Pray on knees

Размеренные шаги катились эхом по пустому храму, кажется, достигая самих его свод. Тишина вокруг не была гнетущей, нет, скорее успокаивающей. Прихожане давно разошлись после вечернего богослужения. Тусклый свет мерцающих свечей лишь немногим освещал иконы на алтаре. Альва Лоренц любил эту атмосферу. В ней нет места притворству. Как нет свидетелей неискренности. Здесь он научился смирению. С самого детства в этих стенах он не испытывал возвышенной легкости, только чувство, будто он находится не на своем месте. Альва Лоренц усердно учился, чтобы посвятить свою жизнь службе Всевышнему. Так надо. Это его путь. Хотя он сам никогда его не выбирал. Просто не знал, что можно поступить иначе. И под влиянием, ты приспосабливаешься. Так, что теперь вера — твоя работа. Способ. Эта злосчастная церковь — его личная тюрьма. И только сейчас, в вечернем полумраке, Альве удавалось очистить мысли. Быть наедине с собой. И Богом. От его взора не сбежать. Он всегда наблюдает. Пройдя дальше, вглубь нефа, священник увидел фигуру, склонившуюся в тихой молитве. Хоть свет, падающий на лицо молящегося, был крайне ограничен, Лоренц сразу его узнал. Парень быстро-быстро шептал строки себе под нос, ни на что не обращая внимания. — Тебе не положено находится здесь сейчас, Лука. Псалом на сон грядущий читают в кровати. Послушник дернулся, явно испугавшись. — Я… простите, святой Отец, — его голос звучал виновато. — Я не смогу уснуть, не помолившись как следует. И действительно плодотворно у меня получается это только тут. — Твоя ретивость ценна. Однако прилежному семинаристу, коим ты, не сомневаюсь, являешься, не стоит задерживаться вне кельи поздним вечером, — спокойно произнес Альва, не пытаясь казаться строгим. — Меня уже много дней мучает бессонница. Мне часто тяжело вставать с утра, поскольку даже во время сна я не отдыхаю… правду говоря, мне сдается, я могу предаться греху, если это продолжится. — Мир в сердце рождает спокойствие в грезах. Скажи, сын Божий, что гложет тебя? — заученные фразы срывались, ибо должны были быть сказанными. — Я не знаю как трактовать свои сны. Мне страшно и беспокойно, а мои мысли часто заняты совсем не тем, чем нужно. Если я повинный… я хочу искупить свою вину. — Станет ли тебе легче, если ты исповедуешься? — внезапно предложил священник, не планируя изначально отдавать вечер делам. — Я бы хотел это сделать, Отец. — Тогда следуй за мной. Лоренц выполнял работу на совесть. Хоть пастырское служение с его стороны было ничем другим, как исполнением обязанностей, а сердце оставалось глухим, в то время как уста изрекали слово Божье, взаимодействие с людьми он находил занятным. Наблюдать лица умиротворенных было хорошо, но это не сравнится с тем, какие порой откровения ему доводилось слышать во время духовных таинств. Используя данные ему полномочия, он не отказывался от услады, что находил в чужих пороках. Но… почему-то сейчас сдавалось верным проводить Луку, такого потерянного и смятенного, на его пути к самопознанию. Они прошли в самую дальную комнату, ту, в которую редко заглядывали любопытные пары глаз. Небольшое помещение с низким потолком. Деревянные полы устелены тяжелыми, вручную вышитыми коврами. Здесь редко проветривали, а в воздухе стоял густой аромат ладана, воска, и едва уловимый — копоти. Повсюду были развешаны иконы — роскошные, расписные, а также более простые, скромные. В углу стоял деревянный комод, где хранилась богослужебная литература, масла и предметы для обрядов и ритуалов. Именно к нему подошел священник, чтобы зажечь пару-тройку свечей от своей одной. — Господь да благословит. Говори, чадо, — Альва обернулся, встретившись взглядом с Лукой. — Отче… — он шумно выдохнул. Меня мучает то, что я испытываю чувства к людям своего пола. Точнее… к человеку. Я