Ненавистная любовь: Прототип

Будильник сработал в 08:12. Егор открыл один глаз, посмотрел на экран, фыркнул. Перевернулся на другой бок. Потом вспомнил, что сегодня пересдача, и с тихим стоном сел. Волосы торчали в разные стороны, взгляд был мутным. - Где мой носок?.. - пробурчал он, роясь под кроватью. - Кто вообще кладёт носки под ноутбук? Он брёл по комнате, словно пенсионер, забывший, зачем встал. Наткнулся на рюкзак, пнул его. Нашёл худи, примерил два - выбрал то, что пахло менее подозрительно. На кухне налил себе воды, посмотрел в чашку, где осталась засохшая лапша. Взял ложку, повертел, поставил обратно. - Вот это и есть стабильность, - хмыкнул он. Швырнул в рюкзак блокнот, наушники и пачку печенья. Телефон мигал: "Слава - Ты где?". - Дома я, - пробормотал он и вышел. Автобус тряхнуло на выбоине, и Егор чуть не стукнулся головой о поручень. Рядом бабушка цокнула языком. Он лениво посмотрел на нее, пытаясь изобразить извиняющуюся улыбку. Получилась гримаса. "Как будто утром тебя вырвало позитивом, и теперь внутри – только подгоревший осадок", – мелькнула мысль в стиле Влада. Егор поморщился. Даже внутренний монолог начал звучать цинично. Плохой знак. Он вышел на своей остановке раньше, чем нужно, под ледяной душ. Куртка промокла за секунды, вода затекла за воротник. Егор просто стоял, подняв лицо к небу, позволяя каплям бить по закрытым векам. Егор плюнул себе под ноги и зашагал к университету. Время подходило к девяти. В коридоре - привычный студенческий хаос. Егор пробирался сквозь толпу как капитан тонущего корабля: с видом, будто это всё ему давно надоело, но раз уж он тут - надо довести до конца. Слава сидел на подоконнике, что-то листал в телефоне. Лёхи ещё не было. - Доброе утро, мёртвые души, - сказал Егор, швыряя рюкзак под скамейку. - Кто сегодня на роль главного страдальца? Слава сидел на подоконнике, что-то листал в телефоне. Лёхи ещё не было. - Доброе утро, мёртвые души, - сказал Егор, швыряя рюкзак под скамейку. Прямо в лужу от моей куртки. Пусть дружат. - Кто сегодня на роль главного страдальца? Ставлю на Лёху. Он вчера так героически... ну, что-то там делал, что сегодня должен отходить как минимум до обеда. Или его уже в стену замуровали за подвиги? - О, Владом повеяло, - не отрываясь, с острил Слава. - Цитатник Гордеевой открыл? Или просто встал не с той ноги? Выглядишь, будто тебя ночью через мясорубку прокрутили. Или это новый образ? "Мокрый пёс осени"? - Образ? Это я жизнь отражаю, брат! – Егор тряхнул головой, брызги полетели на Славу. - Снаружи – дождь, внутри – потоп. Стандарт. А Лёха? Скажи, что это не он. Скажи, что он уже здесь, живой и невредимый, а не спит мертвецким сном после вчерашнего... подвига. - Подвиг? – Слава наконец оторвался от телефона, уклончиво глянув на дверь. - Если вчера он сделал хоть что-то полезное – я съем свой конспект по анатомии. Без соли. Прислал смску: "Если меня нет – я сплю вечным сном. Или просто сплю. Точно сплю". Глубокомысленно, как всегда. В этот момент дверь распахнулась, и ввалился Лёха. Вид – классика: помятая футболка, взъерошенные волосы, глаза как у совы, которую разбудили среди бела дня. Он шаркал ногами, будто тащил невидимый якорь. - Братва... – начал он хрипло. – Я труп. Ходячий. Без претензий на звание. Егор вскинул брови, драматично указывая на него пальцем: - Пипец! Ты колдун, Слав?! На чём гадал?! На картах? На кофейной гуще?! На внутренностях лягушки с практики?! Только что просил – скажи, что это не он! И он МАТЕРИАЛИЗУЕТСЯ! Лёха моргнул, медленно переваривая информацию. Потом ткнул пальцем в Егора: - А ты чего как промокашка? Плавал? Или просто слезами неудачника облился? Говорил же – дождь. Зонт – не роскошь, а средство передвижения в нашем климате. - Зонт? – Егор фыркнул. – Это для слабаков и оптимистов. Я же реалист. Знаю, что зонт сломается, сдует ветром или украдут. Так зачем разочаровываться? Лучше сразу мокнуть. А ты... отвал башки у тебя, Лёх. На что потратил ночь? Опять мир спасал от скуки в каком-нибудь подвале? Лёха тяжело опустился на скамейку рядом с мокрым рюкзаком Егора. - Спасал? Я себя еле спасаю! Мечтал о подвале. О тихом, темном, без пар... А вместо этого... Он махнул рукой, будто отгоняя мучительное воспоминание. – В общем, если Гордеева спросит – меня не было. Я – мираж. Галлюцинация коллективного бессознательного. Слава хмыкнул, вставая: - Слишком умно для мифа. Поверю, что ты просто проспал. А теперь шевелись, "мираж". Через пять минут патология. Гордеева сегодня, по слухам, особенно ядовита. Как гадюка в сезон линьки. Егор, не утони по дороге. Лёха – не слипнись обратно со скамейкой. – Он кивнул и