Шкатулка памяти

Чайник засвистел на газовой плите, заглушая громкий зевок сидящего за столом мужчины. Зажмурившись, он пытается привыкнуть к яркому утреннему солнцу, так навязчиво заглядывающему в грязное от летней пыли окно с деревянными ставнями. Белая краска давно сползает с них, оставляя грязь на таком же облезшем подоконнике, на котором дрожат от ветра несколько листочков, сорвавшихся с деревьев и попавших в открытое окно в эту небольшую и тихую кухню. Миша окидывает взглядом картину: такую привычную и уютную, что он вновь задает вопрос, которым уже, должно быть, надоел. — Ты уверен, что хочешь переехать? — к этой квартире он успел привязаться, несмотря на то, как редко здесь бывает. В этой небольшой двухкомнатной квартире, кажется, всегда царит уют и такая до боли приятная простота. Никакой роскоши и пафоса, однако и без них Романов умудрился создать здесь комфорт, в который хочется возвращаться. — Мы уже говорили, — Саша даже не раздражается, в очередной раз слыша этот вопрос. Он наливает себе чай, пока на плите варится кофе в турке. — Сам дом старый, — вздыхает Романов, когда слышит гулкий удар ставни окна о стену, — от ветра вон уже все разваливается, — наблюдая за тем, как на пол посыпалась белая краска, ворчит он. Романов на фоне полупустой кухни выглядит непривычно. Это место лишено той жизни, которой наделял его Саша своими вещами. В этой комнате всегда аккуратный беспорядок: полки заставлены баночками со специями, вдоль стены над столешницей висят различные половники, некоторые из которых имеют совсем непонятное предназначение, на привычных местах стопкой лежат тарелки, на сушилке — кружки, с которых капает вода, над раковиной — несколько полотенец на крючках, а рядом с ними — прихватки и варежки, и где-то даже, Миша знает, лежат мешочки с сухоцветами, которые Романов так часто добавляет в чай. Здесь всегда вкусно пахло: то выпечкой, то ароматом душицы с мятой — но теперь всего этого нет. Лишь голые стены и пустые полки, да две тарелки, кружки и несколько приборов, которые тоже скоро отправятся в большую коробку с надписью «Кухня». — Разве мы не разобрали все? — перебирая в голове воспоминания о вчерашнем дне, когда, приехав поздней ночью, Миша сразу уселся помогать Романову с вещами во всех комнатах, он пытается придумать хотя бы еще одну причину, почему они все еще не заказали грузовик, который перевез бы всю ту тонну вещей, накопленную Сашей за почти век, прожитый в этой квартире. Комнаты опустели, коридор и прихожая заставлены коробками, переполненными вещами и заклеенными скотчем. Ни привычных картин на стенах, ни даже штор, занавешивающих окна. Ни следа от прежней, насыщенной жизни. — Антресоль, — лаконично произносит Романов, и по одному его тяжелому вздоху становится понятно, что это одна из самых захламленных частей этого места. — И что там? — перед Мишей оказывается чашка ароматного кофе, которая бодрит лучше упавшего ему вчера на ногу огромного тома любимого романа Саши. — Не помню. Помню только, что много всего. Они позволяют тишине в последний раз обнять их в этом месте. Такого спокойствия и умиротворения может уже больше и не быть, но вечно держаться за это тихое место нельзя. Как бы приятен ни был шелест листьев за окном и теплые лучи солнца, пробирающиеся в квартиру, нужно двигаться дальше. Не хочется возвращаться во вчерашнюю суету сбора вещей и уборки помещения. Растягивая распитие чая, они нарочито долго сидят за небольшим столом, на котором даже клеенки не осталось — лишь голая деревянная поверхность. В конце концов приходится заставить себя подняться. Саша окидывает Москву взглядом, делая еще глоток уже остывшего чая. — Чем быстрее начнем, тем быстрее закончим, — на финише всегда тяжелее, особенно сейчас, когда за плечами полностью убранная квартира и захламленная антресоль, до которой руки дойти никак не могут. Уйдя в коридор, Миша слышит лишь смиренный вздох и звон посуды, когда Саша убирает их кружки в раковину. — И что тут страшного? — у потолка в конце коридора виднеется огромный ящик, одна из дверок которого загадочно приоткрыта, однако за ней ничего не видно. — Наверняка там просто мешки с той кучей одежды и обуви, которую ты уже не носишь. — Надеюсь… Сразу выкинем тогда, — с огромным сомнением произносит Романов. — Стремянка? — Ага. Романов старательно держит стремянку, пока Миша, аккуратно и медленно, на нее забирается. Оказавшись лицом к лицу с антресолью, он берется за единственную оставшуюся ручку (о судьбе второй неизвестно), открывая то, к чему они так боялись приступить. Шквал пыли обрушивается на него. Резко отшатнувшись и зажмурившись, Миша несколько раз непрерывно чихает, опасно шатаясь и заставляя Сашу еще сильнее вцепиться в ступеньки руками. — Держишься? — спрашивает он, когда пыль оседает. Миша выставляет большой палец вверх, потирает нос и чихает в последний — контрольный — раз. — Даже у меня в квартире нет столько пыли, — фыркает тот, открывая вторую дверцу, — хотя влажную уборку я там никогда не делал. — У тебя в квартире не только пыли нет, — ворчит Романов, чувствуя, как начинает чесаться нос от добравшейся до него пыли, — у тебя там вообще пусто. — Зато пыли негде оседать, — Миша деловито разглядывает содержимое антресоли, присвистывая, — тут куча пакетов и коробок, давай я просто буду их доставать, а ты принимать? — Договорились. Чихнув, наверное, раз 30, Саша принимает очередную коробку, из которой не исходит ни звука, стоит ее хоть немного потрясти. Возможно, предположение Миши оказалось верным и там просто одежда, которую Романов уже никогда не наденет. Глаза чешутся, руки начинают болеть, а сквозняк от открытого на кухне окна никак не спасает ситуацию. Пока Миша непринужденно повествует о том, как совсем недавно прошло его собрание с Московской областью, на котором произошел какой-то абсурд, Романов понять пытается, что за чувство