знаю, что это противоестественно и гадко. Я уверен, что заслуживаю осуждения но, — он начал оправдываться, хоть каждое слово давалось с трудом, — ничего не могу с собой поделать. Я неустанно молюсь, стараюсь бороться… я мечтаю снова стать «правильным», хочу, чтобы это исчезло. Однако оно настигает меня даже во сне. Мужчины… они порочно забавляются со мной. Я вижу это нечестие ночь за ночью. Лоренц слушал не перебивая, изредка кивал. — Эти мысли… звучат громче, чем какое-либо взывание к Всевышнему. Каждый раз, когда я думаю, что сбежал, они возвращаются. Он стыдливо закрыл лицо руками. — Не бойся. Бог принимает твое покаяние, я — лишь свидетель, — негромко, но отчетливо сказал Альва. — Мне хотелось бы быть услышанным, Отче. А еще больше — иметь возможность простить себя. — Как долго это длится? — Несколько лет. Точнее, когда это началось, я поведал свои опасения матушке. Она отреагировала весьма бурно. Она заставляла меня читать одни и те же строки по тысяче раз — взыская искупление. Матушка била меня… всем, чем попадется под руку. И твердила: страдание да очистит. Знаете, ведь это помогло. После этого случая я решил встать на Путь праведный. Ведь Господь — ключ к спасению. Я уже и позабыл об этом, как только… не встретил кое-кого. На задворках памяти Луки Бальзы теплится воспоминание: лучи полуденного солнца рассыпаются по кабинету, в котором находится с десяток учеников. Это не первый его урок в целом, но один из первых с новым преподавателем — диакон, недавно возведенный в сан священника. Молодой, умелый, крайне симпатичный — еще тогда Лука это отметил. Его голос был уж очень притягательным в своей уверенности. А то, как изящно тонкие бледные пальцы удерживали книгу — будоражило воображение. Длинные светлые, практически белые волосы струились по точеным плечам. Черная ряса, в которую было облачено большинство, почему-то особенно была ему к лицу. Семинарист напрягается, когда Альва Лоренц подходит к нему. Сердце пропускает удар, когда он чувствует прикосновение чужой руки и бархатный шепот на ухо — что-то касательно занятия, очевидно. Он уважительно соглашается со всем сказанным, однако практически не улавливает суть. — Молитва и боль — вот что мне нужно. И первый способ уже не работает так хорошо, как возможно, будет другой. Кроме того… я слышал, что некоторые послушники после изгнания из них всей спеси становятся вновь как шелковые. Его голос дрогнул, выдавая отчаяние. — Прошу, помогите мне, Отец. Лука доверил бы ему сделать это с собой. Если не Альва Лоренц — никто не избавит его от Греха. — Покаяние придет после внутреннего осознания своих ошибок. Лучший способ избавиться от навязчивого желания — удовлетворить его. Лоренц догадывался, что юный семинарист неровно к нему дышит, находя это довольно милым или даже забавным. Имея личный опыт, было несложно объяснить бегающий взгляд или несвязную речь в его присутствии. То, что зачастую добропорядочный ученик едва ли следил за происходящим на его лекциях. То, что на утренней молитве его одежда казалась ему непривычно тесной. Что ж, говоря об опыте… священник не стыдился оправдать себя тем, что всякий человек грешен. Его привлекали как мужчины, так и женщины, но исходя из его положения, спать с последними — неудобно и даже опасно. Часто, в свое свободное время, он не пренебрегал плотскими утехами, выбирая в партнеры тех, кто не будет болтать третьим лицам. Так, сбегая от божественной суеты, сладострастие стало его отрадой. — Раздевайся, — скомандовал священник после небольшой паузы. Он не оставлял никаких сомнений, что подчиниться надо. Заметив некую растерянность в глазах парня, он поспешил объясниться: — Я помогу тебе. Альва наблюдал за тем, как Лука развязывал пояс черного подрясника, расстегивал пуговицы, как ткань в конце концов