пошел к аудитории. Лёха уставился на Егора: - Патология? Серьёзно? А нельзя я лучше посплю тут? На твоей мокрой куртке? Выглядит уютнее, чем лекция про гнойные воспаления натощак. Егор протянул ему стакан с остывшим кофе, который Слава принес ему раньше: - Держи, воскреситель. Остатки моего утреннего оптимизма. Только не ной потом, что горько. А насчет сна... Мечтать не вредно. Но Гордеева тебя найдет. Она чует жертву за версту. Как стервятник над падалью надежд студента. Лёха сделал глоток кофе и скорчил гримасу: - Бррр! Ты это оптимизмом называешь? Похоже на отвар из коры цинизма! Ладно... Пошли встречать наш персональный ад. Главное – не уснуть на ходу. А то она точно решит, что я клинический случай. "Летаргический сон на фоне академической недостаточности". Звучит как мой диагноз на всю жизнь. Егор стянул мокрое худи, оставаясь в футболке. "Мокрый пес осени" трансформировался в "выжатого ленивца". - Диагноз? У нас у всех один диагноз, брат: "хронический вторник". И лечению не поддается. Пошли. Может, хоть по дороге кого-нибудь раздавлю. Для бодрости. Они поплелись за Славой, оставляя за собой мокрый след и шлейф утреннего цинизма. Лёха зевнул так, что челюсть хрустнула. Егор потер виски. А впереди ждала Гордеева, патология и новый виток борьбы с вселенской скукой и собственной усталостью. Но хотя бы вместе. И с парой метких фраз в запасе. На развилке коридоров они свернули каждый в свою сторону. Разные группы, разные расписания, разные этажи. Как узкие дороги, ведущие в один и тот же тупик. Егор махнул на прощание: - Не сдохните. Это работа Влада. Слава, не оборачиваясь, вскинул руку. Лёха хмыкнул: - Сказал бы раньше. Я бы оставил себе только роль зомби с лёгкой меланхолией. - Не. У зомби хотя бы цель есть. Коридор за спиной стих. Осталась только его пара. Только Гордеева. Только он и скука. Егор открыл дверь, вошёл. И сразу пожалел. Холодный воздух аудитории обжег мокрую кожу. Он сбросил промокший рюкзак с плеча на пол у входа с глухим "бух". Куртка, смятая в комок, торчала из бокового кармана рюкзака, с нее капало, образуя лужу на линолеуме. Егор расстегнул молнию основного отделения рюкзака, сунул руку внутрь, мимо конспектов, банки энергетика и пачки сигарет, нащупывая жесткую ткань свернутого белого халата. "Где же ты, сволочь..." – мелькнула мысль. Рука наткнулась на что-то мокрое – видимо, вода просочилась и внутрь. Наконец пальцы ухватили знакомый сверток. Он вытащил халат, развернул его одним резким движением – ткань была слегка влажной по краям. На ходу суя руки в рукава поверх мокрой футболки, он попытался застегнуть пуговицы, но пальцы скользили. Одна пуговица упрямо не попадала в петлю. "Черт!". Халат сидел мешковато, мокрый рукав футболки торчал из-под белого рукава, а на полу у его ног продолжала расти лужа от рюкзака и куртки. - Ну что, господин Тягин, - голос Гордеевой резанул по уху, ледяной и острый, как скальпель, забытый на морозе, - вас хоть раз можно увидеть вовремя? - Ее взгляд скользнул по его недозастегнутому халату, по мокрой кромке рукава футболки, по луже на полу, по жалкому мокрому комку куртки, торчащему из рюкзака. - Особенно впечатляет ваш вклад в гигиену аудитории. Создаете атмосферу патологоанатомического отделения еще до начала лекции? Егор дернул вниз рукав халата, пытаясь прикрыть мокрую футболку, попытался ввернуть в голос привычную браваду, но вышло чуть сипло: - Не уверен, - сказал он, наконец впихнув предательскую пуговицу в петлю. - Но попытка засчитана. Вклад в атмосферу – бонус. Особенно учитывая, что моя "пунктуальность" сегодня утонула в уличном ливне. Буквально. Вы же не против? Для разбавления академической сухости... или как там у нас по научному – гидратации среды? - Он неуклюже пнул рюкзак ногой глубже под скамейку у входа. Сидевшая там девчонка брезгливо отодвинула ноги. Гордеева не шелохнулась. Ее взгляд был тяжелым и неподвижным, как глыба льда. - Вода под ногами – это последнее, что меня беспокоит в вашем виде, Тягин. Как и ваши попытки оправдать беспорядок псевдомедицинскими терминами. Гораздо интереснее состояние ваших знаний по теме прошлой лекции. Которая, напомню, была посвящена патогенезу ишемического некроза. - Она сделала паузу, давящую, как пресс. - Освежите нашу память. Каковы ключевые морфологические изменения в зоне ишемии на ранних стадиях? Егор почувствовал, как холод от мокрого халата и футболки сливается в один ледяной комок под лопатками. Ишемический некроз? Патогенез? В голове – густой туман, перемешанный с обрывками вчерашних шуток и тревожным гулом о фестивале. Он вспомнил Лёхино "ароматное" вскрытие репутации. Вот оно, начинается. Он