Старообрядцы особого назначения

Токио, парк Ёёги. Сентябрь 2018 года, 18:34. Солнце уже почти село, но небо на западе ещё горело оранжево-розовым заревом. В парке было тихо и пустынно — только где-то вдалеке лаяла собака да шуршали листья под ногами редких прохожих. Воздух, влажный после недавнего дождя, пах травой, землёй и чем-то ещё, неуловимо осенним. Климент шёл по главной аллее, заложив руки за спину, и чувствовал себя абсолютно счастливым. Во-первых, потому что Тадеуш наконец-то отстал. Ушёл домой, ворча что-то про «безответственных элементов» и «потерю времени». Во-вторых, потому что погода была идеальной для прогулок. В-третьих, потому что в кармане у него лежала недоеденная пачка печенья, а в мыслях — грандиозные планы на вечер. На нём был его любимый аутфит: чёрные шорты, настолько короткие, что даже Тадеуш при виде их однажды поперхнулся чаем; высокие белые гольфы с рюшечками, которые он нашёл в каком-то винтажном магазине и которые, по его мнению, делали его ноги «просто божественными»; огромное худи с принтом карты Европы и надписью «Hearts of Iron IV — I survived Operation Barbarossa» (Тадеуш до сих пор не понимал, шутит Климент или реально гордится этим достижением); и, конечно, круглая шапочка, из-под которой во все стороны торчали непослушные кудри. В зубах — незажжённая сигара (курить он бросил, но имидж требовал жертв). — Эх, хорошо, — пробормотал он, пиная камешек. — Тадек ушёл, никто не дёргает, можно спокойно пошляться по парку, пофлиртовать с местными бабушками, рассказать какой-нибудь впечатлительной японской школьнице про ужасы коллективизации... Хотя нет, школьницы сейчас уже не те. Им подавай аниме, а не исторические анекдоты. Он свернул на боковую аллею, которая вела к небольшому пруду. Здесь было совсем тихо. Ни бегунов, ни велосипедистов, ни даже мамаш с колясками. Только высокие старые деревья, чьи ветви переплетались над головой, создавая зелёный тоннель, и тишина, нарушаемая лишь стрекотом цикад. — Красота, — вздохнул Климент, выдыхая сигарный дым (воображаемый, потому что сигара была незажжённой, но это мелочи). — Прямо как в том аниме про самураев, которое я смотрел... забыл название... где все такие серьёзные и много убивают. Он вышел к пруду и замер. На скамейке, стоящей прямо у воды, спиной к нему, сидел человек. Климент, как опытный наблюдатель (ну, как он сам себя считал), сразу включил режим сканирования. Фигура незнакомца была... странной. И одновременно притягательной. Он сидел, откинувшись на спинку скамейки, и смотрел на воду. Издалека было видно, что у него стройное, жилистое телосложение. Одет он был в просторную белую одежду — что-то вроде мантии или длинной рубахи, с закатанными рукавами. Бедра обтягивали белые штаны, а на ногах — обычные, даже какие-то крестьянские туфли. Но главное — волосы. Бледно-голубые. Они были собраны в два небольших пучка по бокам головы, что придавало ему вид одновременно воинственный и... какой-то домашний, что ли. — Ого, — прошептал Климент, останавливаясь за деревом, чтобы его не заметили. — Ничего себе экземпляр. Это что, косплеер? Самурай какой-то? Или просто местный чудак, который решил, что он в «Сказании о Гэндзи» живёт? Он прищурился, вглядываясь. Лица незнакомца было не разглядеть — тот сидел вполоборота. Но силуэт, поза, одежда... Что-то в этом было такое, от чего у Климента внутри зашевелилось любопытство. — Ладно, — решил он, — надо подойти поближе. Вдруг это какой-нибудь местный бомж, которого можно развести на интересную историю? Или, наоборот, богатенький, который спрятался от всех? А вдруг он вообще из наших? Из старообрядцев? Хотя нет, старообрядцы так не одеваются. Они более... мрачные. Климент бесшумно (как он думал) двинулся в обход, чтобы зайти сбоку и рассмотреть незнакомца получше. Он старался ступать осторожно, как учили в Хабаровске, но кеды предательски шуршали по гравию. — Чёрт, — выругался он про себя, — надо было кроссовки надевать, а не эти... гольфы с рюшечками. В них никакой скрытности. Но незнакомец, казалось, ничего не слышал. Он сидел неподвижно, как статуя. Климент обогнул пруд и наконец увидел его лицо. И чуть не сел на землю. Потому что лицо было... невероятным. Тонкие, почти аристократические черты. Кожа бледная, но не болезненно, а как-то... фарфорово. Губы — чётко очерченные, чуть приоткрытые. Нос прямой, красивый. И глаза. Глаза, которые в сумерках казались голубыми, прозрачными, как вода в горном озере. А под глазами — две тонкие линии, похожие на молнии, расходящиеся вниз. Они были едва заметны, но при определённом освещении начинали светиться каким-то внутренним светом. — Ни хрена себе, — выдохнул Климент, забыв о всякой осторожности. — Это же... это же просто картинка. Модель? Актер? Или... или кто? Незнакомец смотрел на воду, не замечая его. И Климент, пользуясь моментом, начал разглядывать его уже без стеснения. — Одет как... как фермер, честное слово. — Он хихикнул про себя. — Эта белая роба — ну вылитый колхозник. Правда, колхозники обычно в телогрейках ходят, а не в таком... хипстерском прикиде. Но суть та же. Сидит на лавочке, смотрит на природу. Может, у него там коровы пасутся за прудом? Или он рис выращивает? Климент представил этого красавчика с вилами наперевес и чуть не расхохотался вслух. — Точно, фермер. Колхозан. Может, даже передовой колхозник, ударник труда. Сейчас встанет, достанет баян и заиграет «Калинку». А я ему подпою. Его фантазия разыгралась не на шутку. Он уже видел, как этот беловолосый красавец в белых одеждах машет косой на поле, как он доит корову, как он пьёт парное молоко из крынки. Картина была настолько абсурдной, что Климент закусил губу, чтобы не заржать. — Фермер, — прошептал он, смакуя это слово. — Простой японский фермер. Сидит, отдыхает после трудового дня. Может, у него мозоли на руках? Надо проверить. Он перевёл взгляд на руки незнакомца. Руки лежали на коленях, расслабленные, длинные пальцы чуть согнуты. Даже в сумерках было видно, что они сильные, с выступающими венами — такие руки бывают у людей, привыкших к физическому труду. Или к оружию. — А пальцы-то какие! — восхитился Климент. — Длинные, тонкие. Такими пальцами только на баяне играть или... ну, или коров доить. Точно, фермер! Сомнений нет! Он уже собирался выйти из кустов и подойти к незнакомцу, чтобы завести разговор «по душам» — расспросить про урожай, про надои, про то, как ему живётся в эпоху развитого капитализма. Но что-то его остановило. Какая-то мелкая, незаметная деталь. Линии под глазами. Они были не татуировкой. Они двигались. Совсем чуть-чуть, едва заметно, но двигались — пульсировали в такт дыханию. — Что за... — нахмурился Климент. — Оптика? Или у него там молнии под кожей? Он протёр глаза, решив, что ему показалось. Но линии продолжали слабо мерцать, и от этого мерцания по спине Климента пробежал холодок. — Странный фермер, — пробормотал он. — Очень странный. Может, он не совсем фермер? Может, он косплеит какого-нибудь персонажа из аниме? Есть же такое — «Самурай-колхозник». Или «Фермер-убийца». В Японии и не такое бывает. Он усмехнулся своей шутке, но смех вышел нервным. Что-то было не так. Этот парень... он был слишком красив. Слишком правильный. Слишком... нездешний. И эта