пала к его ногам. Было нечто притягательное в этом действе. И не сами движения, выполненные с механической точностью, но то, как предательски пылали его щеки с каждым оголенным сантиметром розоватой кожи. — Белье тоже, — велел он, прикрывая рот ладонью, дабы скрыть лукавую усмешку. Лука не поднимал глаз — стеснялся. С одной стороны, хотелось провалиться под землю, быть где-угодно, но не здесь, сбежать или хотя бы прикрыться. Но с другой… он абсолютно нагой перед объектом своей симпатии. От абсурдности этого момента внутри все переворачивалось, одновременно накатывая волной вожделения. Наиболее приемлемой идеей ему казалось не дожидаться последующих указаний проповедника, ибо услышать их сказанными вслух вогнало бы его в еще большую краску. В то время как Альва направился к месту хранения благовоний и миро, Бальза медленно опустился на колени. Ссутулился, готовя спину к будущим ударам, которые, как он думал, незадолго последуют. Все, как раньше. Ведь это помогало. Пастырь достал елей — освященное масло на основе оливкового, что часто используется для помазания в таинствах. Сакральное и почти никогда — бытовое. Он открыл сосуд с жидкостью и поднёс его к свече, позволяя маслу согреться от живого пламени. Послушник заворожённо следил за ним, пока внезапно не поймал на себе его взгляд, брошенный через плечо. Луку накрыла волна жара, будто на месте елея сейчас находился он сам. Посчитав, что масло достаточной температуры, Лоренц развернулся, тем самым закончив приготовление к некому ритуалу. Его рука опустилась на плечо парня, пуская по тому целый табун мурашек. Он сказал: — Вставай, Лука, раб и слуга Божий. Он поднялся таким образом, что стоя спиной к настоятелю, их тела практически соприкасались. Одна рука Альвы держала флакон — свободная же отправилась блуждать по телу юноши, изучая его. От мочки уха вдоль шеи, ключиц, по плечам, животу. Снова вверх — к груди, задержавшись подольше. Будто дразнил, провоцируя мысли куда хуже уже имеющихся. Покатывал затвердевшие соски меж пальцев, иногда оттягивая и слегка щипая. — Мы совершим обряд очищения, — раздался над ухом его шепот. — Грех, лежащий на тебе, велик. В этом случае елей должен воздействовать… ммм, так сказать, глубже. Чтобы проникнуть к истоку сей беды. Лука не смеет перечить. Глубоко вдыхает, когда мужские пальцы поглаживают его уже эрегированный член, и будто лишается способности выдохнуть. Боже, это действительно было очень приятно. Ново. Странно. И очень приятно. Его движения были решительными — он делал подобное достаточное количество раз. Лоренц чувствовал, как тот набухает и пульсирует под его пальцами, когда он растирает предэякулят по головке и вдоль ствола. Да, ему действительно очень нравилось видеть Бальзу таким — томным и разгоряченным. И вид был не столько пошлым, сколько эстетически красивым. Да, он определенно назвал бы сей разврат эстетикой. Священник на миг отстранился, но только для того, чтобы обмокнуть пальцы в еще не остывшем масле. Он вошел сразу двумя под удивленный вскрик — послушник никак не мог этого ожидать. Пока не двигался, давая привыкнуть. Второй рукой, освободившейся, продолжил водить по члену вверх-вниз, вызывая сдавленные стоны. Возбуждение нахлынуло так резко, что еще чуть-чуть, и Лука не сможет держать себя в руках. Выйдет за все границы мыслимого и немыслимого. Он расслабился, полностью отдаваясь необычным ощущениям. Чужие пальцы массировали его, расходились внутри, еще больше растягивая колечко мышц. Пять сантиметров в глубину, изогнутая вверх — он хорошо знал где искать. Подушечка среднего пальца проходится по ней, и… — Ах! — вырвалось из уст семинариста. После такой красноречивой реакции Лоренц ускорился, чтобы возбудить его еще больше. Громче. Бедра Луки дрожат. Он хотел сжаться вокруг чужих