беспокойства и тревоги сидит в его груди из-за этой самой антресоли. Кажется, он умудрился даже прослушать половину монолога Миши, уйдя глубоко в себя, как вдруг сверху слышится восторженный голос Москвы. — Ого, — настолько громко и удивленно, что Романов напугаться успевает, — а это что? — Что? — не понимает он, не видя ничего. Миша тянется руками вглубь шкафа, привставая на цыпочки и кряхтя, когда его длины рук почти не хватает. С громким «Фух» он цепляется за что-то тяжелое, что со скрежетом тянет на себя по антресоли, слегка отклоняясь и на Сашу поворачиваясь. Что-то внутри Романова рушится в мгновение ока. Конечно, он сразу узнает вещь перед ним. Это шкатулка. Совершенно небольшая, но массивная. Ее рельефные узоры и массивная крышка на защелках свидетельствует о качестве и роскоши — о временах, когда она была создана одним из мастеров того века. Перевязанная веревкой, она кажется совсем забытой и таинственной. Словно ее обладатель старался сделать все, чтобы ее содержание никаким случайным образом не вывалилось наружу. — Ты знаешь, что это? — Миша по взгляду видит, что Саша знает. Знает, но почему-то молчит, набирая в легкие воздух и не выдыхая. Словно не решается открыть большой секрет, что-то постыдное и неловкое. То, как приподняты его плечи и нахмурен взгляд, выдает напряжение, охватившее Сашу при виде шкатулки. — Так, я достаю, — решает Миша, когда ответа не получает. Романов руки вскидывает, словно его ледяной водой окатили и до смерти напугали. — Нет! — Миша, почти взваливший себе на плечо шкатулку, останавливается. Распахнув глаза, он пытается найти ответ: что же так напугало Сашу — но ничего не понимает. — Как ты ее вообще туда запихал, — запыхавшись, Миша пропускает любые протесты мимо ушей. Шкатулка заставляет его слегка наклониться вбок под собственный весом, но он все же медленно спускается. Невский судорожно защелкивает шкатулку, несколько раз дергая за крышку, убеждаясь, что та не откроется. Поджимая губы и суетливо бегая глазами по столешнице, на которой, кажется, ничего не осталось, он возвращается взглядом к квартире. Он должен все спрятать. Зрение подводит, но память — никогда. Он почти уверен, что любая улика об имперском прошлом теперь сокрыта под увесистой крышкой этой дорогой и массивной шкатулки. Заламывая пальцы, Александр нервно поджимает губы и хмурится. Глаза прикрывает, вспоминая-вспоминая-вспоминая, лишь бы ничего не упустить. Все, что свидетельствовало о тех временах, должно быть уничтожено. Ради собственной безопасности, которую сейчас так легко потерять, имея тесную и прямую связь с Империей и Романовыми. Однако уничтожить что-либо, что оставляет хоть какое-то физическое напоминание о том времени, он не может. Просто не позволит себе. Его руки не способны избавиться от чего–то настолько важного. Это часть его жизни, часть его самого и самого ценного, что он когда-либо имел — чувств и эмоций. Он ослаблен. Его руки дрожат, когда, не сдержавшись, они вновь поднимают крышку, чтобы в последний раз оглядеть содержимое. Куча бумаги, исписанной двумя разными почерками, свертки и небольшие коробочки с украшениями, конверты с памятью и- Невский больше не может на это смотреть. Словно чем больше он разглядывает, тем сложнее оторвать от себя. Захлопывает шкатулку то ли с яростью, то ли с разочарованием. Вот и все. Вновь щелчок, вновь попытки дернуть за крышку, вновь страх и сбитое дыхание. Вдруг узнают. Вдруг заметят. Нужно все это сжечь, отодрать от сердца кусок, но остаться в безопасности, забыв о прошлом. Александр жмурится так сильно, что перед глазами вспыхивают звезды. Он не может. Это выше его сил. В кладовке находится веревка, которая ситуацию совершенно не спасет, но в попытках сделать хоть что-то, Невский обматывает ею шкатулку. Завязывает узел, который его научил делать отец в далеком прошлом. Наверное, это самое большое сожаление — использовать учения Петра, своего отца и творца, таким образом. Чтобы скрыть то, что осталось от империи, от чувств и искренних эмоций, которых, кажется, совсем не осталось при Советской власти. Он в беспамятстве взваливает на себя шкатулку. Забравшись на табуретку, ему удается кое-как поставить ее на край внутрь антресоли. Подтолкнув ее другими вещами, закрыв коробками и затолкав в самый дальний угол, Невский захлопывает дверцы с такой силой, что одна из ручек отваливается, с грохотом падая на пол. — Саш? — знакомый и родной голос с кухни отрезвляет. — Все в порядке? Миша подходит сзади. Шкатулка уже на столе, все еще закрытая и обмотанная веревкой. Московский к ней не прикасался, заметив, насколько взволнован Романов. — Можем не открывать, если не хочешь, — объятия, нежные и бережные, помогают расслабиться. Напряжение медленно спадает с плеч, когда Миша оставляет теплый поцелуй где-то на затылке, окутывая заботой. Времена изменились, и Саше приходится повторить это в своей голове еще сотню раз, прежде чем воспоминания о том, как, выбросив отпавшую ручку, он столкнулся взглядом с алыми глазами Москвы, который появился так внезапно и без стука, медленно пропадают. Романов отбрасывает тот животный страх, который он испытал в ту секунду, сосредотачиваясь на теплых руках Миши, на его горячем дыхании на шее и спокойном и тихом голосе, который каждый раз помогает успокоиться. — Давай откроем. Миша медленно отпускает Романова из объятий, но его ладонь все же остается на его плече, словно теплая и незримая точка опоры. Этого касания также было достаточно, чтобы остаточная скованность в теле полностью отступила, уступая место лишь легкой, почти незаметной дрожи в кончиках пальцев, которыми он касался грубой веревки. Пальцы Петербурга не слушались его с первого раза. Старый морской узел, завязанный когда-то в панике, затянулся намертво от времени и пыли. Московский же, не говоря ни слова, протянул кухонный нож. Лезвие блеснуло в полосе