аура вокруг него — Климент чувствовал её даже на расстоянии. Что-то мощное, древнее, пугающее. — Да ладно, — успокоил он себя. — Просто вечер, сумерки, воображение разыгралось. Сейчас я подойду, поздороваюсь, и окажется, что это обычный хипстер, который работает в IT и просто так вырядился. Климент глубоко вздохнул, поправил гольфы, одёрнул худи и, приняв самое беззаботное выражение лица, на которое был способен, шагнул из кустов на аллею. — Вечер добрый, товарищ! — бодро начал он по-русски, но тут же спохватился и перешёл на японский: — Конбанва! Красивый вечер, не правда ли? Незнакомец медленно, очень медленно, повернул голову. И посмотрел прямо на него. Этот взгляд был как удар током. Голубые глаза, прозрачные и холодные, смотрели сквозь Климента, изучая, оценивая, взвешивая. Казалось, они видят не только его внешность, но и каждую его мысль, каждую тайну, каждый страх. Климент замер, как кролик перед удавом. — Ты, — сказал незнакомец. Голос у него был низкий, с лёгкой хрипотцой, и от него по спине побежали мурашки. — Ты долго стоял за деревом. И много думал. О фермерах. — Я... — Климент сглотнул. — Я просто... вы сидели так красиво... я подумал... вы фермер? У вас, наверное, хозяйство большое? Коровы, овцы... рис? Незнакомец чуть наклонил голову, и на его губах появилась странная улыбка — одновременно опасная и... заинтересованная. — Фермер, — повторил он. — Давно меня так не называли. Он медленно поднялся со скамейки. И тут Климент понял, что этот «фермер» выше его почти на голову. И что под этой простой белой одеждой скрывается тело, которое может двигаться быстрее, чем глаз успевает уследить. Климент стоял, прижавшись спиной к дереву, и чувствовал, как его знаменитая самоуверенность утекает сквозь пальцы быстрее, чем вода сквозь сито. Кашимо возвышался над ним — всего на полголовы, но казалось, что на целую вечность. Белые волосы, собранные в эти дурацкие пучки, сейчас выглядели не смешно, а пугающе. Голубые глаза с вертикальными зрачками (когда они успели стать вертикальными?!) смотрели с холодным любопытством. А линии под глазами — те самые, которые Климент принял за тату — пульсировали слабым голубоватым светом. — Я не фермер, — повторил Кашимо, и в его голосе послышались нотки, от которых у Климента зашевелились волосы на затылке. — Меня зовут Кашимо. Хадзимэ Кашимо. Мир вокруг словно замер. Цикады перестали стрекотать. Ветер стих. Даже вода в пруду, казалось, перестала плескаться. Климент почувствовал, как его желудок совершает кульбит, достойный олимпийского гимнаста. Кашимо. Хадзимэ Кашимо. Это имя он слышал впервые не на какой-то там пьяной вечеринке в общежитии. Не в случайном разговоре с Тадеушем о местных достопримечательностях. Это имя вбивали в их головы в Хабаровске, на спецкурсе по истории магических угроз, с особой жестокостью. Он вспомнил тот день, словно это было вчера. Хабаровск, 2016 год. Подземный учебный центр. Сухой, как вобла, старик-преподаватель, которого все звали просто «Дед», водил указкой по огромной карте Японии, разложенной на столе. — Запомните, щенки, — скрипел он, поправляя очки с толстенными линзами, — есть враги, с которыми можно договориться. Есть враги, которых можно перехитрить. Есть враги, которых можно убить. И есть — Хадзимэ Кашимо. Климент, тогда ещё лопоухий курсант с вечно торчащими кудрями, поднял руку: — А чем он знаменит, товарищ полковник? Дед посмотрел на него так, будто перед ним был не курсант, а говорящий таракан. — Чем знаменит? Он, мать твою, Бог Молнии. Семнадцатый век, Япония, период Эдо. Кашимо был сильнейшим магом своего времени. Он один вышел против армии, и армия разбежалась. Он искал достойного противника, но не нашёл. Умер от скуки, представляешь? От скуки! — Дед стукнул указкой по столу. — Он не просто маг, он легенда. И если ты, идиот, когда-нибудь встретишь его — сразу падай на колени и молись. Потому что бежать бесполезно. Прятаться бесполезно. Ты просто умрёшь. Быстро или медленно — зависит от его настроения. Климент тогда хмыкнул и подумал: «Ну да, легенда, миф, сто лет как в могиле». Он даже пошутил про себя, что встреться ему этот Кашимо, он бы его точно перехитрил. Уболтал бы. Продал бы ему партию гнилых апельсинов. И вот теперь этот самый Кашимо стоял перед ним, живой, тёплый, пахнущий озоном и почему-то свежескошенной травой. Климент судорожно сглотнул. В голове пронеслась вся информация, которую он когда-либо слышал об этом человеке. Четыреста лет назад. Тысячи убитых магов. Власть над молниями. Непобедимый. Бессмертный. И вдруг — ещё одна мысль, как молния (ирония!) пронзила сознание. Андрей Штольц. Его духовный кумир. Легенда русского Ордена. Тот самый Штольц, который в 1787 году отправился в Японию и... встретил Кашимо. Климент вспомнил все детали, которые учил наизусть. Записки Штольца, которые хранились в архивах как величайшая драгоценность. Как Штольц, сильнейший маг своего времени, любимец Екатерины, гроза кавказских колдунов, вышел против Кашимо в ночном Токио. Как он попытался атаковать, и как Кашимо одним пальцем отбросил его, даже не напрягаясь. «Я не трус, — писал Штольц в своём дневнике. — Но той ночью я понял, что такое настоящий страх. Не перед смертью — перед бессилием. Он был... как стихия. Как цунами. Как удар молнии. Я ничего не мог сделать. И он просто отпустил меня. Сказал, что я не интересен. Что он ждёт другого. Сукуну. И я ушёл, униженный, раздавленный, но живой». Климент всегда восхищался Штольцем. Ровнялся на него. Хотел быть таким же смелым, хитрым, удачливым. Штольц для него был идеалом — человек, который выжил там, где гибли лучшие, который смог заглянуть в глаза самому Кашимо и остаться в живых. И вот теперь он сам, Климент, стоял перед этим же самым чудовищем. В шортах с рюшечками. С незажжённой сигарой в зубах. И с остатками печенья в кармане. Кашимо смотрел на него, и в его глазах читалось... наслаждение. — Ты знаешь это имя, — сказал он не спрашивая, утверждая. — Я вижу по твоим глазам. Ты боишься. Правильно делаешь. Климент хотел что-то сказать, но горло перехватило. Он только кивнул, чувствуя, как предательски дрожат колени. Кашимо усмехнулся. Усмешка была не злая — скорее... понимающая. — Расслабься, — сказал он, чуть отстраняясь, но всё ещё удерживая Климента за подбородок. — Я не убиваю просто так. И уж точно не трачу время на тех, кто меня не интересует. — А я... интересую? — пискнул Климент, сам поражаясь собственной наглости. Кашимо посмотрел на него долгим, внимательным взглядом. Потом отпустил подбородок и провёл пальцем по его щеке — медленно, почти ласково. — Ты назвал меня фермером, — сказал он. — Знаешь, сколько лет никто не осмеливался называть меня фермером? — Много? — предположил Климент, чувствуя, как от этого прикосновения по телу разливается жар. — Очень много. — Кашимо убрал руку и сложил их на груди. — И ты забавно пахнешь. Не так, как местные. И не так, как те... маги, которых я встречал раньше. Ты другой. — Я поляк, — ляпнул Климент. — поляк, — повторил Кашимо, и его глаза странно блеснули. — Интересно. Я знал одного русского полунемца. Давно. Очень давно. — Андрей Штольц, — выдохнул Климент, не успев прикусить язык. Кашимо замер. Его лицо на мгновение стало непроницаемым, а