пальцев, подсознательно пытаясь затянуть их глубже. Внутри него теперь три — и он чувствует себя заполненным. Они сгибаются, расставляются и вновь собираются, словно испытывая его. Волосы, до того заплетенные в аккуратный хвост, растрепались. Он стонал, порой чуть ли не срываясь на крик. Он хотел спросить: разве так совершается церковное таинство? Но разум был затуманен, а дар речи все равно что отнят. Ему было очень хорошо. Подобные эмоции не принесет никакая служба. — Кажется, твое поведение неподобающее, — внезапно произнес пастырь. — Уйми себя, найди смирение, — он звонко хлопнул парня по ягодицам. — Читай молитву, дабы разум твой обрел светлость, — он указал на аналой в самом центре комнаты. — И читай внимательно. Вслух. Выразительно. Лука аж обомлел от такого настояния. Распоряжение — указ, молитва — неотъемлемая часть ритуала. Подойдя к аналою, он открыл лежащий там молитвослов, пролистнул несколько страниц, пока не нашел нужный псалом. — Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей и по множеству щедрот Твоих изгладь беззаконие моё, — он зачитал первое предложение, придавая словам выверенную, показную отчетливость. Читать молитву — очень привычное занятие. В один момент он перестал ощущать что-либо, занимая свой разум лишь единством с Творцом. Строка за строкой, он взывал к нему о помощи. Искренне надеясь — сработает. Ведь вера для него была путеводной светочью, средством обрести спасение и душевный покой. — Ты окропишь меня иссопом — и я буду ОЧИЩЕН, — последнее слово вышло особенно громким. Одним резким движением, несмотря на старание сделать проникновение более плавным, Альва вставил свой давным-давно твердый член до самого упора. Семинарист глухо застонал. Слезы подступили к глазам от внезапно накатившей боли. Пальцы впиваются в красное дерево аналоя, и он силой закусывает нижнюю губу почти до крови. Он знает, что очищение приходит через муки. И эта боль доставляет ему не меньшее удовольствие. — Отврати лицо Твоё от грехов моих и все беззакония мои изгладь, — продолжал читать Лука. Слова переплелись с томными вздохами, протяжными стонами и иногда — тихими всхлипами. Альва хрипел, толкаясь грубо, быстро, глубоко. Он сжимал бедра парня с такой силой, что на них наверняка останутся синяки. В ответ он интуитивно расставлял ноги шире, подаваясь навстречу ритмичным движениям. — Умоляю, пожалуйста… — семинарист даже не понимал, о чем просил и кого — Бога, или ныне святого Отца. — Господь милостив, Лука, — бархатно шептал Лоренц. — Дабы завершён был обряд, молитву надлежит дочитать. Мольбы послушника, его раскрасневшийся зад, чуть влажные от пота волосы практически сводили его с ума. Осознавая, что Бальза уже близок к разрядке, он перехватил его член у основания, пока тот пульсировал напротив живота. Сейчас же, священник двигался медленнее, едва задевая простату, так, чтобы ощущения стали совсем осязаемыми. А юноше стоит терпеть, ибо страдания человеческие ничтожны перед муками великих святых. — Благоугодны будут Тебе жертвы правды, возношение и всесожжение, — удовольствие уже подступало, а дрожь в теле больше невозможно было унять. — Аминь! — наконец провозгласил Лука. Тяжесть прежних грехов будто спала с его души в момент, когда Альва дает ему излиться. Это сотрясает все его тело, накатывает волнами, и в последующие моменты Лука чувствует себя… приятно опустошенным. Его щеки пылают, губы приоткрыты и опухли. К нему наконец пришли искупление и тихое душевное умиротворение. Когда крупицы сознания вновь собираются воедино, он позволяет себе рухнуть на пол. Не обращая внимания на горячую белую жидкость, что стекала по бедрам, пачкая ковер. Блаженно измученный и вялый. — Если вновь запутаешься, — молвил священник, небрежно вытирая руки о шелковый платок, — я приму твою исповедь.