Красноглазый и его тень.

Слухи в лагере достигли нового, почти комичного накала. Теперь темой номер один была не война, не боги-соседи и даже не ужасы подвала, а девочка-Эльх и Заместитель. — Видали?! Она к нему прилипла! Буквально! Как репей! — А он стоит, как истукан, трясёт ногой, а она висит! Будто котёнок на занавеске! — И Капитан! Капитан-то увидел и улыбнулся! Я видел! Он отвернулся, но плечи дёргались! — А взгляд Заместителя на него… о, матерь… это был взгляд предательства в чистом виде. Будто Капитан лично подослал к нему эту липучку. — И он сказал: «Да Господь Всевышний, уберите это от меня!» — рыцарь, пересказывавший это, закатывал глаза, изображая ледяное отчаяние Ларгона. — А сам ногой трясёт, как будто хочет стряхнуть росу, а не ребёнка! Всё началось с того, что любопытная Элеонора, которой быстро наскучили безопасные игры в отведённом для детей уголке, снова ускользнула от Кэлена. На этот раз её целью стал сам Ларгон. Возможно, его абсолютная, леденящая неподвижность показалась ей интересным вызовом. Она подбежала сзади и обвила его ногу выше колена своими тонкими, но удивительно цепкими ручками и ножками, прижавшись щекой к холодной коже его сапога. Ларгон, погружённый в наблюдение за периметром, вздрогнул. Это было редкое, почти незаметное движение. Его система доверия и допустимого касания была предельно проста: Айвен. Всё. Никаких исключений. Дети, особенно незнакомые, липкие и шумные, были за гранью понимания. Это не было ненавистью. Это было непониманием, смешанным с глубоким дискомфортом. Он попытался аккуратно убрать ногу. Дёрнул. Девочка повисла, как гиря. Он потряс ногой в воздухе — несильно, но достаточно, чтобы любой нормальный ребёнок испугался и отпустил. Элеонора лишь звонко рассмеялась, восприняв это как новую игру. Именно в этот момент Айвен, закончив разговор с кузнецом, обернулся. Его взгляд скользнул по сцене: его безупречный, смертоносный Заместитель, трясущий ногой с висящим на ней маленьким зелёноглазым существом. Уголок губ Айвена дрогнул. Он быстро отвернулся, но сдержанный, тихий звук, похожий на подавленный хих, вырвался у него. Его плечи слегка вздрогнули. Ларгон это увидел. Или почувствовал. Его голова резко повернулась к Айвену. Синие глаза метнули в брата взгляд, в котором было всё: немое обвинение, вопрошание «ты видишь это?» и чистейшее «предатель». Айвен, поймав этот взгляд, мгновенно сделал лицо абсолютно невозмутимым и продолжил разговор с кузнецом, будто ничего не происходило. Эта наигранная невинность взбесила Ларгона больше, чем сама девочка. Раздражение, редкое и острое, вспыхнуло в нём. Он потряс ногой интенсивнее, уже не пытаясь быть осторожным. — Да Господь Всевышний, — его голос прозвучал с непривычной для всех резкостью, хотя и остался тихим, — уберите это от меня. Пришлось вмешаться двум ошеломлённым рыцарям. Они, с трудом сдерживая смех, почтительно, но настойчиво отцепили хихикающую Элеонору от ноги Заместителя и унесли её прочь, получая на прощание ледяной, обещающий расплату взгляд. Позже, в их палатке, Ларгон ворчал. Негромко, скорее для вида, расхаживая взад-вперёд. — …прилипла, как пиявка. И этот идиотский смешок. Ты видел? Видел, конечно. Предатель. Айвен сидел, чистя свой фиолетовый клинок, и на его лице играла та самая, редкая, почти неуловимая улыбка. — Да ну, не дуйся, — сказал он наконец, голос его был спокоен, но в нём звучала тёплая нота. — Я просто пошутил. Ты же знаешь, я всегда на твоей стороне. Даже против… липучих лесных духов. Ларгон остановился, посмотрел на него. В его глазах не было настоящей обиды. Была та самая, знакомая только им двоим, претензия понарошку. Ритуал. Айвен позволил себе посмеяться над ним (что было неслыханно), и теперь Ларгон должен был показать, что это замечено и формально не одобрено. Но граница «обиды» никогда не была бы пересечена. Сердиться на Айвена Ларгон не умел с рождения. Это было так же невозможно, как сердиться на собственное сердцебиение. Он фыркнул, сел рядом и взял свою точилку, принимаясь за свой клинок. Инцидент был исчерпан. Но слухи в лагере гудели ещё несколько дней, обрастая новыми подробностями. А маленькая Элеонора, получившая от Кэлена строгий выговор, теперь смотрела на Ларгона издалека, но с тем же обожанием. Для неё он был не страшной Тенью, а большой, молчаливой горой, с которой можно играть в догонялки (если очень быстро бежать). И этот абсурдный образ, пусть и вызывавший у Ларгона тихий ужас, стал ещё одной странной, живой деталью в мрачной легенде об Ордене Веллеров — месте, где даже у вечной, ледяной Тени может появиться свой собственный, назойливый, липкий талисман в виде ребёнка-эльха.