потом он... расхохотался. Смех был громким, раскатистым, эхом разнёсся по пустому парку. Птицы с криками взлетели с деревьев. Даже цикады, кажется, притихли от неожиданности. — Штольц! — воскликнул Кашимо, отсмеявшись. — Этот наглый мальчишка! Он тоже пытался со мной драться. Думал, что его крест и его молитва что-то значат. — Он покачал головой, и в его глазах появилось что-то похожее на уважение. — Храбрый. Глупый. Но храбрый. Я мог убить его. Но он был... забавен. Как ты. Климент почувствовал, как от этих слов по спине пробежал холодок. И одновременно — странное тепло. — Он жив? — спросил он. — Умер, — коротко ответил Кашимо. — Давно. Своей смертью. Я не трогал его. Он оказался достаточно умён, чтобы больше не искать встречи. Он снова посмотрел на Климента, и в его взгляде появилось что-то новое — любопытство пополам с предвкушением. — А ты, маленький польский клоун, — сказал он, — ты тоже будешь искать со мной встречи? Или хватит ума бежать и не оглядываться? Климент открыл рот, чтобы ответить, но не знал, что сказать. Инстинкт самосохранения кричал: «Беги!». Любопытство шептало: «Останься!». А где-то глубоко внутри просыпалось что-то третье, чему он пока боялся дать имя. Кашимо ждал. Усмешка не сходила с его лица. — Я... — наконец выдавил Климент. — Я, наверное, сначала схожу за сгущёнкой. А потом подумаю. Кашимо удивлённо поднял бровь. — Сгущёнка? — Это... это такое молоко сгущённое. Сладкое. Вкусное. — Климент почувствовал, что начинает нести чушь, но остановиться не мог. — Вы, фермеры, должны любить молочные продукты. Вот я и подумал... — Я не фермер, — перебил Кашимо, но без злости. — Но молоко люблю. — Он помолчал. — Ладно. Иди за своей сгущёнкой. Завтра. В это же время. Здесь. И если не придёшь... Он не закончил. Не нужно было. Климент кивнул, развернулся и, стараясь не бежать, двинулся прочь. Он чувствовал спиной взгляд Кашимо — тяжёлый, пронизывающий, но почему-то не страшный. Когда он скрылся за поворотом аллеи, то позволил себе выдохнуть и прислониться к дереву. Ноги дрожали, сердце колотилось где-то в горле, а в голове крутилась одна и та же мысль: — Штольц... пацаны, я встретил того, кто видел Штольца. Того, кто мог убить моего кумира. И он... он назвал меня забавным. Он не знал, радоваться этому или ужасаться. Однако Климент не успел даже пискнуть. Кашимо двигался быстрее мысли — одно мгновение он стоял в трёх метрах, а в следующее уже нависал сверху, прижимая щуплое тело к мягкому мху. Спина Климента врезалась в лесную подстилку, кудри рассыпались по опавшим листьям, а в глаза ударило закатное небо, наполовину закрытое силуэтом беловолосого Бога Молнии. — Ты... ты чего? — выдавил Климент, пытаясь вырваться. Но руки Кашимо, эти жилистые, перевязанные бинтами предплечья, держали его мёртвой хваткой. Четыреста лет тренировок, боёв и убийств против сорока лет жизни, большая часть которых прошла в кабинетах и на лекциях. Исход был предрешён. — Ты пахнешь, — сказал Кашимо, склоняясь ниже. Его голос потерял прежнюю ледяную угрозу. Теперь в нём звучало что-то другое — хриплое, почти растерянное. — Ты пахнешь... сладко. Как та сгущёнка. И ты такой мягкий. — Я не мягкий! — возмутился Климент, дрыгая ногами в гольфах с рюшечками. — Я твёрдый! Я агент! Я старообрядец! У меня сорок лет за плечами, между прочим! Кашимо даже не слушал. Он смотрел на него сверху вниз, и в голубых глазах с молниями плескалось что-то первобытное. Неопытное. Голодное. — У тебя волосы красивые, — вдруг сказал он, проводя пальцами по растрёпанным кудрям. — И губы... розовые. И эти штуки на ногах. — Гольфы, — машинально поправил Климент. — С рюшечками. Моя гордость. — Гольфы, — повторил Кашимо, и в его голосе появилась задумчивость. — Красиво. Он наклонился и втянул воздух у шеи Климента. Тот вздрогнул — дыхание было горячим, почти обжигающим. — Ты дрожишь, — заметил Кашимо. — Я не дрожу, — соврал Климент. — У меня просто... рефлексы. Кашимо не ответил. Он медленно, почти торжественно, стянул с себя свою белую мантию и отбросил в сторону. Торс у него был великолепный — широкие плечи, узкая талия, каждый мускул прорисован, как на анатомической модели. Кожа бледная, но не мертвенно-бледная, а с лёгким перламутровым отливом. И везде — тонкие линии, похожие на шрамы, но на самом деле следы той самой молниеносной энергии, что текла в его жилах. — Ничего себе, — выдохнул Климент, забыв на секунду о своём положении. — Ты прям как греческая статуя. Если бы греки лепили электрических мужиков. — Заткнись, — буркнул Кашимо, но в его голосе не было злости. Он провёл рукой по животу Климента, задирая худи. — Эй, полегче! — Климент попытался перехватить его руку, но куда там. Кашимо одним движением стянул худи через голову, и оно полетело в кусты. — Моя кофта! — взвыл Климент. — Там принт исторический! Operation Barbarossa! Я за неё сто евро отдал! — У тебя кожа белая, — заметил Кашимо, глядя на оголившийся живот. — И пахнет... ванилью? — Это сгущёнка, — всхлипнул Климент. — Я ей завтракал. Кашимо наклонился и провёл языком по ключице. Климент дёрнулся, как от удара током. Наверное, в переносном смысле это был именно ток — от Кашимо исходило слабое покалывание, будто воздух вокруг него был наэлектризован. — Сладко, — сказал Кашимо, облизываясь. — Правда сладко. — Ты... ты больной, — прошептал Климент, но голос предательски дрогнул. Мысли Климента на секунду унеслись в прошлое. Кипр, жаркое лето, командировка под прикрытием. Тот греческий бизнесмен с наглыми глазами и золотыми часами. Тогда это было просто частью легенды — соблазнить, выведать информацию, исчезнуть. Климент справился блестяще. Но после того раза он поклялся, что больше никогда не позволит себе такого. Кипр, 2006 год. Воспоминание. Самолёт приземлился в аэропорту Ларнаки глубокой ночью. Воздух был тяжёлым, влажным, пропитанным запахом моря и разогретой за день хвои. Климент — тогда ещё просто лейтенант Виктор Семёнов, двадцати семи лет от роду, худощавый, с вечно встревоженным взглядом человека, который слишком много знает, — вышел из здания аэровокзала, щурясь от ярких огней. Рядом с ним, чуть поодаль, маячил его напарник — старший лейтенант Борис Круглов, здоровенный детина с лицом прожжённого циника и руками, способными свернуть шею быку. Операция была простой: внедриться в окружение греческого бизнесмена Димитриса Анастасиадиса, владельца сети отелей и, по данным разведки, активного посредника в нелегальных поставках оружия на Балканы. — Красиво тут, — заметил Круглов, оглядывая пальмы и неоновые вывески. — Жаль, не отдыхать приехали. — Работа есть работа, — ответил Климент, поправляя на плече сумку. — Я в отель, в душ и спать. Завтра тяжёлый день. — Ага. — Круглов усмехнулся. — Тебе, может, и тяжёлый. Мне — пиво пить в баре и делать вид, что я твой дядюшка из Одессы. Смотри там, не проколись. По легенде Климент был молодым, но перспективным бизнесменом из Москвы, ищущим возможности для инвестиций в кипрскую недвижимость. Роль была выбрана неслучайно: его природная интеллигентность, знание языков и умение производить приятное впечатление должны были открыть двери в высшее общество острова. Первые дни прошли в рутине: встречи с риелторами, осмотр объектов, деловые ужины. Климент