невольно потер рукав халата, пытаясь стряхнуть невидимую воду или напряжение, но ткань лишь прилипла к мокрой коже предплечья. - Морфологические изменения... - Егор закашлялся, выигрывая секунду. - Ну... там же, наверное, все печально? Клеточки грустят, кислорода не хватает... Плачут тихонько. Или уже перестали? - Он неуверенно ухмыльнулся, чувствуя, как мокрый рукав халата прилипает к коже при движении. Шутка повисла в воздухе, как неудачный медицинский анекдот в морге. Тишина. Саша фыркнул с презрением. Гордеева медленно подняла бровь. В ее глазах читалось холодное удовлетворение хищника, загнавшего добычу в угол. - Поэтично. И абсолютно неверно. "Клеточки плачут"? Вы патологоанатомический трактат пишете или детскую сказку про больных зайчиков? - Ее голос был тихим, но каждый слог звенел, как разбитое стекло. - Деменция сосудистого генеза – вот что вам грозит, Тягин, если вы и дальше будете путать гистологию с лирикой. Садитесь. На последнюю парту. Чтобы ваше "творческое" видение патологии и ваша... эээ... "экспериментальная гидратация" не отвлекали тех, кто пришел учиться. И приготовьтесь. Ваш "патогенез" мы сегодня разберем особенно тщательно. С пристрастием. И сухостью. Егор плюхнулся на указанное место в самом углу, с грохотом отодвинув стул. Последняя парта. Бункер для неудачников. Мокрый халат неприятно холодил спину и грудь. Он скинул свой еще более мокрый рюкзак под ноги, пихнув его носочком ботинка подальше под парту. Рядом сидела девчонка из его группы, Катя, вечно спящая. Сегодня она бодрствовала, с неприкрытым любопытством разглядывая его мокрый затылок, слипшиеся волосы и мокрое пятно на груди халата, где прилипла футболка. Егор бесполезно попытался отлепить халат от мокрой спины. Безнадежно. Он достал тетрадь и ручку – рука скользила по мокрой поверхности парты, оставленной предыдущим "влажным" посетителем? Или это были его же капли? Тупик. Буквально. Соседка Катя фыркнула, отодвинув свой блокнот подальше от лужицы, расползающейся от его локтя. Ее взгляд скользнул от мокрого пятна на его груди к его лицу с выражением, где смешались брезгливость и плохо скрываемый интерес к спектаклю его унижения. Егор почувствовал, как жар от стыда и злости поднимается к ушам, конфликтуя с ледяной сыростью одежды. Смотрит, сука. Как на экспонат в музее патологий. "Экспериментальная гидратация", бля. Гордеева методично продолжила, ее голос, холодный и точный, как скальпель, резал воздух, объясняя что-то про дегенерацию нейронов. Каждое слово "сосудистый", "ишемия", "атрофия" било по Егора, как личное обвинение. Он попытался записать заголовок – "Деменция сосудистого генеза". Буквы поплыли на мокрой бумаге, ручка оставила жирную синюю кляксу, похожую на крошечный инсульт прямо в центре листа. Он сжал кулак так, что ногти впились в ладонь. С пристрастием и сухостью. Слова Гордеевой эхом отдавались в висках. Сухость. Вот чего у него сейчас не было. Только эта проклятая влага – снаружи и внутри. Влажность от пролитого кофе, пот от паники, ледяная пропитка халата. И ощущение, что он вот-вот лопнет, как переполненная, плохо закрученная фляга. Он представил, как встает, с грохотом опрокидыет эту липкую парту, идет к доске и выливает остатки своего мокрого отчаяния прямо на безупречные схемы Гордеевой. Вот вам, Ирина Петровна, гидратация! Нате! Ищите клеточки, которые плачут теперь тут! Но он сидел. Камень на мокром дне. Только глаза метались: от доски, где Гордеева рисовала стрелки, ведущие к неминуемому распаду, к своему расплывшемуся конспекту, к мокрому рукаву, к любопытным глазам Кати, которые тут же отводились, когда он смотрел в ее сторону. Он поймал ее взгляд в последний момент – в нем мелькнуло нечто вроде... жалости? Это было хуже всего. Жалость. От этой сонной коровы. Боже. Он судорожно вытер рукавом халата лоб, хотя пот был холодным. В кармане джинсов ждал телефон. Молча. Ни вибрации, ни подсветки экрана. Никакой весточки извне. Ни от Влада, пропавшего после Гордеевой, ни от Лёхи, тонущего в матане, ни от Славы, который сейчас, наверное, героически разгружал плакаты в спортзале. Он был один. В своем сыром, липком, позорном углу. Последняя парта. Край света. Тупик. Гордеева обернулась, ее взгляд, как луч прожектора, нащупал его в полумраке угла. - Тягин! - Голос прозвучал как выстрел. - Поскольку вы так озабочены практическим применением знаний, проиллюстрируйте нам: какие зоны мозга страдают первыми при хронической ишемии? И как это отразится на... - она сделала микроскопическую паузу, - ...