солнечного света, разрезая веревку с негромким, но многообещающим шкрр. Сдавшись под остротой лезвия, она безжизненно сползла на стол, и шкатулка предстала перед ними во всей своей загадочной неприкосновенности. Саша замер, глядя на застежки. Миша отодвигается, давая ему пространство, и лениво прислоняется бедром к столешнице, скрестив руки на груди в томительном ожидании. Его молчание было красноречивее любых слов и вопросов. Щелчок первой застежки звучит оглушительно в тишине пустой квартиры, второй — чуть тише. Романов вдыхает полной грудью, ощутив как под ребрами трепещет что-то давно забытое — трепет от ожидания. Он приподнимает массивную крышку. В нос бьет запах легкой затхлости старых страниц. сладковатый аромат засохших листьев, едва различимый запах воска и ладана и что-то еще, неуловимое, как запах далекого моря в безветренный день. Наверху, аккуратными стопочками, лежат письма. Конверты из плотной и пожелтевшей бумаги, некоторые — без них, просто листы, исписанные разными почерками. Один — размашистый, энергичный, с летящими росчерками завитков, другой — более сдержанный, каллиграфически ровный, но с одинаково четкими полями. Миша подается немного вперед, заглядывая через плечо Саши, и его дыхание на мгновение замирает. — Ого, — вырывается у него тихо, с каким-то благоговейным и почти детским изумлением. Саша бережно, словно касаясь крыла бабочки, берет самый первый лист в руки, Чернила выцвели до цвета осенних листьев, но слова угадывались отчетливо. Он пробегается глазами по строчкам, и губы сами собой складываются в едва заметную улыбку. — Это… твой отчет о поездке в Кронштадт, — произносит он, и его голос наконец обретает теплые и живые нотки. — Весна 1894-го, если не ошибаюсь. Ты там на три станицы скрупулезно описывал устройство нового парового котла для миноносца, а в конце приписал… Он переворачивает лист, находит последние строки и тихо зачитывает вслух, имитируя чуть утрированную жалобную интонацию Московского: «…КПД конструкции, по моим предварительным оценкам, может быть увеличен на семь-десять процентов при условии модернизации системы подачи пара. Воды вокруг, конечно, предостаточно, но ее вид наводит меня на меланхолию. Скучно без твоих пространных рассуждений. В общем! Возвращайся скорее из Петергофа, или я сойду с ума тут. Тем более, я нашел нам один укромный уголок, хочу опробовать его! М.М.» Миша фыркает, и на его бледноватых щеках вспыхивает предательский румянец. — И ты это решил сохранить только из-за обратной стороны? Я же, кажется, сунул его тебе в книгу, чтобы ты не засыпал над сметами. — Сохранил, — Романов поворачивает голову вбок и мягко улыбается Мише, замечая легкий румянец у того на щеках. Все же хорошо, что Московский поспособствовал тому, что шкатулка была вскрыта. Иначе Саша так и продолжал бы перетаскивать ее с места на место, боясь как открытого огня или чумы. Ему, в целом, сейчас было не страшно, если Миша излучал уверенность и спокойствие в своих действиях — это заражало и подталкивало к ответным шагам. — Может… перетащим ее в гостиную? Как-то неудобно разбирать это добро здесь, — А, да, давай, — Миша бегло чмокает Романова в щеку и обходит его, чтобы прикрыть содержимое шкатулки крышкой, подхватить ее с тихим вздохом двумя руками и скрыться за углом узкого коридора. Александру же лишь осталось пойти бесшумно следом, нежно поглаживая пожелтевший лист бумаги большим пальцем. Воспоминания один за другим всплывали в голове, разливаясь по телу теплом. Зайдя в гостиную, он видит, что шкатулка уже покоилась на угловом диване, а сам Московский бессовестно копошился в ней, выискивая что-то интересное и напрочь игнорируя письма, написанные его рукой. Он прекрасно понимает, что если хотя бы мельком увидит содержимое, то провалиться под пол и упадет в квартиру к соседям снизу. Слишком уж много слащавого он писал в те времена, дабы подступиться к Столице Империи и растопить ее ледяное сердце. Слишком много откровенного вываливал в стихах и пошлых шутках. Тратил ночи напролет, чтобы письма получались сносными и достойными петербургского взгляда. — Эй! Аккуратнее, Московский! — Саша в пару широких шагов оказывается рядом и шлепает Москву по рукам, чтобы он случайно не порвал ветхие и хрупкие вещи. Не хотелось, чтобы эти бесценные воспоминания, что отражали собой весь путь их осознания романтических чувств друг к другу были так нелепо испорчены. — Я аккуратен вообще-то, — ворчит Миша, потирая руки друг об друга. Александр иногда не рассчитывал силу, и удар получался хлестким. Это не обижало, но из вредности он все же дуется и сдается, но ненадолго, замечая краем глаз кое-что интересное, — Погоди-ка… Его руки вновь ползут внутрь, на что Саша мысленно поднимает белый флаг и просто садится рядом, также замечая то, что приковало внимание Москвы — к небольшому свертку из некогда голубой шелковой ткани, истлевшей по краям и выцветшей до почти грязного белого цвета. Он раскрывает этот сверток ткани, а небесно-голубые глаза округляются от шока. Внутри лежит крошечный золотой кулон-медальон, овальный, с чуть выпуклой стеклянной вставкой, сквозь которую была видна коротенькая прядь светлых волос, перевязанная тончайшей ленточкой из серебряной парчи и уложенная изящным вензелем. Стекло было, на удивление, целым, лишь на самом краю виднелась паутинка трещин. Они помнили тот вечер с поразительной ясностью. Осень 1851 года. Бальный зал особняка на Английской набережной, залитый светом хрустальных люстр. Он, Александр, стоял у колонны, томимый скукой от очередного приема, и наблюдал, как Михаил, недавно вернувшийся из очередной дипломатической поездки по Европе, с азартом что-то доказывает седому адмиралу. Миша жестикулировал, его глаза горели, и в этих движениях, в этой неуемной энергии была вся его пылкая московская суть. Потом тот поймал пристальный взгляд серых глаз и хитро