играл свою роль безупречно, но краем глаза следил за главной целью — Димитрисом Анастасиадисом. Тот появлялся на всех значимых мероприятиях, окружённый свитой телохранителей и красивых женщин. — Смотри, — сказал Круглов, показывая на фотографию в местной газете. — Наш клиент. Красавчик, да? Анастасиадису было около сорока. Высокий, загорелый, с идеальной укладкой и дорогими часами на запястье. На фотографиях он всегда улыбался — открыто, обаятельно, но в глазах читалась сталь. — Типичный хищник, — заметил Климент. — Такие либо убивают, либо соблазняют. Третьего не дано. — Вот ты его и соблазнишь, — хохотнул Круглов. — У тебя ж для этого специальная подготовка. — Иди ты, — буркнул Климент, но краска бросилась ему в лицо. Всё решилось через две недели. На благотворительном приёме в одном из отелей Лимассоля — того самого, где отдыхало больше всего российских туристов  — Климент наконец оказался в поле зрения Анастасиадиса. Тот стоял у бара, потягивая виски, и лениво наблюдал за гостями. — Господин Семёнов, — вдруг раздалось за спиной. — Наслышан о ваших инвестиционных планах. Климент обернулся. Анастасиадис стоял в полуметре, улыбаясь той самой улыбкой с газетной фотографии. Вблизи он был ещё эффектнее: острые скулы, тёмные глаза с поволокой, тонкие пальцы, сжимающие бокал. — Димитрис Анастасиадис, — представился он, протягивая руку. — Можно просто Димитрис. Климент пожал руку. Ладонь была тёплой, сухой, с длинными пальцами. — Виктор. Очень приятно. — Говорят, вы ищете возможности для инвестиций? У меня как раз есть несколько интересных проектов. Может быть, обсудим за ужином? — С удовольствием. Ресторан на крыше отеля, вид на море, лёгкий бриз, дорогое вино. Климент играл свою роль безупречно, но чувствовал, что Анастасиадис смотрит на него не как на потенциального партнёра. Во взгляде было что-то другое — оценивающее, изучающее, почти голодное. — Вы очень молоды для таких дел, — заметил Анастасиадис, наполняя бокалы. — Сколько вам? Двадцать пять? — Двадцать семь. — А выглядите моложе. И очень... свежо. — Он сделал паузу, и в его глазах мелькнул огонёк. — Вы не похожи на типичного московского бизнесмена. — А на кого я похож? — спросил Климент, чувствуя, как внутри закипает тревога. — На человека, который что-то скрывает. — Анастасиадис улыбнулся. — Но не волнуйтесь, я люблю загадки. Они делают жизнь интереснее. Климент выдержал паузу, затем рассмеялся. — Вы слишком много читаете детективов, Димитрис. Я просто человек, который хочет заработать денег. — Конечно. — Анастасиадис поднял бокал. — За ваши будущие инвестиции. В течение следующей недели они встречались почти каждый день. То деловой обед, то прогулка по набережной, то вечер в каком-нибудь эксклюзивном заведении. Климент постепенно входил в доверие, но чувствовал, что и сам начинает поддаваться обаянию этого человека. Анастасиадис был умен, тонок, образован. Он знал историю, разбирался в искусстве, цитировал греческих поэтов и при этом оставался расчётливым, циничным дельцом. Климент, выросший в спецшколе, привыкший к дисциплине и субординации, оказался не готов к такому интеллектуальному давлению. — Вы когда-нибудь любили, Виктор? — спросил однажды Анастасиадис, когда они сидели на веранде его виллы. Климент задумался. Любил ли он? В его жизни были только работа, тренировки и редкие, ничего не значащие связи. — Наверное, нет, — честно ответил он. — Я так и думал. — Анастасиадис смотрел на море, и в его профиле было что-то почти античное, скульптурное. — Вы слишком напряжены. Слишком контролируете себя. Любовь — это когда теряешь контроль. — Вы любили? — спросил Климент. — Много раз, — усмехнулся Анастасиадис. — И каждый раз неудачно. Наверное, я просто не умею любить. Только брать. Он повернулся и посмотрел прямо в глаза Клименту. Взгляд был тяжёлым, пронзительным. — Но с вами почему-то хочется не брать. А отдавать. Странно, да? Это случилось через три недели после знакомства. Анастасиадис пригласил Климента на частный ужин в свою виллу в горах над Пафосом. Никаких телохранителей, никакой прислуги. Только они двое, вино, вид на море и тишина. — Хочу показать вам кое-что, — сказал Анастасиадис, ведя его в глубь дома. — Моя коллекция. Коллекция оказалась собранием античного искусства: амфоры, статуэтки, монеты. Но Климент почти не смотрел на экспонаты. Он чувствовал, как напряжён каждый мускул в теле, как колотится сердце. — Вы боитесь меня? — спросил Анастасиадис, останавливаясь у окна. — Нет. — Врёте. — Он обернулся и шагнул ближе. — Боитесь. И хотите. Я же вижу. — Вы ошибаетесь. — Не ошибаюсь. — Анастасиадис протянул руку и коснулся щеки Климента. — У вас глаза горят. И вы дрожите. Не от страха. От желания. Климент попытался отстраниться, но ноги не слушались. Анастасиадис шагнул ещё ближе, и теперь между ними было всего несколько сантиметров. — Я знаю, кто вы, — прошептал он. — Не обижайтесь. Я давно это понял. Но мне всё равно. Потому что вы — единственный настоящий человек, которого я встретил за последние десять лет. Климент хотел возразить, хотел сказать, что это неправда, что он под прикрытием, что это просто операция. Но вместо этого он только смотрел в эти тёмные глаза и чувствовал, как растворяется в них. То, что произошло дальше, было странным, неловким, но в то же время неизбежным. Анастасиадис вёл, а Климент подчинялся — впервые в жизни позволив кому-то управлять собой. Тело, привыкшее к нагрузкам и боли, открывало новые ощущения, новые грани чувствительности. — Ты напряжён, — шептал Анастасиадис, проводя руками по его спине. — Расслабься. Доверься мне. — Я не умею, — выдохнул Климент. — Научишься. Они занимались любовью до самого рассвета. Греческий бизнесмен оказался нежным, внимательным, но требовательным любовником. Он учил, показывал, заставлял чувствовать то, что Климент никогда не чувствовал. — Ты девственник, — вдруг сказал Анастасиадис, когда они лежали в постели, глядя на разгорающийся за окном рассвет. — В каком смысле? — В прямом. Ты никогда не был с мужчиной. Климент промолчал. Он не знал, что ответить. Отрицать было глупо — Анастасиадис и так всё понял. — Хорошо, — сказал тот. — Значит, я у тебя первый. Это ко многому обязывает. Он поцеловал его в лоб — легко, почти невесомо. — Не бойся. Всё будет хорошо. Утром Климент проснулся один. Рядом на подушке лежала записка: «Уехал по делам. Вернусь вечером. Чувствуй себя как дома. Д.» Он долго лежал, глядя в потолок, и пытался осмыслить произошедшее. Голова гудела, тело ныло, но в душе было странное, незнакомое тепло. — Твою мать, — прошептал он. — Я провалил операцию. Я влюбился в объект. В кармане зазвонил мобильный. Круглов. — Ты где шляешься? — рявкнул напарник. — Я тебе третий час дозвониться не могу. Что у тебя с лицом? — Всё нормально, — ответил Климент, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я работаю. — Ага, работаешь. Мне Анастасиадис только что звонил, сказал, что вы подписали предварительное соглашение. Ты гений! Как ты его уговорил? Климент закрыл глаза. Уговорил. Анастасиадис знал всё с самого начала. Он позволил себя уговорить. Потому что... — Я скоро буду, — сказал он и отключился. Операция завершилась успешно. Анастасиадис передал нужные документы, назвал