скажем, на способности к адекватной коммуникации или контролю над импульсами? В аудитории повисло напряженное молчание. Все головы повернулись к его углу. Катя замерла, перестав даже делать вид, что пишет. Егор почувствовал, как все пятна на его халате стали пылающе заметными. Гордеева смотрела на него без тени улыбки. Это был не вопрос. Это была экзекуция. "С пристрастием" началось. Егор замер. Словно его мозг, та самая зона, о которой спрашивала Гордеева, и вправду подверглась внезапной ишемии. Кислородное голодание. Белое пятно в сознании. Все, что он слышал последние минуты – белый шум, прерываемый лишь ледяными уколами терминов: "ишемия", "гиппокамп", "фронтальная кора". Теперь этот шум сменился оглушительной тишиной, в которой эхом билось его собственное сердце. Бум. Бум. Бум. Слишком громко. Слишком быстро. Гордеева стояла у доски, поджав тонкие губы. Ее пальцы неторопливо стучали по указке, лежащей на кафедре. Тик. Тик. Тик. Метроном экзекуции. Луч прожектора ее внимания прожигал Егора насквозь, делая каждую каплю воды на его халате, каждую слипшуюся прядку волос, каждое пятно пота на висках кричаще заметными. – Ну, Тягин? – Ее голос был тише прежнего, отчего становился еще опаснее. – Или ваша "экспериментальная гидратация" уже достигла критической массы и затопила гиппокамп, ответственный за извлечение информации? Или, быть может, фронтальная кора, регулирующая поведение и... самоконтроль, – она чуть выделила слово, – тоже оказалась под водой? Сдавленный смешок прокатился по рядам. Негромкий, но от этого еще более унизительный. Катя рядом замерла, ее ручка зависла над конспектом. Егор видел ее периферийным зрением – как она прикусила губу, стараясь не смотреть прямо, но уголки ее глаз были напряжены. Жалость. Опять эта чертова жалость. Она горела на его щеках позорнее любого насмешливого взгляда. Он попытался открыть рот. Горло сжалось судорогой, выдавив лишь хриплый звук, похожий на скрип ржавых петель. Мокрый халат внезапно показался ледяным саваном, сковывающим грудь. Он сделал судорожный вдох, пытаясь нащупать в голове обрывки знаний. Гиппокамп... память... Фронтальная кора... контроль... Ишемия... нехватка крови... Клеточки плачут. Проклятые клеточки! Он сглотнул ком в горле, чувствуя, как влажная тряпка футболки прилипла к спине еще сильнее. – Гипп... гиппокамп, – выдавил он наконец, голос хриплый и чуждый. – Отвечает за... за формирование памяти... Эпизодической... – Он замолчал, чувствуя, как взгляд Гордеевой буравит его. Тик. Тик. Тик. Указка по кафедре. – Продолжайте, – велела она без эмоций. – И что происходит с ним при хронической ишемии? И как это связано с вашей текущей неспособностью вспомнить базовые вещи? Еще один смешок. Громче. Кто-то кашлянул. Егор почувствовал, как его рука, лежащая на мокрой парте, начинает мелко дрожать. Он сжал ее в кулак, но дрожь передалась предплечью. Контроль над импульсами. Фронтальная кора. Вот она, блядь, атрофируется на глазах. – Клетки... нейроны... – он начал снова, отчаянно пытаясь выцепить из тумана хоть что-то научное, – ...испытывают гипоксию... Недостаток кислорода... Нарушается... нарушается синаптическая передача... – Слова выходили рваными, неуверенными. Он чувствовал себя не студентом-медиком, а пациентом на обходе, которого заставляют самому ставить себе смертельный диагноз. – Функция... функция гиппокампа снижается... Память... ухудшается... Конфабуляции могут быть... – Он выдохнул, понимая, что несет ахинею. Конфабуляции? При чем тут они? Гордеева медленно покачала головой. Холодное удовлетворение в ее глазах сменилось почти театральным разочарованием. – Конфабуляции? Интересная попытка увести разговор в сторону, Тягин. Но мы говорим о базовых когнитивных нарушениях. О потере кратковременной памяти. О трудностях с планированием и контролем. – Она сделала паузу, ее взгляд скользнул по его мокрому халату, по дрожащей руке, по расплывшейся кляксе в тетради. – Вы, кажется, демонстрируете это весьма наглядно. Фронтальная кора, очевидно, тоже не справляется с нагрузкой. Эмоциональная лабильность. Импульсивность. – Она кивнула в сторону мокрого пятна на полу, где валялся его стакан. – Последствия ишемии? Или просто следствие "экспериментальной гидратации"? Смешки стали открытыми. Катя резко опустила голову, но ее плечи слегка подрагивали. Егор почувствовал, как жгучая волна стыда накрывает его с головой. Он опустил взгляд на свои руки. На синюю кляксу в тетради, похожую на мертвую, расплющенную амебу. На мокрый рукав халата. Тупик. Экзекуция в процессе. Гордеева взяла мел. – Садитесь, Тягин, – сказала она уже без прежней язвительности, с ледяным безразличием, которое было страшнее крика. – Ваш "патогенез" понятен. Записывайте. Внимательно. Особенно