подмигнул, извинившись перед адмиралом, он направился через зал, ловко уворачиваясь от дам в бальных платьях. — Соскучился? — Московский остановился рядом, пахнущий морозным воздухом суровой осени, дорогим табаком и легким намеком на выпитое шампанское. — От твоих бессмысленных разговоров с другими? Нестерпимо. Миша рассмеялся, и это был такой чистый, заразительный смех, что даже Романов на мгновение оттаял и перестал обижаться, но почти сразу взял себя в руки, чтобы не поддаться на это очарование. Однако, он подошел к Саше не для того, чтобы смеяться над его раздражением и неприкрытой уже давно ревностью, он тут по важному и волнительному делу. Их взаимоотношения давно уже перестали походить на дружеские, с каждым днем они позволяли себе все больше и больше вольностей, но… нужных слов так и не было озвучено. А это не дело. Если Столица боится сделать первый шаг, то это сделает он. Московский ненавязчиво подхватил Романова под локоть, без лишних слов утягивая за собой к выходу из главного приемного зала. — Куда ты меня ведешь? — возмутился Петербург. Но в ответ получил лишь многозначительное: «Сейчас узнаешь». Опять эти загадки, что вводили в ступор! И, к еще большему удивлению Саши, Москва притащил его в собственные гостевые покои, не забыв закрыть дверь, дабы никакое любопытное лицо не посмело дерзнуть и помешать им выяснить один маленький момент неопределенности между ними. Выпустив Столицу из своей цепкой хватки, Московский подошел к столу и принялся шариться по ящичкам, немного нервно и взволнованно ища кое-что. Александр же наблюдал за этой переменой в настроении с неприкрытым вопросом: «Какого черта вообще…», но осмелиться вновь спросить, по какому поводу такая нервность, не рискнул. Он еще никогда прежде не видел Мишу таким… Таким сконфуженным. Неужели у него плохие вести из Европы для него? Да быть того не может. Саша перебирал в уме все возможные сценарии развития событий, но дальнейшее вообще не вписалось в его представления. Миша быстро вытащил какой-то небольшой сверток и спрятал себе за спину, подзывая Петербург к себе: — Не бойся, ничего такого плохого не случилось, я просто… — он запнулся на половине предложения и медленно отвел взгляд в сторону, прокашлявшись, — я просто кое-что приготовил для тебя. Последние слова он выделил как-то особенно нежно, на что Саша поджимает губы и послушно подходит ближе. С каждым шагом его сердце заходилось все быстрее и быстрее, на подсознательном уровне он начинал догадываться, но всячески отбрасывал эти сентименты в сторону. Для него это все еще казалось недосягаемой мечтой, он каждый раз склонялся к мыслям о том, что у них не будет ничего серьезного, и от этого становилось невыносимо тоскливо. Он свято верил, что их отношения зависнут на уровне флирта и редких моментах порочной близости без обязательств где-нибудь в кабинете или спальне. Но когда он был уже на расстоянии вытянутой руки, Московский быстро схватил его за запястье и притянул к себе, чтобы мягко и осторожно пропихнуть этот таинственный сверток во внутренний нагрудный карман сюртука, шепнув на ухо лишь одну фразу: »Mon cœur bat pour toi» (Мое сердце бьется для тебя). После чего поспешно покинул покои, оставив Романова в этом вихре различных чувств и эмоций… — Боже правый, — шепчет Миша, и в его глазах так и читается помесь дикой неловкости и изумления. Он протягивает руку к кулону, но не осмеливается взять в руки, лишь ласково кончиками пальцев касается выпуклого стекла. — Это же… — Да, тот самый, — заканчивает за него Саша, и в его голосе звучит теплый, беззлобный смешок. — который ты, как я потом выяснил, заказал у ювелира на Монмартре, отдав внушительную сумму. — Я тогда чуть ли ни головой бился о стены, чтобы объяснить ему, какое украшения и для кого именно нужно! — возмущенно-смущенно поправляет Московский, он не выдерживает веса собственных чувств и отворачивается, проводя ладонью по лицу. — Я думал, что ты выбросишь его на следующий же день, отвергнув мое признание, может быть, скажешь что-нибудь язвительное про сентиментальность, что чувства ошибочны… — Ха-ха, я и назвал тебя в мыслях романтичным болваном, когда возвращался к себе, — Романов аккуратно придвигается ближе к Мише, чтобы ненавязчиво подхватить пальцами за подбородок и повернуть голову Москвы на себя. — Носил его долго под мундиром, пока цепочка не порвалась на маневрах под Красным Селом. Видеть Московского таким потерянным, поглощенным воспоминаниями и чувствами было так прекрасно, что Александр невольно поддается порыву, роняет кулон себе на колени и обхватывает горящее алым цветом лицо Москвы двумя руками, притягивает к себе еще ближе, дабы оставить на лбу целомудренный поцелуй, в который вкладывает всю свою любовь и признательность за тот смелый шаг в прошлом. Если бы ни тот момент, то они, возможно, никогда бы не признались друг другу и закопали бы свои чувства куда поглубже. Но, может быть, тогда бы и двадцатое столетие было бы не таким болезненным… Кто знает. Между ними возникло странное ощущение — будто тяжелая и пыльная дверь между прошлым и настоящим распахнулась настежь, впуская потоки света и воздуха. Такая опустевшая комната наполнилась чем-то теплым и сладким. Но сейчас не время для нежностей! Саша быстро отстраняется, чтобы Московский не успел увлечь его в полноценный поцелуй, берет кулон и заботливо заворачивает в ткань обратно, это он точно сохранит. Миша же неохотно приходит в себя и сбрасывает это чувственное наваждение, чтобы продолжить разгребать пыльное прошлое. Он аккуратно вытаскивает небольшую фотографию в картонном паспарту с затейливым золотым тиснением по краям — дагерротип. На пластине, чуть тронутой серебристой паутинкой времени, двое молодых людей в строгих, безупречно сшитых сюртуках застыли в неловких и церемонных позах перед нарисованным фоном с колоннами и драпировками ателье «Боассон