имена, раскрыл схемы. Центр был доволен. Климент получил повышение. На прощание они встретились в том же ресторане, где всё началось. — Ты знаешь, что я не вернусь, — сказал Климент. — Знаю. — Анастасиадис улыбнулся. — Я всегда знал, что ты уйдёшь. Это была просто... командировка. Но я рад, что она случилась. — Я тоже. — Ты изменился, — сказал грек, глядя на него с какой-то странной нежностью. — Стал мягче. Человечнее. Это хорошо. — Это плохо, — возразил Климент. — Для моей работы. — К чёрту работу. Жизнь одна. И если ты не научишься чувствовать, то зачем тогда всё остальное? Они долго молчали, глядя на море. — Я буду помнить тебя, — сказал наконец Климент. — Я тоже. — Анастасиадис протянул руку и сжал его ладонь. — Если когда-нибудь захочешь уйти из своей разведки, у меня всегда найдётся для тебя место. — Не дождёшься. — Знаю. — Он усмехнулся. — Прощай, Виктор. Или как тебя там на самом деле. — Климент, — вдруг сказал он. — Меня зовут Климент. — Красивое имя. — Анастасиадис поднялся. — Прощай, Климент. Он ушёл, не оборачиваясь. Климент вернулся в Москву другим человеком. Он стал мягче, терпимее, но одновременно — циничнее. Он понял, что в мире нет чёрного и белого, что враги могут быть ближе, чем друзья, и что тело имеет свои законы, которые сильнее любой идеологии. — Ты чего такой задумчивый? — спрашивал Тадеуш, который уже тогда был его напарником. — Случилось что? — Нет, — отвечал Климент. — Просто... жизнь, Тадек. Просто жизнь. Он никогда не рассказывал о Кипре. Никому. Эта история осталась в самом глубоком тайнике его души. Но когда через двенадцать лет, в парке Ёёги, четырёхсотлетний Кашимо прижал его к дереву и начал снимать одежду, Климент вдруг понял: история повторяется. Только на этот всё будет иначе. Потому что теперь он знал, что делать. ИЗ АРХИВОВ Из личного дела Климента, пометка от 2006 года: «...По итогам операции на Кипре проявил себя как исключительно компетентный и гибкий сотрудник. Объект "Анастасиадис" полностью раскрыл информацию, сотрудничал на протяжении всего расследования. Рекомендован к повышению. Особых психологических отклонений не выявлено. К дальнейшей службе годен». Приписка рукой самого Климента, сделанная много лет спустя на полях отчёта: «Ничего они не знали. Ничего не понимали. Это был не я. Или, наоборот, впервые я».

***

— Эй, — голос Кашимо вернул его в реальность. — О чём думаешь? — О жизни, — честно ответил Климент. — О том, как быстро она меняется. Ещё час назад я мечтал о сгущёнке, а сейчас... — А сейчас, — Кашимо наклонился ближе, и его губы коснулись уха, — ты со мной. Шорты последовали за худи. Кашимо стащил их одним ловким движением, оставив Климента в одних гольфах с рюшечками. Тот лежал на мху, чувствуя себя совершенно беззащитным, и пытался понять, что происходит с его телом. Потому что вопреки всему, вопреки страху и абсурдности ситуации, оно откликалось. — Гольфы оставь, — вдруг сказал Кашимо, и в его голосе прозвучало что-то похожее на каприз. — Они красивые. — Ты... ты серьёзно? — Климент не верил своим ушам. — Серьёзно. Кашимо медленно провёл руками по его ногам — от щиколоток вверх, по гольфам, по оголённым бёдрам. Кожа у него была горячая, и каждый миллиметр прикосновения оставлял за собой шлейф мурашек. Климент закусил губу, чтобы не застонать. — Тебе нравится, — сказал Кашимо, скорее утверждая, чем спрашивая. — Нет! — выдохнул Климент. — Да. Я вижу. — Кашимо провёл пальцем по внутренней стороне бедра, и Климент непроизвольно выгнулся. — Твоё тело говорит за тебя. — Тело — дурак, — прохрипел Климент. — Оно не отвечает за мои моральные принципы. — Моральные принципы? — Кашимо удивился так, будто услышал слово из другого мира. — Зачем они? Я хочу тебя. Ты хочешь меня. Всё просто. — Ничего не просто! — запротестовал Климент, но когда Кашимо наклонился и поцеловал его в живот, слова застряли в горле. Поцелуй был неловким, почти детским — Кашимо явно не знал, как это делается. Он просто прижимался губами к коже, пробовал её на вкус, словно дегустировал новое блюдо. Но от этой неловкости становилось только горячее. — Четыреста лет, — прошептал Кашимо, поднимая голову. В его глазах плескалась смесь желания и какой-то древней тоски. — Четыреста лет я не знал, что это такое. Что так бывает. Что можно хотеть не битвы, а... этого. Климент смотрел в эти голубые глаза с молниями и чувствовал, как внутри что-то переворачивается. Жалость? Нежность? Или просто гормоны, которые окончательно сошли с ума? — Ладно, — выдохнул он. — Давай. Только не дёргайся и слушай меня. Кашимо кивнул, как послушный ученик. — Иди сюда, — Климент притянул его за шею и поцеловал сам. По-настоящему, со знанием дела, как учили на Кипре. Язык скользнул в рот Кашимо, и тот замер, не зная, что делать. Пришлось учить прямо в процессе. — Расслабься, — прошептал Климент, оторвавшись на секунду. — Просто чувствуй. Кашимо чувствовал. Он закрыл глаза и позволил себе раствориться в этом новом ощущении. Его руки, которые до этого сжимали плечи Климента, расслабились и скользнули ниже, по спине, по ягодицам, сжимая их. — У тебя талант, — усмехнулся Климент, чувствуя, как от этих прикосновений по телу разбегается жар. — Для первого раза неплохо. — У меня талант ко всему, — ответил Кашимо, и в его голосе прорезалась привычная самоуверенность. — Я быстро учусь. — Посмотрим. Климент перевернулся, оказавшись сверху. Кашимо удивлённо посмотрел на него. — Так удобнее, — пояснил Климент. — Я буду направлять. Он сел на бёдра Кашимо, чувствуя, как под ним напрягаются каменные мышцы. Вжикнула молния на брюках Кашимо, и Климент помог стянуть их, оставляя мага в одних трусах. — Ты красивый, — сказал Климент, и это было правдой. Идеальное тело, белая кожа, линии молний, пульсирующие слабым светом. И эти глаза, которые сейчас смотрели на него с таким обожанием, будто он был центром вселенной. — Ты тоже, — ответил Кашимо. — Даже в этих... гольфах. Климент рассмеялся. Смех вышел нервным, срывающимся. — Ты странный, фермер. — Я не фермер. Я маг. — Для меня ты фермер. Первый раз трахаешься в четыреста лет — какой ты бог? Кашимо нахмурился, но потом вдруг улыбнулся. Улыбка у него была красивая — белая, широкая, почти детская. — Ладно. Для тебя — фермер. Климент склонился, целуя его грудь, живот, спускаясь всё ниже. Кашимо задышал чаще, его руки вцепились в мох по бокам, комкая лесную подстилку. — Что ты делаешь? — выдохнул он, когда губы Климента оказались у самого края трусов. — Учу, — ответил Климент и стянул последнюю преграду. То, что предстало перед ним, было... впечатляющим. Четыреста лет воздержания сказались. Климент присвистнул. — Ничего себе у тебя... хозяйство. — Я бог, — напомнил Кашимо, но голос его дрожал. — Ладно, фермер-бог, сейчас будет немного непривычно. Он взял в рот, и Кашимо выгнулся дугой, издав звук, которого Климент от него не ожидал — нечто среднее между стоном и всхлипом. Руки мага вцепились в кудри Климента, дёргая их, причиняя почти боль, но от этого становилось только горячее. — Тише, — прошептал Климент, поднимая голову. — Не дёргайся. Я знаю, что делаю. — Откуда ты знаешь? — выдохнул Кашимо. — Кипр, 2006-й. Долгая история. Потом расскажу. Он продолжил, и Кашимо больше не задавал вопросов. Он