то, что касается прогноза при отсутствии коррекции образа жизни и... внешних факторов. – Она подчеркнуто посмотрела на его халат. – И будьте готовы. К концу пары я жду от вас развернутый ответ. Сухой. Без лирики. Без слез. Без... гидратации. Она повернулась к доске и четко вывела: "Клинические проявления сосудистой деменции". Егор плюхнулся на стул, спина его встретилась с ледяной, мокрой тканью халата. Он не стал пытаться что-то записывать. Рука все еще мелко дрожала. Он просто сидел, глядя в одну точку на мокрой, липкой парте, слушая, как Гордеева четким, сухим, безжалостным голосом перечисляла симптомы распада, которые он сейчас ощущал на себе с пугающей, унизительной точностью. "С пристрастием" было в самом разгаре. И единственным спасением казалось лишь одно – раствориться, как мокрое пятно на полу, бесследно и навсегда. Курилка за корпусом. Ветер рвал сизый дым в клочья, смешивая его с запахом мокрого асфальта и осеннего тлена. Лёха и Слава стояли, прижавшись спинами к холодному кирпичу, пытаясь закурить на ветру. И тут в их унылый круг ворвался Егор. Не вышел – именно ворвался. Как ураган в штиль. Его куртка была расстегнута, волосы взъерошены в гневе и отчаянии, глаза дико блестели. Он не стал искать сигарету. Он начал сразу, срываясь на визгливый шепот, который через секунду громыхнул, как обвал: - БЛЯЯЯДЬ! ЭТО БЫЛ НЕ УРОК! ЭТО БЫЛ АУТОПСИЙНЫЙ ЗАЛ! МОЕГО СОБСТВЕННОГО МОЗГА! ПРЯМО ПРИ ЖИЗНИ! - Он схватился за голову, вцепившись пальцами в волосы, будто хотел вырвать корень унижения. - Она! Гордеева! Эта... эта МЕДИЦИНСКАЯ ГИЛЬОТИНА! Она меня ПРЕПАРИРОВАЛА! НА ГЛАЗАХ У ВСЕХ! И ЭТОТ... ЭТОТ ПРОЛИТЫЙ КОФЕ! - Он яростно ткнул пальцем в мокрое пятно на своей футболке, видневшееся под курткой. - Он стал... стал ЭКСПОНАТОМ! Доказательством моей... моей СОСУДИСТОЙ ДЕБИЛЬНОСТИ! МОЕЙ НАДВИГАЮЩЕЙСЯ ДЕМЕНЦИИ В ДВАДЦАТЬ, БЛЯДЬ, ЛЕТ! Лёха выронил зажигалку. Слава замер с сигаретой на полпути ко рту. Оба уставились на Егора, ошеломленные напором его ярости и боли. - Ты о чем? - Лёха наконец поднял зажигалку, не отрывая от него глаз. - Деменция? Гордеева? Она что, совсем крыша поехала? - ОНА ТАК И СКАЗАЛА! - взревел Егор, размахивая руками так, что чуть не сбил Славу. Голос сорвался на визг. - Прямо так: «Деменция сосудистого генеза вам грозит, Тягин!» И посмотрела... посмотрела на меня, как на ПРЕПАРАТ НА СЛАЙДЕ! Потом – БАЦ! – на последнюю парту! В угол! Как прокаженного! И понеслась... - Он передразнил ледяной, мертвящий голос Гордеевой, карикатурно выпятив подбородок и сузив глаза: - «Покажите нам, Тягин, какие зоны мозга у вас ОТМЕРЛИ первыми? Как ваша ФРОНТАЛЬНАЯ КОРА, ответственная за КОНТРОЛЬ, - он дико закатил глаза, - не справилась с ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНОЙ ГИДРАТАЦИЕЙ?!» Слава поперхнулся дымом. Лёха просто стоял с открытым ртом. Егор, задыхаясь от гнева, продолжал, его речь была хаотичной, как танец пьяного: - А я стою! Весь мокрый! Руки трясутся! И мычу что-то про гиппокамп и ишемию, как последний дебил! А она... - Голос Егора снова сорвался, в нем появились хриплые нотки настоящих, не сыгранных слез. - Она спрашивает: «Это последствия ишемии, Тягин? Или просто ваша ЛИЧНАЯ ГИДРАТАЦИЯ вышла из-под КОНТРОЛЯ?» И ВСЕ! ВСЕ СМЕЮТСЯ, КАРЛ! ВСЯ АУДИТОРИЯ! Даже эта спящая красавица Катька с последней парты! Она ХРЫКНУЛА! Надо мной! Над мокрым, дрожащим КЛОУНОМ, которого ВЫСТАВИЛИ НА ПОСМЕШИЩЕ! Он замолчал, тяжело дыша, грудь ходила ходуном. Вытер лицо рукавом куртки с таким ожесточением, будто стирал не пот, а саму память. Потом резко выхватил сигарету у Лёхи – тот даже не пикнул – и судорожно прикурил, трижды чиркая дрожащими руками зажигалкой. Затянулся так глубоко, что закашлялся, выплевывая дым. - И знаешь... самое поганое? - Его голос внезапно упал, стал хриплым, надтреснутым, театральность сменилась горькой искренностью. Он уставился в мокрый асфальт. - Что я... я чуть не поверил. Сидел там, в своем мокром углу, и слушал ее перечень симптомов: «потеря памяти», «трудности с планированием», «эмоциональная лабильность»... - Он горько усмехнулся, пепел с сигареты упал на ботинок. - И думал: «А ведь черт возьми, похоже. Особенно про эмоции». Вот он я, да? Эмоциональный дегенерат. Мозг – решето. И клеточки... - голос снова поднялся до крика, - КЛЕТОЧКИ ТАМ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО РЕВУТ! ОТ БЕСПОМОЩНОСТИ! ОТ ТОГО, ЧТО ИХ ХОЗЯИН – ШУТ ГОРОХОВЫЙ, КОТОРОГО ТОЛЬКО ЧТО ПУСТИЛИ ПО КРУГУ СО СБОРНОЙ КРОВИ! Он выдохнул. Казалось, весь пар вышел. Он стоял, понурив плечи, вдруг мелко дрожа, несмотря на куртку. Театральность спала, обнажив усталого, униженного