и Эглер». Один — высокий, прямой, со светлыми волосами, аккуратно зачесанными назад, и с кокетливой улыбкой на губах, помигивал прямо в объектив. Другой — чуть пониже, плечи выдавали привычную собранность, но взгляд, упершийся прямо в объектив, горел вызывающим, дерзким блеском, а уголок рта насмешливо приподнят. — О! Это же наша первая фотография! — воодушевленно тараторит Миша и вытягивает руку, чтобы Александр рассмотрел ее тоже. — Вроде бы это было в 1890-х, да? Ты все пихал меня локтем в бок, чтобы я стоял смиренно и не лапал тебя сзади! — Миша! — возмущенно вскрикивает Романов, выхватывая резко фотографию и ощущая прилив жара к лицу. Он прекрасно помнил это все. Жара в стеклянном павильоне стояла невыносимая. Пахло химикатами, потом и пудрой. Фотограф, француз с закрученными усами, бегал вокруг них как заводной солдатик. — Мсье, умоляю! Голову чуть левее! Плечи расправьте! Выражение… выражение должно быть возвышенным, одухотворенным! Миша, уже как полчаса стоявший как вкопанный, скривился и тихо прошептал Романову: — Я сейчас попалюсь прямо тут, твоя задумка просто безумна, на кой черт ты меня сюда потащил? Его рука максимально незаметно скользнула по пояснице Саши вниз и замерла на мгновение на ягодице, начав мягко похлопывать. Романов, стоявший как истукан рядом, старался сохранить невозмутимость, почувствовал эти прикосновения к себе и чуть не рассмеялся. То ли от сдающих нервов, то ли от дурашливости Московского. — Не двигайся, — прошипел он сквозь зубы, глядя прямо перед собой в огромную черную тумбу аппарата. — Иначе выйдешь смазанным пятном, и я буду смеяться над тобой до скончания дней. — Я буду послушен, если ты после обязательно побалуешь меня, — бессовестно проворковал Москва и послушно замер. Но в последнюю секунду, прямо перед тем, как фотограф юркнул под черное сукно, он ловительно подмигнул Александру в объектив. Вспышка магния ослепила, оставив в глазах пляшущие пятна. — А ты весь сеанс шипел мне угрозы на ухо, что если я не утихну, то погублю всю твою репутацию, — Михаил рассматривает фотографию так пристально, будто видит ее впервые, вглядываясь в каждую деталь — в складку на своем сюртуке, в едва заметную тень ухмылки на лице Саши. — Господи, какие же мы тогда были… безрассудные. И уставшие. — Это ты был уставшим, — поправляет его самодовольно Саша. — Я же стоически терпел эту жару, возню и твои приставания. — Терпел?! Да у тебя прямо на фотографии видно, что ты уже был готов либо рассмеяться и потом отругать меня, либо отдаться прямо здесь и сейчас. Это могла бы быть наша первая интим… Да ну брось! — Московский так и не успевает договорить, ведь Романов отвешивает ему слабый подзатыльник с видом высоко оскорбленного молодого человека. Нет, он не злится сейчас всерьез, ведь ему и самому стало весело сидеть и перебирать это все. Александр сейчас действительно мысленно благодарит Михаила за то, что тот не отказал в помощи, иначе в одиночестве он либо расчувствовался бы, либо и вовсе не осмелился бы касаться шкатулки. Наплыв чувств кажется ошеломляющим. Нежность смешивается с благодарностью, отзываясь трепетом в груди Романова. Оторвать взгляд от Миши сложно. Романов запоминает его задорное выражение лица, когда он в последний раз смотрит на фотографию, словно пытается увековечить этот момент в своей памяти, и откладывает ее в сторону. Саша не сдерживает порыв чувств: мягко касается волос Московского там, где оставил легкий шлепок, со всей любовью и лаской, которые в нем таятся. Проводит по мягким прядям, оставшимся такими же гладкими, какими были когда-то давно, пусть Миша и проявлял явные попытки испортить их лаком и гелем для укладки. — Письма? — вкрадчиво предлагает он, но Московский взгляд отводит. Как и ожидал Романов, на лице Миши появляется такой непривычный и редкий румянец, на что Саша смотрит с неподдельным восторгом и энтузиазмом. Он осторожно проникается пальцами между светлыми прядями, слегка надавливая, чтобы повернуть мужчину к себе. — Если ты не помнишь, — преодолевая себя, тихо произносит Саша, однако в пустой комнате, наполненной лишь ветхими воспоминаниями об их прошлом, Миша слышит его идеально, — я тоже писал тебе много глупостей. — Часть этой глупости была в поэзии, — фыркает Миша, сдаваясь нежности в голосе и в прикосновениях Романова. Его руки аккуратно тянутся к пожелтевшей бумаге: ее измятые края словно в любой момент могут рассыпаться в руках, превращаясь в песок и ускользая между пальцев, как те далекие воспоминания. Миша с заботой проводит по почерку, в котором сразу узнает собственное волнение, отразившееся на бумаге, но первая же строка заставляет его отбросить письмо. Романов с непониманием поднимает бумагу, когда видит до боли знакомую дату и ласковое «Заря моя». «Свет мой,» — наклонившись над столом и совершенно не обращая внимания на боль в шее и плечах, Саша аккуратно выводит первые слова, останавливаясь, чтобы проанализировать, насколько вообще имеет право обращаться к Михаилу именно так. Однако ни капли лжи в этих словах нет. От чистого сердца, которое неумолимо бьется в сторону Москвы, Романов ставит запятую, позволяя мыслям излиться на бумагу. «Разлука с вами мучительна. Ожидание становится нестерпимым, когда вы так надолго покинули,» — Саша останавливается, терпкое, горчащее во рту «нас» вертится на языке, но он нагло игнорирует этот вкус, добавляя: «Меня». Рука отдается потоку мыслей, которому Романов не противится. Хочется быть откровенным. Хочется утолить свое желание высказаться и написать о наболевшем. Скучать по кому-то и ждать — самое мучительное, что случалось с Сашей, но когда дело касается Михаила, он терпелив. «Я неустанно думаю о нашей последней встрече,» — сердце отзывается гулким волнением в груди, воздух, кажется, замирает в этой тихой комнате, наполненной скрежетом пера и шуршанием бумаги. «И я понял, что почти начинаю