только стонал, выгибался и сжимал кудри Климента, пока не достиг пика, выкрикивая что-то на древнем японском. Климент проглотил, вытер губы и посмотрел на него. — Это был первый раунд, — сказал он. — Теперь твоя очередь доставлять удовольствие мне. Кашимо, ещё не до конца пришедший в себя, посмотрел на него мутными глазами. — Я не знаю как. — Научу. Климент развернулся, вставая на четвереньки. Он знал, что в такой позе его гольфы с рюшечками выглядели особенно вызывающе, и это заводило. — Иди сюда, — позвал он. Кашимо приблизился, неуверенно касаясь его ягодиц. — Аккуратно, — сказал Климент. — И медленно. У меня давно никого не было. — У меня вообще никого не было, — напомнил Кашимо. — Вот и узнаем, кто из нас лучше учится. Первое проникновение было неловким. Кашимо явно не понимал, куда и как, и Клименту пришлось направлять его рукой. — Не туда, — выдохнул он. — Чуть выше... вот так... да... Когда наконец всё встало на свои места, оба замерли. Климент чувствовал, как внутри разливается жар, как каждое движение отзывается во всём теле. Кашимо, казалось, боялся дышать. — Двигайся, — прошептал Климент. — Медленно. Кашимо двинулся. Неуклюже, рвано, но с каждой секундой всё увереннее. Климент закусил губу, чтобы не закричать. Это было слишком. Слишком много ощущений. Слишком глубоко. Слишком правильно. — Быстрее, — выдохнул он, когда терпеть стало невозможно. Кашимо ускорился. Его руки обхватили талию Климента, прижимая к себе с каждым толчком. Воздух наполнился звуками — влажными шлепками, стонами, сбитым дыханием. — Ещё, — потребовал Климент. — Ещё! И Кашимо дал ему это. Ещё быстрее, ещё глубже, пока мир не сузился до одной точки, до одного ощущения, до одного взрыва, разорвавшего их обоих. Климент закричал, падая лицом в мох. Кашимо рухнул сверху, тяжело дыша, покрывая поцелуями его шею, плечи, лопатки. — Хорошо, — выдохнул он. — Очень хорошо. Климент не мог говорить. Он только кивнул, чувствуя, как по телу разливается блаженная слабость. Они лежали рядом, глядя в темнеющее небо. Кашимо прижимал к себе Климента, и это было странно — нежно и по-собственнически одновременно. — Ты как? — спросил Климент, когда смог говорить. — Я... — Кашимо замолчал, подбирая слова. — Я не знал, что так бывает. Что можно чувствовать такое. — Это называется оргазм, фермер. — Не только. — Кашимо повернулся к нему, и в его глазах было что-то, от чего у Климента ёкнуло сердце. — Я про это. Про... нас. Про то, что ты рядом. — Мы знакомы два часа, — напомнил Климент. — Какая разница? Климент не знал, что ответить. Он просто лежал и смотрел, как Кашимо осторожно, почти благоговейно, проводит пальцем по его губам. — Ты останешься? — спросил Кашимо. — Я... мне надо домой. Тадеуш волнуется. — Кто такой Тадеуш? — Мой напарник. Он меня убьёт. — Я никому не дам тебя убить, — серьёзно сказал Кашимо. Климент рассмеялся. — Ты даже не знаешь, что такое отношения, а уже ревнуешь. — Я быстро учусь, — повторил Кашимо. Он наклонился и чмокнул Климента в гулы — коротко, почти стеснительно. Потом встал, нашёл худи и, к удивлению Климента, завязал его у себя на талии. — Это моё, — сказал Климент. — Теперь моё, — ответил Кашимо. — Ты вор! — Я маг. — Кашимо улыбнулся. — Боги могут брать что хотят. Он исчез в кустах так же внезапно, как появился, оставив Климента лежать на мху в одних гольфах и с миллионом вопросов в голове. — Ну и денек, — прошептал Климент. — Тадеуш меня точно убьёт. Но губы сами собой растягивались в улыбке. Токио, квартира на семнадцатом этаже. Утро. 7:15. Климент спал и видел сон. Хороший сон. Очень хороший сон. Там было белое, мускулистое тело, голубые глаза с молниями, запах озона и такие толчки, от которых закладывало уши. Он улыбался во сне, причмокивал и время от времени издавал звуки, которые в приличном обществе назвали бы неприличными. — М-м-м... фермер... ещё... — бормотал он, обнимая подушку. И тут в реальность ворвался ад. — БИИИИИИИИИИП! Климент подпрыгнул на кровати так, что чуть не проломил головой потолок. Сердце колотилось где-то в горле, глаза вылезли из орбит, а перед лицом маячило нечто оранжевое, визжащее и явно агрессивное. Это был будильник. Который Тадеуш методично тыкал ему прямо в нос. — Доброе утро, соня, — произнёс Тадеуш своим обычным ровным, ничего не выражающим голосом. Но в уголках его губ таилось что-то, подозрительно похожее на злорадство. — Ты уже десять минут игнорируешь сигнал. Пришлось применять тактильный контакт. — Тадек! — взвыл Климент, отбиваясь от будильника как от вражеского беспилотника. — Убери эту хрень! Я сдаюсь! Я встаю! Я всё осознал! Тадеуш убрал будильник, но с места не сдвинулся. Он стоял у кровати, скрестив руки на груди, и смотрел на Климента с выражением, которое могло означать всё что угодно — от глубокого сочувствия до едва сдерживаемого смеха. — Ты что-то очень активно ворочался этой ночью, — заметил он. — И стонал. И говорил про какого-то фермера. Я даже подумал, не вызвать ли скорую. Климент замер. Фермер. Кашимо. Парк. Гольфы. Худи. Воспоминания нахлынули с такой силой, что он почувствовал, как краснеет от макушки до пяток. — Я... это... — залепетал он, судорожно соображая, что говорить. — И вот ещё что, — перебил Тадеуш, и в его голосе появились нотки, от которых у Климента внутри всё похолодело. — Когда я зашёл разбудить тебя, я заметил кое-что на твоём постельном белье. Климент опустил глаза. И чуть не закричал. Посреди простыни, прямо там, где он лежал, расплылось влажное пятно. Большое. Отчётливое. Неопровержимое. — Ты обкончался во сне, — констатировал Тадеуш тоном, которым обычно сообщают о повышении квартплаты. — Поздравляю. Ты не мальчик, Климент. Тебе сорок лет. — Я... это... — Климент открывал и закрывал рот, как рыба, выброшенная на берег. — Это не то, что ты думаешь! — Я ничего не думаю, — ответил Тадеуш, и в его глазах мелькнул огонёк, который мог быть только одним — диким, неудержимым весельем. — Я просто констатирую факт. Ты обкончался во сне. Сам. Без посторонней помощи. В сорок лет. Молодец. — Тадек, заткнись! — Климент схватил подушку и запустил ею в напарника. Тадеуш ловко уклонился. — Ладно, — сказал он, направляясь к двери. — Иди в душ. Стирать будешь сам. И, Климент... — Что? — Если тебе снились фермеры, может, пора уже завести настоящего? А то так и до инфаркта недалеко. Дверь закрылась. Из коридора донёсся звук, подозрительно похожий на смех. Тадеуш смеялся. Тадеуш, который за тридцать лет совместной работы смеялся от силы раз десять, сейчас ржал как конь. Климент рухнул обратно на подушку, глядя в потолок и пытаясь осмыслить реальность. Горячая вода лилась по телу, смывая остатки сна и липкое ощущение стыда. Климент стоял, упёршись руками в стену кабинки, и пытался вспомнить. Кашимо. Парк. Гольфы. Худи. Неловкий, но страстный секс под старым клёном. А потом... — Это был сон, — прошептал он. — Это был просто сон. Нет никакого Кашимо. Он ещё даже не воскрешён. Кэндзяку его только через много лет вытащит. Это я просто начитался архивов перед сном. Логика была железная. Хадзимэ Кашимо, Бог Молнии, древний маг, умрёт в семнадцатом веке. Мёртв и похоронен где-то в японской земле. Не может он гулять по токийским паркам и снимать худи с русских