парня. Он затянулся снова, уже без надрыва. Лёха молча протянул ему свою пачку – жест понимания. Слава вздохнул, потушил окурок: - Жесть, Егор... Она перешла все границы. Это уже не преподавание, это... садизм. Но ты-то чего? Ты ж не в самом деле... - ЧТО «ЧЕГО»?! - Егор снова взорвался, но уже слабее, как догорающая петарда. - Я ХОЧУ ЗАКАЗАТЬ ЕЙ ПАМЯТНИК! ИЗ ГРАНИТА! С НАДПИСЬЮ: «ЗДЕСЬ ЛЕЖИТ ИРИНА ГОРДЕЕВА, ЧЬЯ ФРОНТАЛЬНАЯ КОРА БЫЛА ИДЕАЛЬНА, ПОКА ОНА НЕ ВСТРЕТИЛА МОКРОГО ИДИОТА ПО ИМЕНИ ТЯГИН!» - Он выдохнул дым, и вдруг на его лице появилась карикатурная, натянутая улыбка клоуна, скрывающая дрожь. - А еще лучше... пойду съем три порции пюре с котлетой в столовой. Залью гидратацию гидратацией. Закупорю сосуды. Пусть клеточки захлебнутся в жиру, а не в слезах! Идемте? Я плачу! Если, конечно, моя деменция не заставит меня забыть, где кошелек! Сука! Лёха молчал секунду, глядя на него с привычной смесью усталого недоумения и легкого страха. Потом фыркнул, сунул руки в карманы потрёпанных джинс: - Памятник - это сильно. Только гранит дорогой, Егор. Твои котлеты дешевле выйдут. И эффективнее, в плане закупорки. - Он кивнул в сторону столовой. - Идём, что ли? А то твоя деменция уже прогрессирует - ты ж забыл, где кошелёк лежит. В рюкзаке. Опять. - Он поднял валявшийся у ног Егора рюкзак, из которого торчал угол кошелька. Слава, прислонившийся к стене чуть поодаль, смотрел на них пустым взглядом. Казалось, слова Егора о слезах и клеточках отозвались где-то глубоко внутри него. Он провёл ладонью по лицу, смахивая невидимую усталость: - Три порции пюре... Это тебе не спонсоров искать. Хотя бы цель ясная. - Голос его звучал плоским, без эмоций. Фестиваль, Алина, долги Лёхи, истерика Егора и ледяной уход Влада - всё слилось в один тягучий ком бессмысленности. Котлеты казались самым разумным выходом. - Пошли. Я тоже что-нибудь... закупорю. Они двинулись по коридору, Егор впереди, широко шагая, как будто маршируя на парад собственного безумия. Его плечи всё ещё мелко дрожали. Лёха шёл рядом, швыркая подошвами по полу, с Егориным рюкзаком через плечо. Слава - чуть сзади, погружённый в свой внутренний туман. - Знаешь, - Лёха вдруг заговорил, глядя куда-то в стену, - а ведь Гордеева не совсем неправа. Про Влада. Он реально как будто играет в какого-то... призрака. Которому всё похуй. Но фляжку-то он достаёт. И в подвал пошёл. Значит, не всё похуй? Или это тоже часть игры? - Он пожал плечами. - Запутанный он, блин. Как этот долбаный пульт. - Играет! - рявкнул Егор, не оборачиваясь. - Играет в великого страдальца! В «ой, мир жесток, а я такой хрупкий снежинка под халатиком». А на деле - обычный мудак с фляжкой! И с цинизмом как щитом! Только щит-то дырявый, Лёх! Сквозь дыры всё равно видно - там пусто! Как в его зачётке! Как в его... - Егор резко замолк, сглотнув ком. Он чуть не сказал «как в его душе», но это было уже слишком пафосно даже для его нынешнего состояния. - ...в его кошельке! Вот! Они свернули в шумный коридор, ведущий к столовой. Запах пережаренного масла, дешёвого компота и чего-то подгоревшего становился всё сильнее. Очередь уже вываливалась из дверей. Гул голосов, звон подносов, чей-то смех, отдававший истерикой не хуже Егориного. Егор, не раздумывая, втиснулся в толпу, расталкивая локтями первокурсников. Лёха и Слава последовали за ним, как буксиры за авианосцем, идущим на таран. - Три пюре! Три котлеты! Самые жирные! - гаркнул Егор кассирше, тыча пальцем в меню за стеклом. - И компот! Сладкий! Чтобы сахар забил все каналы! - Он швырнул на стойку смятые купюры. Кассирша, видавшая виды, даже бровью не повела, лишь протянула три пластиковых жетона. Они взяли подносы, груженные одинаковыми порциями сероватого пюре, плоскими, резиновыми на вид котлетами и стаканами мутного компота. Нашли относительно свободный стол в углу, заваленный чужими крошками и каплями чая. Сели. Егор тут же впился вилкой в котлету, оторвал огромный кусок и сунул в рот. Жевал яростно, с усилием, будто мстил ей за что-то. Жир блестел у него на губах. - Вот, - прожевал он, тыча вилкой в котлету. - Вот она, правда жизни. Простая. Жирная. Без философии. Кушайте, товарищи. Закупориваемся. - Он сделал огромный глоток компота. - М-м-м... Сладость... Забивает мозги эффективнее Гордеевой. Рекомендую. Лёха ковырялся в пюре, размазывая его по тарелке. - А ты не боишься, что Гордеева, как истинный патологоанатом, потом на лабе это всё в твоих сосудах узрит? Скажет: «Тягин, ваша аорта напоминает канализационную трубу после студенческой столовки. Отчисляю. По медицинским показаниям». - Пусть узрит! - Егор откусил ещё кусок. - Зато умру счастливым! С