугался, что не рассчитал силу! Это же чистая правда! Бабушка говорила, у Капитана, когда дело до Ларгона касается, вся холодность куда-то уходит, остаётся только… сталь. Горячая сталь. — Лира, заткнись! Ты не понимаешь? Кто-то видел. Или… почуял. И тут же всем рассказал. У нас тут нечисто. Тихий разговор двух старых сержантов у оружейных складов: — Шпион. Должен быть. Или не шпион… а что-то похуже. Та тварь умная. Может, она не только голоса крадёт. — В любом случае, игра началась. Они попали в цель. Заместитель доверял нюху, слуху, памяти — и его обвели вокруг пальца. Теперь он будет параноить втройне. А Капитан… он теперь знает, что может навредить сам, если потеряет контроль. Они на нервах. — И весь лагерь на нервах. Потому что если у них сдают нервы, нам всем крышка. Синяк на запястье Ларгона стал самым красноречивым символом в лагере. Он говорил о трёх вещах: 1. Угроза реальна и бьет точечно. 2. Связь между ними — это и сила, и уязвимость. 3. Кто-то среди своих знает слишком много. Ларгон, демонстративно выставляя синяк, делал сразу несколько вещей: бросал вызов шпиону («Я знаю, что ты знаешь»), успокаивал Айвена (принимая его метку как должное) и показывал лагерю, что даже с «слабостью» на руке он остаётся той же неукротимой силой. Но внутри его холодная ярость кипела. Его восприятие, его чувства — его главные инструменты — были скомпрометированы. И теперь ему предстояло не только искать врага вовне, но и гадать, на кого из своих он может по-настоящему положиться, когда даже собственные ощущения могут солгать. А слух, тем временем, уже выплеснулся за пределы лагеря, уносясь в мир, где у Церкви и Синего Раскола наверняка были уши. Игра вскрыла слабость. Теперь противники знали, куда бить в следующий раз.