агентов. — Значит, сон, — повторил Климент с нарастающей уверенностью. — Просто сон. Очень, очень реалистичный сон. С тактильными ощущениями. И вкусовыми. И... Он замолчал, потому что вспомнил, как Кашимо на вкус. Озон, соль и что-то древнее, невозможное. — Это был сон, — отрезал он. — И точка. Климент вышел на кухню, замотанный в халат, с мокрыми кудрями и красными от недосыпа глазами. Тадеуш уже сидел за столом, пил кофе и читал какую-то книгу. При виде напарника он поднял глаза и снова улыбнулся. Для Тадеуша это было событие космического масштаба. — Ну как? — спросил он. — Проснулся окончательно? Фермеры не снятся? — Тадек, — предупреждающе начал Климент, — ещё одно слово про фермеров, и я вылью тебе этот кофе в пах. — Ладно-ладно, — Тадеуш поднял руки в примирительном жесте. — Молчу. Просто хотел сказать, что простыню ты замочил знатно. Придётся новую покупать. — Я постираю! — У нас нет стиральной машины. Ты будешь руками стирать свои... последствия? Климент застонал и уронил голову на стол. — Это был просто сон, — пробормотал он в столешницу. — Обычный, ничем не примечательный сон. Просто я перегрелся. Или переел сгущёнки. Или... — Ты трижды произнёс имя Кашимо во сне, — перебил Тадеуш, и голос его вдруг стал серьёзным. — Хадзимэ Кашимо. Бог Молнии. Тот самый. Климент замер. — Я... я произносил? — Да. И не просто произносил. Ты говорил: «О да, Кашимо, ещё, фермер, не останавливайся». Я даже не знал, что у тебя такие... специфические фантазии. — Тадек! — Что? Я просто констатирую факты. — Тадеуш отхлебнул кофе. — Если тебе снятся эротические сны с мёртвыми японскими магами, это, наверное, повод обратиться к специалисту. — К какому специалисту? К сексопатологу? К историку? — К священнику, — невозмутимо ответил Тадеуш. — Чтобы отчитал тебя от бесов. Потому что иначе я не могу объяснить, почему тебя, сорокалетнего агента, заводит то, что умерло четыреста лет назад. Климент поднял голову и посмотрел на напарника с выражением глубочайшей обиды. — Ты издеваешься надо мной? — Немного, — признал Тадеуш. — Но в целом — да, издеваюсь. Потому что это слишком редкая возможность. Ты обкончался во сне, мечтая о древнем японском маге. Эту историю я буду рассказывать на пенсии. — Ты не доживёшь до пенсии, — пообещал Климент. — Я тебя убью раньше. Сладкой смертью. Утоплю в сгущёнке. — Звучит не очень страшно, — заметил Тадеуш. — Сгущёнка кончилась, кстати. Ты вчера всё сожрал. — Что?! — Всё. Три банки. За час до сна. Видимо, отсюда и сны. Климент задумался. Три банки сгущёнки перед сном. Плюс усталость. Плюс архивы, которые они изучали на неделе, включая дело Кашимо. Плюс его богатое воображение. Да, это могло объяснить всё. — Ладно, — сказал он, успокаиваясь. — Допустим. Сгущёнка виновата. И архивы. И переутомление. — И твои гормоны, — добавил Тадеуш. — Не забывай про гормоны. — Заткнись. Они пили кофе молча. Климент смотрел в окно на утренний Токио и думал. Мысли путались. С одной стороны, логика говорила, что Кашимо мёртв и не мог быть в парке. С другой стороны, ощущения были такими реальными... — Тадек, — вдруг спросил он, — а когда Кашимо умер? Тадеуш, не отрываясь от книги, ответил: — Семнадцатый век. Около 1650 года. — Точно? — Абсолютно. Ты сам читал эти архивы. Дело Штольца, встреча в 1787-м, потом — ничего. Кашимо исчез из истории. Считается, что умер своей смертью в глубокой старости. Климент выдохнул. Облегчение было таким явственным, что он чуть не рассмеялся. — Значит, сон, — сказал он. — Просто сон. — Сон, — подтвердил Тадеуш. — Очень влажный, очень неприличный сон. Кстати, советую сменить бельё. А то пятно уже засохло, и теперь оно похоже на карту Токио. Я даже нашёл район Сибуя. — Тадек! — Молчу, молчу. Климент допил кофе и пошёл в комнату разбирать постель. Смотреть на пятно было стыдно. Трогать его — ещё стыднее. Но делать нечего, придётся стирать. — Кашимо, — прошептал он, глядя на безмолвное доказательство своего позора. — Спасибо за хороший сон. Но больше так не делай. Я не выдержу. Они не знали. Они понятия не имели. В 2018 году Хадзимэ Кашимо действительно был ещё мёртв. Его душа ждала своего часа в чистилище, его тело покоилось в неизвестной могиле. Кэндзяку ещё не начал свою Игру. А значит, никакой встречи в парке быть не могло. Это был просто сон. Обычный сон, вызванный сгущёнкой, архивами и сорока годами воздержания. Но где-то там, в глубине времён, в той самой чистилище, куда уходят души великих воинов, Хадзимэ Кашимо вдруг открыл глаза. — Что за... — пробормотал он. — Мне приснился какой-то странный сон. Про парня в гольфах. И сгущёнку. Он помотал головой и снова закрыл глаза. — Наверное, показалось. А в Токио Климент замачивал простыню в тазу и тихо напевал песенку из советского мультфильма. Жизнь продолжалась. И никто не знал, что через несколько лет Кашимо действительно воскреснет. И, возможно, захочет найти того самого парня из сна. Но это будет совсем другая история. Час спустя. Тадеуш сидел за столом и читал книгу. Климент, наконец отстиравший простыню и повесивший её сушиться, плюхнулся на стул напротив. — Я всё обдумал, — заявил он. — Это был сон. И точка. Больше никаких сгущёнки на ночь. — Правильное решение, — кивнул Тадеуш. — И никаких архивов перед сном. — Тоже верно. — И никаких... никаких больше мыслей о японских магах. — Это будет сложнее, — заметил Тадеуш, — но попытаться можно. Климент посмотрел на него с подозрением. — Ты опять издеваешься? — Немного, — признал Тадеуш. — Но это уже рефлекс. Они помолчали. — Слушай, — вдруг сказал Климент, — а если Кашимо действительно когда-нибудь воскреснет... и мы с ним встретимся... ты думаешь, он вспомнит мой сон? Тадеуш медленно закрыл книгу и посмотрел на напарника долгим, тяжёлым взглядом. — Климент. Это был твой сон. Не его. Кашимо сейчас мёртв. У него нет снов. У него нет мыслей. У него нет ничего. Так что, даже если он воскреснет, он не будет знать ни о каком сексе в парке. Ясно? — Ясно, — кивнул Климент. — А теперь, пожалуйста, закрой эту тему. Навсегда. Потому что если ты ещё раз заговоришь об этом, я реально утоплю тебя в сгущёнке. И мне плевать, что её нет. Климент захихикал. — Договорились. — И перестань хихикать. Ты не школьница. — А кто? — Ты агент ФСБ. Ведёшь себя соответственно. Климент попытался принять серьёзное лицо, но не выдержал и снова захихикал. — Прости, — сказал он. — Просто... это был очень хороший сон. Тадеуш закатил глаза и уткнулся в книгу. Жизнь продолжалась. И даже пятно на простыне уже не казалось таким страшным. ИЗ АРХИВОВ ОРДЕНА (НЕОФИЦИАЛЬНЫХ) Из дневника Климента, запись от 16 сентября 2018 года: «...