Красноглазый и его тень.

В лагере, несмотря на суровость быта и близость войны, жизнь кипела. А вместе с ней — и солдатские разговоры. И самой сочной темой последних дней стала девица Элис. Дочь местного лесника, прибившаяся к обозу месяц назад после того, как её хутор сожгли бандиты. Она помогала в лазарете, и быстро прославилась не столько умением (которое было посредственным), сколько красотой. Золотые волосы, большие голубые глаза, фигура, которую даже грубая одежда не могла скрыть. Для армии, состоящей в основном из мужчин, она стала живым воплощением всего, о чём они тосковали в долгих походах. И Элис, как выяснилось, была не просто красива. Она была смела. Или глупа. Или то и другое сразу. Потому что её восхищение, которое сначала было обращено ко всем героям-освободителям, очень быстро сфокусировалось на одной фигуре — на Капитане. Она не скрывала этого. Глаза её загорались, когда он проходил мимо. Она подбирала моменты, чтобы поднести ему воду или передать донесение, касаясь его пальцев чуть дольше необходимого. На импровизированных вечерних посиделках у костра её звонкий голосок всегда выделял истории о подвигах «нашего Капитана». И рыцарям это, разумеется, нравилось. Это давало пищу для их собственных, грубых и тоскливых фантазий. У костра, за кружкой забродившего мёда: — Видал, как она на него пялится? Будто на святого в алтаре. Только вот святой-то наш… не из тех, что в безбрачии. — Ха! Представляю, как она ему воду подаёт, а сама вся трясётся. Жалко, Капитан-то — глыба. Небось, даже не замечает. — Как же не замечает! Видел я, в прошлый раз он на неё глянул, когда та песню затянула. Не долго, но глянул. Мужик ведь, в конце концов, хоть и Красноглазый. — Может, и согрешит? В походе-то чего только не бывает. А девица-то просится… — следовал похабный смешок и нецензурная шутка о том, как «ледяной капитан мог бы растопить лёд в другом месте». — Тише, чёрт возьми! Если Тень услышит… вы же знаете, как он на всё, что к Капитану липнет, смотрит. — Да он её и не видит, эту Элис. Для него она — как мушка. Пока не жужжит слишком близко. Но они ошибались. Ларгон видел. И не просто видел. Это начало разъедать его изнутри с новой, отвратительной силой. Для него мир был прост: есть Солнце — Айвен. И есть Тьма — он сам, необходимая, поглощающая всё лишнее, чтобы свету было куда падать. В этой картине не было места для моли — наглой, яркой, трепыхающейся вокруг пламени. Каждый её взгляд, каждую её попытку приблизиться он регистрировал с леденящей точностью. Его ревность, всегда тлеющая, вспыхнула новым, кислотным огнём. Раньше угрозы были внешние: клинки, магия, приказы о разлуке. Это было понятно. Это можно было сломать, убить, проигнорировать. Но эта… эта глупость. Эта наивная, человеческая влюблённость. Она была неопасной. Смешной, даже. И от этого — ещё более невыносимой. Потому что она была осквернением. Попыткой наложить на Айвена обычные, пошлые, человеческие шаблоны. Видеть в нём не Капитана, не Первенца, не его Айвушку, а просто… мужчину. Которого можно желать. Ларгон не мог это отпустить. Его разум лихорадочно искал способы устранить это. Но как? Убить её? Слишком явно, вызовет вопросы, расстроит Айвена (который, хоть и не обращал внимания, но мог счесть это неоправданной жестокостью). Запугать? Она была слишком глупа, чтобы понять настоящую опасность. Приказать ей уйти? На каком основании? Он стал ещё тише. Ещё холоднее. Его синие глаза, и без того ледяные, теперь, когда он смотрел на Элис (а он смотрел на неё каждый раз, когда та была в поле зрения), становились абсолютно пустыми, будто он уже видел её мёртвой и размышлял лишь о способе утилизации. И он начал мешать. Неявно. Если Элис направлялась к Айвену с кружкой, Ларгон «случайно» оказывался на пути, принимая её ношу с безразличным «Я передам». Если она искала глазами капитана в толпе, Ларгон вставал так, чтобы заслонить его собой. Если на вечернем собрании её взгляд слишком прилипал к Айвену, Ларгон делал едва заметное движение — поправлял плащ, кашлял, — и Айвен, по привычке, поворачивался к нему, отворачиваясь от неё. Он не говорил ни слова Айвену об этом. Это была его война. Война Тьмы против назойливой, ничтожной Моли, осмелившейся подумать, что она имеет право на частичку его Солнца. И он был намерен вести её до победного конца, даже если эта победа будет заключаться лишь в том, чтобы эта глупая девчонка наконец-то поняла, что между ней и объектом её вожделения стоит не просто человек, а непросветная, вечная Тень, которая ничего и никого не пропустит. А рыцарские похабные шутки тем временем текли рекой, даже не подозревая, что их невинные фантазии питают самое настоящее, смертоносное безумие того, кто стоит за спиной их командира, и для кого сама мысль о том, что Айвен может быть для кого-то просто «мужчиной», является худшим из кощунств.