Красноглазый и его тень.

Церковь, породившая их, теперь была призраком. Её цитадели стояли пустыми, её догмы рассыпались в прах, а её истинная, гнилая суть лежала в пыльных папках. Но мир средневековья, в котором они существовали, был полон иных чудищ — не аллегорических, а самых что ни на есть реальных. Леса кишели вурдалаками и троллями, болота — кикиморами и тварями похуже, а в горных пещерах спали драконы, чей сон был чуток и зол. Магия, хоть и редкая, была такой же частью пейзажа, как дождь или снег. «Синий Раскол» и его туманная тварь были лишь одним, пусть и изощрённым, проявлением этой тёмной, живой стихии, что окружала хлипкие островки человеческой цивилизации. Война Веллеров была не только против людей в рясах, но и против самой этой древней, враждебной тьмы, что теперь, в смутные времена, поднимала голову. --- В личных покоях капитана в лагере (палатка, обтянутая поверх грубого каркаса из брёвен, уже напоминавшая небольшую комнату) стояли две походные койки. Они были поставлены параллельно, в паре шагов друг от друга. Одна — чуть больше, с жестким матрасом, у изголовья которой всегда лежала стопка карт и пергаментов, и курильница с горькими травами. Койка Айвена. Другая — уже, аккуратная, покрытая простым серым одеялом. Койка Ларгона. И она всегда была пуста. Одеяло не помято, подушка не вдавлена. Совершенно стерильная, как экспонат. Потому что Ларгон не спал на ней. Никогда. С того самого дня, как они воссоединились, он обменял её на тепло Айвена. Ночью, когда лагерь затихал, он просто подходил к кровати брата, снимал сапоги и плащ и ложился рядом. Не спрашивая. Это было его право, завоёванное разлукой, кровью и всем, что было между ними. Они не обнимались во сне, как влюблённые. Ларгон ложился на спину, близко к краю, его рука часто оказывалась под подушкой Айвена или просто лежала на его груди, ладонью вниз, ощущая подъём и спад дыхания. Айвен обычно лежал на боку, лицом к Ларгону или спиной, но всегда так, чтобы их тела соприкасались — плечом к плечу, бедром к бедру. Это был не секс, не страсть. Это был контакт. Физическое подтверждение присутствия. Гарантия, что, проснувшись, он будет там. --- Слухи об этом среди рыцарей ходили самые фантастические: — Говорят, у Заместителя в палатке своя койка есть, но он на ней никогда не спит. Стоит рядом и смотрит на спящего Капитана. Всю ночь. Будто страж. — Не стойт он! Он просто… не спит. Вообще. Мой кузен в их отряде, он клянётся, что видел: свет в палатке гас, а через час Ларгон выходил и шёл проверять периметр. Будто ему и двух часов хватает. — Да ну, бред. Все спят. Может, он просто чутко спит. А койка пустая, потому что… ну, он же Заместитель. Может, у него дел по горло, и он в своей палатке бумаги пишет? (Эта версия не пользовалась популярностью). — Я слышал самое жуткое, — понижал голос рассказчик, — что он не просто не спит. Он охраняет сны Капитана. У Капитана, слышь, сны тяжёлые, от того меча. Так вот, Ларгон их… ест. Берёт на себя. Поэтому тот хоть как-то отдыхает, а Заместитель с каждым днём всё тише и холоднее становится. Он свой покой на его обменял. Наиболее наблюдательные (те же Леон или Мириэль) могли бы заметить, что Ларгон действительно спит — коротко, урывками, и всегда рядом с Айвеном. Но миф был краше правды. И образ Тени, что никогда не спит, идеально вписывался в легенду о вечном, бдительном страже. Для Ларгона же этот ритуал был всем. Пустая койка была символом отказа от иллюзии раздельности. Лежать рядом с Айвеном, чувствовать его тепло, его дыхание, даже его кошмары (которые действительно иногда заставляли того вздрагивать, и тогда Ларгон клал руку ему на лоб, успокаивая) — это была его форма обладания и служения. Это была его нормальность. В мире, где всё было враждебно или непрочно, это — твёрдое тело брата рядом в темноте — была единственной несомненной истиной. И ради этого он готов был, чтобы весь лагерь считал его неспящим демоном. Лишь бы эта истина оставалась нерушимой.