Сегодня Тадек разбудил меня будильником. В прямом смысле — тыкал им в нос. А я просто досматривал сон про Кашимо. Да-да, того самого. Бога Молнии. Инцела. Фермера. Во сне мы... ну, вы поняли. Проснулся, а на простыне — пятно. Тадек увидел и теперь ржёт надо мной третий час. Говорит, что я обкончался во сне. Что мне сорок лет. Что пора завязывать со сгущёнкой. Я, конечно, понимаю, что это был просто сон. Кашимо мёртв, воскреснет только через несколько лет. Но ощущения были такими реальными! Я до сих пор чувствую запах озона и вкус его губ. Наверное, я схожу с ума. Или это гормоны. Или сгущёнка. В любом случае, Тадек обещал никому не рассказывать. Но я ему не верю. Он будет шантажировать меня этой историей до конца наших дней. P.S. Простыню отстирал. Но пятно не забуду никогда». Приписка Тадеуша на полях: «Климент, если ты ещё раз напишешь в дневнике про Кашимо, я вырву эти страницы и отправлю в Хабаровск начальству. Пусть знают, какой у них «элитный» агент. Обкончался во сне, а теперь пишет эротические мемуары». Ответ Климента: «Тадек, ты читаешь мой личный дневник?!» Ответ Тадеуша: «Он лежал на столе. Я думал, это отчёт». Ответ Климента: «Врёшь! Ты специально подглядываешь!» Ответ Тадеуша: «Может быть. Но это не меняет того факта, что ты обкончался во сне, думая о древнем японце». Ответ Климента: «Я убью тебя». Ответ Тадеуша: «Попробуй. Только сначала доешь сгущёнку. Её больше нет». Конец переписки. ЭПИЛОГ. ГДЕ-ТО МЕЖДУ МИРОМ ЖИВЫХ И МЁРТВЫХ. ВЕЧНОСТЬ БЕЗ СРОКА ДАВНОСТИ. Здесь не было ни времени, ни пространства, ни привычной логики. Просто бесконечная серая мгла, в которой парили души тех, кто ждал своего часа. Кто-то — перерождения, кто-то — воскрешения, а кто-то — просто вечного забвения. Хадзимэ Кашимо, Бог Молнии, легендарный маг, истребитель тысяч, сидел на облаке (здесь были и облака, потому что без них как-то скучно) и тупо смотрел в пустоту. Четыреста лет он уже тут торчал. Четыреста лет без битв, без противников, без нормальной еды. Только бесконечные воспоминания о прошлых подвигах и редкие видения из мира живых, которые иногда прорывались сквозь ткань реальности. — Скучно, — сказал Кашимо. — До чего же скучно. Хоть бы Сукуна поскорее родился, что ли. Или Кэндзяку этот долбаный уже воскресил меня. Он откинулся на облако и закрыл глаза. И тут случилось НЕЧТО. В его сознание ворвался образ. Яркий, сочный, тактильный. Он был в парке. Вечер. Старый клён. А под ним — ОН сам, Кашимо, нависает над каким-то... — Что за хрень? — прошептал Кашимо, не веря своим глазам. Надо ним, на каком-то мальчишка. Мальчик был... странный. Худой, кудрявый, в каких-то белых чулках с рюшечками до колен и в шортах. И этот пацан под ним стонал, извивался и говорил: «О да, фермер, ещё!». Кашимо почувствовал, как его лицо вытягивается. Он видел СЕБЯ. В процессе. С этим... этим... — Это я?! — заорал он. — Я ТАК ВЫГЛЯЖУ?! В видении его копия — с голубыми глазами, молниями под ними, с идеальным торсом — старательно, но неуклюже двигалась, а кудрявый мужик под ним давал советы: «Левее, фермер, левее! Не туда! Да не туда, ёлки-палки!» — Я НЕ ТАК ДВИГАЮСЬ! — Кашимо вскочил с облака. — Я ВОИН! Я БОГ! Я НЕ МОГУ ТАК НЕЛОВКО... ЭТО НЕ Я! Видение продолжалось. Копия Кашимо кончила, рухнула рядом, а потом, о боги, ПОЦЕЛОВАЛА этого мужика. Нежно так, в губы. — Я НЕ ЦЕЛУЮСЬ! — взвыл Кашимо. — Я НИКОГДА НЕ ЦЕЛОВАЛСЯ! ЭТО ФЕЙК! ЭТО ПРОВОКАЦИЯ! И тут видение показало финал: его копия встала, нацепила на себя худи этого мужика (с каким-то дурацким принтом про войну), завязала на талии и свалила в кусты. — ОН УКРАЛ ХУДИ?! — Кашимо схватился за голову. — Я КОГДА-НИБУДЬ ВОРОВАЛ ОДЕЖДУ?! Я ВЕЛИКИЙ ВОИН, А НЕ БОМЖ! Видение исчезло. Кашимо остался стоять на облаке, тяжело дыша и пытаясь переварить увиденное. — Ого, — раздался голос справа. — А я и не знал, что у тебя такие таланты, Кашимо. Кашимо резко обернулся. Рядом с ним, тоже на облаке, сидел Рю Исигори — ещё один древний маг, ожидающий воскрешения. Он смотрел на Кашимо с выражением глубочайшего интереса. — Ты... ты это видел? — прохрипел Кашимо. — Всё видел, — подтвердил Рю. — И звук был отличный. Особенно когда ты сказал «фермер». — Я НЕ ГОВОРИЛ! ЭТО БЫЛ НЕ Я! — Ну да, ну да, — Рю усмехнулся. — Конечно, не ты. Просто твоя копия. Которая трахает какого-то парня в гольфах. И целует его. И ворует худи. Обычное дело. Кашимо открыл рот, чтобы ответить, но тут появился третий. Сугуру Гето. Вернее, его душа — отдельная от Кэндзяку, запертая где-то в подсознании. Он тоже каким-то образом оказался здесь, в этом сером междумирье, и наблюдал за происходящим с лёгкой, чуть печальной улыбкой. — А парнишка-то симпатичный, — заметил Гето, разглядывая воспоминания. — Кудрявый такой. В гольфах. И голос приятный. Прямо няшка. — ЧЕГО?! — взревел Кашимо. — Няшка, — повторил Гето спокойно. — Милый. Симпатичный. Я бы тоже не отказался. — ТЫ! — Кашимо ткнул в него пальцем. — ТЫ ТЕЛО ПОТЕРЯЛ! ТЫ ВООБЩЕ НИКОМУ НЕ НУЖЕН! — А вот и нет, — усмехнулся Гето. — Моё тело сейчас использует Кэндзяку. Так что я в некотором смысле востребован. А вот ты, Кашимо, даже в загробной жизни умудрился стать звездой чьих-то эротических снов. Это уровень. Рю заржал. Ржал он громко, с чувством, с расстановкой. — Слушай, — сказал он, отсмеявшись, — а этот твой поклонник, он кто вообще? Русский? Славянин? В гольфах, с кудряшками... Я бы сказал, что у него хороший вкус. — У НЕГО НЕТ ВКУСА! — заорал Кашимо. — ОН МЕНЯ В СВОЁМ МОЗГУ ИЗНАСИЛОВАЛ! А Я ДАЖЕ НЕ ЗНАЮ, КТО ОН! — Ну, теперь знаешь, — пожал плечами Рю. — Кудрявый парень в гольфах. Любит сгущёнку. Зовут, кажется, Климент. Во сне ты его называл. Кашимо замер. — Откуда ты знаешь его имя? — Ты сам кричал, — ответил Рю. — «О, Климент, да, Климент, ещё». Очень громко кричал. Мы с Гето даже заслушались. — ЗАСЛУШАЛИСЬ?! — А что? — Гето развёл руками. — Развлечений тут мало. А тут такое шоу. Древний воин, суровый Бог Молнии, оказывается, в чьих-то снах — просто фермер, который трахается неуклюже и ворует худи. Это прекрасно. Кашимо побагровел. Если бы у него была молния, он бы уже испепелил обоих. Но молнии в загробном мире не работали. — Я УБЬЮ ЕГО! — заявил он. — КОГДА ВОСКРЕСНУ, Я НАЙДУ ЭТОГО... ЭТОГО... КЛИМЕНТА! И ОН У МЕНЯ ПОЖАЛЕЕТ! — Прямо убьёшь? — уточнил Рю. — Или сначала сделаешь то, что во сне, а потом убьёшь? — Я СНАЧАЛА ТРАХНУ ЕГО МОЛНИЕЙ! — выпалил Кашимо, не подумав. Повисла тишина. Потом Рю и Гето переглянулись. — Трахнешь молнией, — повторил Гето. — Это... это новая техника? Типа, электрический член? — ЧТО?! НЕТ! Я ИМЕЛ В ВИДУ... Я УБЬЮ ЕГО МОЛНИЕЙ! А ПОТОМ... ПОТОМ... — Потом отъебешь? — подсказал Рю. Кашимо заскрежетал зубами. — ДА! ПОТОМ ОТЪЕБУ! ТАК, ЧТО ОН СВОИХ ГОЛЬФОВ НЕ ЗАБУДЕТ! — Ну, в гольфах он, судя по сну, был готов на всё, — заметил Гето. — Так что твоя угроза не очень страшная. — ЗАТКНИТЕСЬ! — Ладно-ладно, — Рю примирительно поднял руки. — Мы просто хотим сказать, что у тебя появился фанат. И это мило. — ЭТО НЕ МИЛО! ЭТО УНИЗИТЕЛЬНО! — Для тебя — возможно, — согласился Гето. — А для нас — отличный повод вспомнить, что даже боги могут стать мемами. Кашимо рухнул на облако и закрыл лицо руками. — Кэндзяку, — простонал он. — Воскрешай меня скорее. Я хочу убивать. Много. Жестоко. Особенно одного русского в гольфах. — И поцеловать на прощание? — уточнил Рю. — ИДИ НАХРЕН! Рю и Гето уже отошли в сторону и о чём-то перешёптывались, время от времени поглядывая на Кашимо и хихикая. — Как думаешь, — спросил Рю, — у них будут отношения? — Не знаю, — ответил Гето. — Но если Кашимо действительно его сначала трахнет молнией, а потом отъебёт, это будет эпично. — Главное, чтобы гольфы не порвал. Они красивые. Кашимо взвыл и провалился сквозь облако. Внизу была только тьма. И голоса. — До встречи, Кашимо! — донеслось сверху. — Передавай привет своему няшке! — УБЬЮ! — донеслось из тьмы. Но эхо уже не слушало.