Красноглазый и его тень.

Среди спасённых из подземного ада выделялась одна. Маленькая девочка-Эльх. По меркам её долгоживущей расы, для которой детство длится столетия, ей было всего тридцать лет — совсем ребёнок. Её звали Элеонора. Она не умела говорить на человеческих языках, лишь тихо щебетала на своём, мелодичном, как шёпот леса. Но её глаза, огромные, цвета весенней листвы, говорили сами за себя. В них не было того мёртвого ужаса, что застыл во взглядах других. Было дикое, неукротимое любопытство и странная, нелогичная доброта, будто зло, через которое она прошла, не смогло коснуться её души. За детьми присматривал один из «алтарных братьев», самый мягкий из них, Кэлен. Он и сам был молод и травмирован, и находил в этой заботе отдушину. Но уследить за Элеонорой было невозможно. Она была как солнечный зайчик — мелькнёт в одном конце лагеря, и вот уже её видят у коновязи, заворожённо наблюдающей за лошадьми, или в кузнице, пугая кузнеца внезапным появлением из-под верстака. А однажды она врезалась в Ларгона. Это произошло на плацу, где Айвен отдавал указания группе старших сержантов перед вылазкой. Он стоял в центре, его голос был ровным и чётким, плащ развевался на ветру. Его было видно. Его было слышно. Его присутствие было осязаемым — магнитным полем воли и силы. Ларгон, как всегда, был его тенью. Стоял в двух шагах позади и слева, абсолютно неподвижный, сливаясь с тенью от высокой стены склада. Он не издавал ни звука. Не дышал громко. Не шевелился. Он был частью ландшафта — опасной, невидимой частью. Элеонора бежала куда-то, увлечённая полёт стрекозы. Она, с её тонкими эльфийскими чувствами, вероятно, ощущала мощную ауру Айвена, но для неё это было как большое, тёплое, громкое дерево. А Ларгон… Ларгон был дырой в реальности. Тишиной в шуме. Там, где должен был быть человек, был просто вакуум. И она врезалась в него. Лбом прямо в его колено (он был намного выше). Она отскочила, села на землю, моргнула своими огромными зелёными глазами и уставилась вверх, прямо в лицо Ларгона, которое медленно склонилось, чтобы посмотреть на неё. И Ларгон… увидел. Он увидел не просто ребёнка. Он увидел эхо. В овале её лица, в разлете больших ушей, в самой дерзкой искорке любопытства в зелёных глазах — он увидел ту самую девушку-Эльх, что когда-то служила в их ордене, до падения Церкви. Ту самую своевольную, сильную, с таким же неуёмным любопытством к миру, с той же лёгкостью, с какой она нарушала устав и заводила друзей среди самых суровых воинов. Та Эльха погибла в бою много лет назад, защищая тыл отряда Айвена. И Ларгон помнил её. Он помнил, как она однажды принесла ему странный лесной цветок, просто так, потому что «он был тихий и, наверное, грустный». Он тогда даже не вздрогнул, просто смотрел, пока цветок не увял у неё в руке. И теперь это эхо, этот призрак, сидел перед ним в виде испачканной в пыли, удивлённой девочки. Ларгон не двинулся. Не нахмурился. Он просто смотрел. Его синие, обычно пустые или ледяные глаза, смягчились на долю секунды — не в нежность, а в узнавание. В странную, щемящую боль от призрака прошлого, встающего из ада, в который он сам только что заглянул. Элеонора, не чувствуя исходящей от него смертельной опасности (дети и безумцы иногда обладают этой привилегией), не заплакала. Она потёрла лоб, потом улыбнулась ему — беззубой, сияющей улыбкой. И что-то щебетнула на своём языке, указывая на улетающую стрекозу. Кэлен, заметив пропажу, в ужасе бросился к ним, уже готовый броситься между девочкой и Заместителем, но замер, увидев сцену: Ларгон, неподвижный великан, и маленькая Эльх, сидящая у его ног и что-то оживлённо ему рассказывающая. Айвен, закончив отдавать приказ, обернулся. Его алые глаза скользнули по девочке, потом перешли на Ларгона. Он ничего не сказал. Но в его взгляде мелькнуло то же самое понимание. Он тоже помнил ту девушку-Эльх. Ларгон, наконец, нарушил неподвижность. Он не наклонился. Он просто очень медленно, будто двигаясь сквозь воду, кивнул девочке. Один раз. Потом посмотрел на Кэлена, и его взгляд снова стал ледяным — приказ убрать ребёнка с пути. Но в тот миг, когда Элеонора с визгом радости (будто получив одобрение от самой горы) позволила Кэлену увести себя, Ларгон почувствовал что-то странное. Не привязанность. Не нежность. Нечто иное — признание хрупкости. Эта девочка, это эхо прошлого, выжила в том аду. И теперь бегала по его лагерю. И врезалась в него. И мир не рухнул. Это был крошечный, абсурдный луч света, пробившийся сквозь броню вечной тьмы и ярости. И он, как и браслет на его запястье, напоминал о том, что даже в мире, полном фабрик смерти и предательства, есть вещи, которые стоит защищать. Не из жалости. А потому что их уничтожение делает сам мир невыносимым даже для таких, как он. И, возможно, особенно — для таких, как он.