забывать ваш голос, когда так долго не вижу вас,» — чистое вранье, которое Романов может себе позволить. «Подарите мне еще одну встречу, чтобы моя душа успокоилась». Он ставит точку, пробегаясь глазами по письму несколько раз, прежде чем оставить инициалы. Саша, как уже говорилось, терпелив, но не настолько, чтобы, отдав гонцу письмо, не попросить доставить его как можно скорее. Миша нежно кладет свою ладонь поверх руки Романова, когда тот совсем забывается. Словно вчера это было, словно весь трепет и переживания еще совсем недавно, но при этом так давно кружили Саше голову. Тепло чужой руки заземляет, позволяет оставаться в реальности, а такой тихий и нежный голос помогает окончательно вырваться из воспоминаний. Взглянув на Мишу, он видит пролегшие со временем морщинки под глазами, которые Саша даже не знает, когда появились. Он с Московским был всегда, всегда с любовью и лаской смотрел на его лицо, но время, кажется, опережает всю его заботу. Время пугает, но именно здесь, в этой шкатулке, оно, кажется, замерло, позволяя окунуться во что-то такое теплое и почти забытое. — Можем не читать, — предлагает Миша, когда молчание становится слишком долгим. — Я прочту, — аккуратно приподнимая письмо с колен, Романов еще раз пробегается по двум словам, которые задевают его душу так глубоко и основательно, что ему понадобилась еще секунда, чтобы прийти в себя. Уткнувшись лицом в раскрытые ладони, Миша тяжело дышал. Письмо, принесенное ему так срочно, будто запыхавшийся гонец лично видел пожар, известие о котором хотел доставить, сначала напугало. Миша с неподдельной дрожью в руках разорвал конверт прямо на пороге, а потом увидел в самом уголке бумаги знакомое А.Р. Метнувшись взглядом к началу текста, он сразу же запнулся на таком нежном и трепетном «Свет мой». Руки трястись не перестали, дрожь мягко пронзила все его тело, пока он, замерев, вбивал в свою голову эти два слова. «Свет мой». Гонца пришлось прогнать. Никакого пожара, никакой трагедии, лишь чувства, которые Миша никак не мог не увидеть в тех замысловатых откровениях, отраженных на листке. Теперь бумага лежала на столе, на ней отражался теплый оранжевый свет от единственной свечи, которую удосужился зажечь Московский. Когда его в последний раз так ласково называли? Кажется, никогда, по крайней мере в такой формулировке. Саша двумя словами выбил весь воздух из груди Миши, заставляя его краснеть, как девочку, смущенную признанием молодого человека. Романов, правда, даже ни в чем не признавался. Ему хватило написать о том, как он соскучился, чтобы Московский ощутил, как его, казалось бы, ледяное сердце забилось с тем жаром, которого он не испытывал слишком давно. Даже не помнил, какого это — чувствовать влечение к кому-то настолько сильное и яростное, заставляющее со стоном лечь головой на стол в попытках сразить эти чувства, которые все-таки побеждают в схватке холодного разума и пылких эмоций. Нужно ответить. Романов с каждым своим письмом проявляет все больше и больше откровений, пока Миша ограничивается легким флиртом и такими до одури простыми заигрываниями. Писать стыдно, но рука сама это делает, когда хочется увидеть Сашу всего смущенного и взволнованного. Приятно осознавать, что одни его письма возымели такой эффект над Столицей, но сейчас от него ждут совсем другого. Перо в руке ощущается неподъемным. Собрав эмоции в кучу, Миша сосредотачивается лишь на чувствах — самых искренних и запрятанных так глубоко, что даже Московский может усомниться, есть ли они вообще. Конечно, есть, потому что на бумаге появляется трепетное: «Заря моя» Лишь это выбивает весь воздух из легких. Ох, он не знает, как выразить свои чувства. Это всегда было проблемой, которую Миша признавать не хотел. Однако, кажется, впервые ради кого-то появилось желание работать над этим. «Мое сердце рвется к вам, в Петербург,» — Миша глаза закрывает, решая, что это слишком. Слишком не только для него, но даже для Романова, который однозначно воспримет это, как самый жирный и откровенный намек. Это он и есть, но Московский пока что к нему не готов. Бумагу откладывает, начиная снова. «Заря моя» Он произносит это шепотом, пробуя на вкус. Здесь, в тишине его спальни, слова звучат так громко, словно он кричит о своих чувствах. «Встреча с вами для меня так же желанна… Каждый день, проведенный в Москве, наполнен тоской. Ни один шумный бар с крепкой выпивкой, ни даже свой родной дом не помогают справиться с печалью, которая не покидает меня вдали от вас» — Ты уже тогда был пьяницей, — фыркает Саша. — Я всегда был пьяницей, — парирует Миша, заглядывая в письмо. — Я помню, как тряслись мои руки, когда я это читал, — признается Саша, поддавшись эмоциям от прочтения нескольких строк. «А как тряслись мои…» — Миша молчит. Мысль не озвучивает, но, кажется, Романов все по его взгляду понимает, прижимаясь к нему плечом ближе, чтобы дочитать. «Я с нетерпением жду встречи с вами, и в скором времени прибуду в Петербург. Ваш М.М.» Саша ласково проводит большим пальцем по подписи. «Ваш» — Романов в свое время прочитал это, кажется, тысячу раз. Ни чей иной. Голова Миши приятной тяжестью ощущается на его плече. Саша глаза прикрывает, щекой жмется к его макушке, позволяя себе нежно потереться о шелк его волос и оставить легкий поцелуй. — Кажется, твоей зарей я стал с того момента, — тихо припоминает он. Миша приподнимается. Его взгляд, пронзительный и внимательный, встречается с Сашиным, когда он молча кивает, прижимаясь губами к его плечу в самом доверительном и трогательном жесте. — Ты первый начал, — отвечает Московский, когда в его груди теплом отзываются воспоминания о письме Саши. — О, свет мой, — настолько ласково и аккуратно, но так до одури приятно. Миша вздрагивает, вмиг расслабляясь и снова оказываясь на плече Саши. Давно он не называл его так. Это что-то, оставшееся в тех далеких годах, застывшее