полным желудком и пустой головой! В отличие от некоторых, - он бросил взгляд через зал, - кто умрет с пустой фляжкой и полной... э-э-э... зачёткой! Ой, нет, с пустой зачёткой! - Он захохотал, подавился, закашлялся. Лёха похлопал его по спине без особого энтузиазма. Слава молча ковырял котлету. Мысли были далеко. Не в студсовете, не у Гордеевой. Где-то там, где его девушка просто стерлась. Где остались пустые сообщения «утро» и ощущение собственной ненужности. Жирная котлета казалась таким же бессмысленным заполнителем пустоты, как и спонсорская ярмарка, или попытки Егора заткнуть боль едой и криком. Он отодвинул тарелку. - Не лезет, - просто сказал Слава, отодвигая тарелку с недоеденной, остывающей котлетой. Егор, чья собственная котлета уже наполовину исчезла в неистовом порыве «закупорки», замер с вилкой в воздухе. Клоунская улыбка сползла. Он посмотрел на Славу, на его сгорбленные плечи, потом на отвергнутую тарелку. Что-то дрогнуло в его взгляде – не сарказм, а знакомое братское беспокойство, прикрытое напускной грубостью. - Эх, не выбрасывать же добро! - рявкнул он внезапно, протягивая руку через стол. Вилка впилась в котлету Славы. - Армия голодает! А мы тут, интеллигенция поганая, еду переводим! - С яростным хрустом он оторвал кусок резинового мяса и сунул в рот, жевая с преувеличенным энтузиазмом. - М-м-м... Печаль-тоска! Идеально пропитана депрессией и безысходностью! Особый сорт! Рекомендую! - Он снова ткнул вилкой, отправляя в рот комок пюре. - Слава, ты гений! Надо продавать в столовой «Котлету Отчаяния». Бюджет фестиваля спасем за неделю! Лёха наблюдал за этим спектаклем, медленно размазывая своё пюре по тарелке. - Только не подавись горем, - пробурчал он. - Или клеточками. Они, кажется, уже начали захлёбываться в твоём энтузиазме. И жире. Слава слабо улыбнулся, глядя на то, как Егор яростно «спасает» его котлету. Было в этом что-то трогательное и глупое одновременно. Типичный Егор. Он потянулся к компоту, сделал глоток сладкой водички. Пустота внутри не ушла, но острые края чуть сгладились. Именно в этот момент в дверь столовой ворвался Кирилл. Он выглядел как человек, за которым гонится взбешённый медведь. Лицо – багровое, волосы – в дыбь, глаза дико метались по залу. В руках он сжимал толстую, помятую папку, как будто это был спасательный круг, а не документы. Увидев их стол, он рванул через зал, едва не опрокинув первокурсника с подносом. - СЛАВА! Славаааа! - его голос сорвался на визг. - Господи, ну где ж ты прячешься?! Я тебя везде! В студсовете! В библиотеке! У Гордеевой чуть не спросил, одумался в последний момент, а то б насмерть закопала! - Он тяжело дышал, упершись руками в их стол. Папка с грохотом упала перед Славой. - Вот! Отчет! По фестивалю! Тот самый, что Алина ждала как... как... ну, как очень ждала! Еще вчера! Слава вздрогнул от грохота и напора. Егор перестал жевать, кусок «печаль-тоски» застыл у него во рту. Лёха поднял бровь, оценивая степень паники Кирилла. - Кирилл, дыши, - Слава осторожно притянул к себе папку. Она была тяжелой. - Что стряслось? Почему ты как ошпаренный? - Слав... Алина же... четыре часа... - пробормотал он, теряя запал. - Я знаю, - Слава не поднял головы, уже углубившись в следующий лист. - Я с ней разберусь. Иди. Серьёзно. Отдохни минут пять. Ты заслужил. Кирилл постоял секунду, беспомощно переминаясь с ноги на ногу, потом кивнул, сжал кулаки и почти побежал прочь, оглядываясь с выражением человека, которого только что миновала пуля, но он не уверен, почему. Как только его фигура скрылась за дверью столовой, за столом повисло тяжёлое молчание. Потом грянул Егор. Он швырнул свою вилку на тарелку с грохотом. - Ну вот, супер! - его голос был полон горечи. - Принесли гроб. Наш общий, разукрашенный логотипами фестиваля. Я, честно, уже по самые уши в этом вашем фестивале! Кому он нужен, этот цирк? Алине – чтоб в резюме строчку добавить? Ректорату – чтоб отчитаться? А нам? Нам – чтоб нервы трепать, пары прогуливать и вот так вот сидеть с отчётами, которые пахнут смертью? Надоело! Лёха мрачно ковырял остатки пюре, не глядя ни на кого. - Присоединяюсь, - пробурчал он. - Я уже забыл, как выглядит нормальная жизнь без этих «фестивальных» криков, долгов по матану из-за беготни и перспективы продавать свои старые кроссовки на ярмарке, чтобы спасти чей-то понт. Надоел он, этот фестиваль. Как осенний дождь. Только без романтики. Одни лужи и грязь. Слава не отрывался от отчёта. Его пальцы быстро перелистывали страницы, взгляд сканировал строки, цифры, таблицы. Он что-то отмечал карандашом, который почему-то оказался у него в руке. Вид у него был сосредоточенный, чуть