во времени и утраченное в годах, которые уже не вернуть. Романов нашел еще множество самых приятных прозвищ, но это… Это было похоже на вулкан, который вот-вот станет активен. Они проходят через множество бумаг, которые Саша быстро зачитывает. Все эти любовные письма кажутся сумасшествием. Слишком много, слишком душевно и откровенно — как Миша давно отвык. Шкатулка пустеет. Московский замечает последнее письмо и заставляет себя открыть глаза полностью. Снова его почерк, снова, должно быть, целая куча смущений, которые на этот раз окончательно добьют Мишу, и только нежные руки Саши помогут ему восстановиться. — Ускорь мой провал, — просит Миша, смирившись со свей участью. И пусть Саша прочтет вновь все эти позорные письма со всем тем придыханием и артистизмом, как он умеет. И пусть Московский покроется краской от кончиков ушей до плеч, будучи не в силах никак это скрыть. — Не томи. «Заря моя» Миша фыркает так громко, когда Романов начинает читать, что тот прерывается, глядя на хмурое лицо Московского. Тот, очевидно, предпочитает выглядеть злым, чем смущенным, брови к переносице сдвигая и губы поджимая. — Это было в каждом письме от меня, — замечает он. — Да, — однако в голосе Романова ни капли насмешки. Он говорит это с восторгом того маленького влюбленного Саши из 19 века, когда он впервые услышал это прозвище. «Принимаю ваше предложение съездить в Петергоф. Должно быть, вы соскучились по садам, раз уж так часто на балах стали уводить меня на улицу подальше от чужих глаз» Признаться, сады Сашу влекли не так сильно, как сам Московский. Его руки с силой сжимали края бумаги, между строк он читал явный намек, который так удачно передал Михаил. Конечно, они искали возможность уединиться, даже если самым простым и быстрым вариантом было покинуть дворец, полный гостей. Их пропажу даже не заметят, возможно, разве что, только император тяжело вздохнет, заметив, что и Александр, и Москва куда-то в очередной раз сбежали, перед этим сжирая друг друга взглядом. «Я бы снова хотел услышать ваше сбитое дыхание, когда я прижмусь губами к вашей шее» — По-моему, начинается какая-то порнография в текстовой форме, — останавливает его Миша. — Представь, каково было мне, — шикает на него Саша, собираясь продолжить, но замечает руку, тянущуюся к бумаге. — Нет! Миша письмо отобрать пытается, не желая это слушать, но Романов оказался изворотливее. Он поднял руку вверх в тот момент, когда его повалили на диван. Миша успел аккуратно прижать свою ладонь к голове Саши, лишь бы тот не ударился о рядом стоящую шкатулку. — Мы не будет читать пошлости, которые я тебе писал, — просит он, сжимая запястье Саши над головой, пока тот беззаботно улыбается, ни капли не сопротивляясь. — А чего ты засмущался? Как писать, так первый, а читать — сразу нет, — замечает Романов, но Миша его не слушает. Его взгляд сосредоточен на листке бумаги сверху, глаза его цепляются за одну единственную строчку, которая вмиг вгоняет его в краску. «…И я бы еще долго двигал рукой, пока бы вы, уткнувшись мне в плечо, старались заглушить стенания…» Саша не должен это читать. Он не должен произнести все это вслух, иначе Миша развалится прямо у него на глазах. — Что ж там такого, — начинает Саша, когда Московский наконец обращает на него внимание, — что ты весь напрягся. — Ничего, — моментально отвечает Миша, вызывая все меньше и меньше доверия. Искушение должно быть огромным, но Романов его подавляет, поднимая свободную руку, чтобы ладонью мягко накрыть щеку Московского. — Хорошо, мы не будем читать, — сдается он, но Миша не отпускает его. Позволяет себе секунду понежиться в этом прикосновении, тая и расслабляясь в тепле. Вздыхая, он вновь устремляет взгляд на бумагу, чтобы сразу стыдливо отвести его в сторону. Шкатулка почти пустая. Миша цепляется за плотную бумагу конверта, в котором скрывается что-то, должно быть, значимое. — Давай дальше. Его пальцы поддевают письмо. Саша позволяет забрать из его рук бумагу, чтобы Миша безжалостно согнул ее пополам трижды. — Ты не будешь это смотреть, даже когда я уйду, — письмо, к великому разочарованию Романова, оказывается в кармане Миши. — Там конверт, — указывая взглядом на шкатулку, он наконец отвлекает Сашу. Романов с аккуратностью, присущей только ему, распаковывает последнее послание из прошлого. Очередное фото появляется в руках Романова, когда они оба склоняются над ним, чтобы рассмотреть внимательнее. — Да ладно, — звучит приглушенно Мишин голос. Они здесь совсем другие. Это начало 20-го века, начала кошмара — бури, перед которой небо тревожно наливается черными красками. Но на этом фото нет ни капли тревоги. Слегка уставший Романов с прищуром смотрит в камеру через зеркало, держа в руках фотоаппарат. Миша стоит рядом. Он со всей нежностью прижал Сашу к себе за талию, целуя в щеку. Перед революцией, перед смертью Романовых и сменой власти было спокойствие. Саша его не помнил. Весь прошлый век казался кошмаром, но те почти два десятка лет в самом начале 20-го столетия несли в себе любовь. — Просто смотри в камеру, — просит Саша. Он поправляет фотоаппарат в своих руках, опирая его на спинку стула. Все, как ему подсказала княжна Анастасия. Когда она поделилась своим достижением в фото, Романов понял, что тоже хочет. Это возможность запечатлеть его с Мишей — теперь, когда технологии позволяют сделать это быстро. Восторг переполнял его. Его память прекрасно запоминает каждый момент, проведенный с Московским, однако Саша никогда не откажется от чего-то большего. Фото, письма, подарки — все он хранит бережно и аккуратно, спрятав от чужих глаз, даже от глаз Миши. Это то, что он не смеет утратить, это физические доказательства его счастья. — Будет замечательно, если получится с первого раза, — тихо шепчет Саша, словно даже своим голосом он может испортить конструкцию из стула и ровно поставленного фотоаппарата, который придерживает руками. — Не переживай об этом так сильно, — Мишу хоть и поставили чуть-ли не солдатиком рядом с Сашей, он все равно кладет свою руку тому на талию, туда, где ей самое место. Саша нажимает на кнопку съемки раньше, чем успевает выразить протест. За долю секунды Миша оказывается слишком близко. Его губы, горячие и сухие, мягко касаются румяной щеки Романова, пока тот краской заливается. На фото отпечатался его удивленный взгляд, приподнятые плечи и любовь, читаемая в глазах. Ее невозможно не заметить, ее невозможно проигнорировать. Саша вздыхает так громко, но Миша пропускает это мимо ушей. Фото сделано, однако он вновь целует его ближе к линии челюсти, и Романов тает. Этого достаточно, чтобы он отложил фотоаппарат, повернувшись к Московскому и подставившись под ласки. Первая мысль сделать еще одно фото улетучилась вмиг: этот момент должен сохраниться именно таким — наполненным поцелуями и объятиями. — Ты не должен был тогда меня целовать, — как сейчас вспоминает Саша, но его лицо озарено самой светлой и печальной улыбкой одновременно. Это фото он положил в шкатулку самым первым. Это фото значило для него слишком много. Это, кажется, было последним напоминанием о прежнем Мише. Потом были красные глаза и сталь в голосе, обжигающая и режущая само сердце Романова. — Я сделал кадр лучше, — Миша приобнимает его за талию. Сейчас Саша слышит только любовь. Никакой стали, никакой грубости — лишь беспокойство, когда Романов со вздохом тянется в объятия. — Я в тебе не сомневался, — он носом утыкается в ткань домашней футболки Московского, вдыхая запах дома. Крепкие руки обнимают его с особым трепетом, ладонь мягко ведет по спине, а Саше кажется, словно его в одеяло укутали и чаем напоили. Шкатулка пуста, но никогда не их воспоминания. Тишина, опустившаяся после последнего письма, ощущается иначе — она перестала быть неловкой, моментами тяжелой, теперь она наполнилась эхом прозвучавших слов, отголосками смеха, теплом прикосновений, которые, казалось, все еще бегают по их телам фантомными вспышками. Шкатулка лежит открытой, но уже совершенно пустой. Миша первым нарушает затянувшееся молчание, так аккуратно, будто проверяя почву под ногами: — Так. — он проводит ладонью по волосам, приглаживая их, — Дело осталось за малым, раскидать это все по коробкам. Саша кивает, не сразу находя слова. Его пальцы, только что перебиравшие их прошлое, теперь лежат на коленях. И он смотрит на них так, будто удивляется им, потом его взгляд медленно поднимается на Московского, на такое родное лицо, на котором еще играли отсветы только пережитых эмоций: смущение, нежность, легкая усталость. — Да, ты прав, запаковать оставшееся в коробки. — наконец говорит он, и его голос звучал так умиротворенно, что можно было невольно поверить в то, что он легко сможет принять решение, что забрать, а что оставить в прошлом навсегда. Они поднимаются с насиженного местечка, и мир вокруг снова приобретает четкие контуры: голые стены, коробки в коридоре, полоски пыли на полу, куда падал солнечный свет. Шкатулка же пустая и беззащитная осталась лежать на диване, окруженная аккуратными стопками писем, фотографий и кулон-медальоном. Разбирать оставшийся хлам оказалось на удивление просто и без особого напряжения. Старые журналы, запас лампочек, сверток с давно вышедшей из моды шторой, коробка от сломанного патефона — все это без сожаления полетело в черный мешок для мусора и коробку «На выброс». Работа шла быстро и почти молча, прерываемая лишь редкими практическими вопросами: «Это?» — «Выбросить». «А это?» — «О, это я искал! В хозяйстве пригодится». С каждой выброшенной безделушкой, с каждой очищенной от мелочи полкой в Саше что-то отпускалось. Он не избавляется от прошлого, вовсе нет, он просто расчищал место для чего-то нового и светлого. Когда последний пакет оказался вынесенным в коридор и брошенным небрежно к коробкам, они оказались в окончательно голой квартире. Солнце уже успело опуститься низко, заливая пространство комнат глубоким рыжим светом, в котором хорошо можно разглядеть каждую трещинку на потолке, каждое пятнышко на полу. Но это не вызывает грусть, если честно. — Ну вот, — Миша вытирает лоб тыльной стороной ладони, оставляя на коже легкую полосу грязи и пыли. — и финишная прямая. Осталось только вызвать грузовик, либо мы сами дотащим все до мусорных баков у тебя во дворе. Саша подходит ближе к ровно составленным коробкам и пакетам, чтобы оценить масштаб дальнейшей работы. Все эти предметы теперь казались меньше, проще, но от этого не менее важными для него в глубине души. — Не все… — тихо говорит Романов. — Я все же решил оставить большую часть из шкатулки при себе. Он ненадолго скрывается в гостиной, чтобы через пару мгновений вернуться не с пустыми руками. На шее, поверх легкой и широкой рубашки, красовался тот самый медальон с прядью волос, и от этого вида у Московского вновь замирает сердце. А в руках было несколько особо ценных писем и фотографии. Саша явно выбирает не умом, а сердцем, и это вызывает мягкую улыбку на лице Москвы, ведь Петербург все такой же сентиментальный романтик. — Остальное… Остальное я решил оставить в шкатулке. Михаил молча кивает, ведь он все понимает. Саша сильно подрос в этом плане, и теперь не тащит весь груз прошлого за собой, он теперь выбирает только то, что носит в себе важнейший смысл не только для него, но и для Миши. И это куда больше вызывает уважения. Теперь их ждал новый дом, новая страничка в их общем пути. Их абсолютно новые воспоминания, которые Саша будет хранить также трепетно, как и те, что ему довелось наконец-то разобрать. Ведь прошлое уже давно расставлено по полочкам памяти, настоящее — вот оно, живое и теплое, находится всегда рядом и оберегает. А будущее… будущее ждало их завтра. И неважно каким оно окажется, ведь они встретят его вместе, с легким багажом и легким сердцем.