отстранённый – тот самый «умный вид», который он включал на парах или перед сложной тренировкой. Брови слегка сведены, губы плотно сжаты, всё внимание поглощено цифрами и проблемами в папке. Лёха заметил это. Он перестал ковырять пюре, прищурился и усмехнулся – сухо, беззлобно, но с долей издёвки. - О, смотри-ка, - кивнул он в сторону Славы, обращаясь к Егору. - Наш капитан надел шлем мыслителя. Включил режим «спасу-фестиваль-силой-интеллекта». Впечатляюще. Почти как Гордеева у доски, только без мела. - Он наклонился чуть ближе к Славе, ухмыляясь. - Ну что там, великий стратег? Уже видишь путь к победе среди этих бюджетных руин? Или просто считаешь, сколько дней нам осталось до публичной казни Алиной? Слава медленно поднял голову. Он закрыл папку с лёгким щелчком, положил карандаш поверх неё. Его лицо было серьёзным, но в уголках губ играла едва заметная тень чего-то, отдалённо напоминающего усталую усмешку. Он посмотрел на Лёху, потом на Егора, который мрачно смотрел в свою тарелку. - Не всё просрано, - произнёс Слава спокойно, чётко выговаривая каждое слово. Его голос звучал устало, но без паники. - Но мы работаем над этим. - Он слегка потрёк ладонью крышку папки. - Ярмарка – не идея века, но шанс есть. Звук... разберёмся. Алина... переживёт. А теперь, - он встал, беря папку под мышку, - если вы закончили оплакивать свою участь, пойдёмте. Пора идти и... работать над тем, чтобы не всё было просрано окончательно. Кирилл отдыхает. Теперь наша очередь пахать. Егор откинулся на спинку стула, разводя руками с театральным недоумением: - Не-не-не, пацаны, это вы без меня. У меня, понимаешь... - он замялся, глаза забегали в поисках хоть какой-то правдоподобной лжи, - ...дела. Срочные. Очень. Лёха прищурился, поймав Егора на слове. Вилка в его руке замерла, угрожающе направленная в сторону друга. - Какие это, интересно? - спросил он, растягивая слова. Голос звучал как напильник по стеклу. - У тебя что, внезапный мастер-класс по медитации назначен? Или котлеты в столовой требуют реванша? Назови хоть одно дело, которое важнее нашего коллективного расстрела у Алины. Одно. Егор покраснел, заерзал на стуле. Под пристальным взглядом Лёхи и устало-неодобрительным взглядом Славы его выдумка таяла на глазах. - Да ты... это самое... - он замахал руками, как будто отгонял назойливых пчел. - Ну! Не приставай! Иди короче вот! - он махнул рукой в сторону выхода из столовой, куда скрылся Кирилл, явно надеясь, что жест заменит объяснение. - У меня... там... встреча! Важная! С... с человеком! По делу! Фестивальному, между прочим! - Он вскочил, хватая свой рюкзак. - Очень перспективно! Может, спонсора нового найду! Или... или хотя бы бесплатный фуршет организую! Вы потом спасибо скажете! Удачи вам с Алиной! Не помирайте! И, не дожидаясь ответа, Егор рванул прочь, петляя между столиков, как заяц, удирающий от своры. Через секунду его рыжая голова скрылась за дверью. Лёха проводил его взглядом, полным немого возмущения. Он медленно опустил вилку. - "Встреча". С "человеком". По "делу". - Он передразнил ускользающие интонации Егора. - Блин. Он что, всерьёз считает, что мы поверим, будто он прямо сейчас побежал спасать фестиваль? Он побежал спасать свою задницу от Алининого гнева. И от работы. Как всегда. Слава лишь тяжело вздохнул. Он уже снова открыл папку, его взгляд скользил по колонкам цифр, но уголки губ опустились еще ниже. - Неважно, - сказал он глухо, закрывая папку. В его голосе не было злости, только усталая покорность. - Все равно толку от него там, кроме нытья, было бы ноль. Справимся вдвоем. Идем. Чем быстрее зайдем в пасть ко львице, тем быстрее выйдем. Или не выйдем. - Он встал, поправив папку под мышкой. Вид у него был решительный, но усталый до предела. Лёха встал следом, сгорбившись, как будто папка со всеми проблемами фестиваля висела и на его плечах. - Ага, вдвоем. Веселее же. Особенно когда Алина начнет рвать и метать. Хотя... - он бросил взгляд на дверь, куда сбежал Егор, - ...может, он и правда спонсора ищет? Того, что готов заплатить за право не видеть его на фестивале? Слава не ответил. Он уже шел по направлению к студсовету, его шаги были быстрыми и четкими, как будто он хотел поскорее пройти через предстоящий ад. Лёха, вздохнув последний раз свободно, поплелся за ним. Коридор казался длиннее обычного, а предстоящий разговор с Алиной – громче любого крика Егора. Но пахать надо было. Хотя бы вдвоем. Через время Егор вывалился в коридор, будто его только что выплюнуло наружу - как из старой стиральной машинки, полной чужих проблем и громких голосов. Он замер на секунду. Оглянулся. Тишина. Ни Лёхи, ни Славы, ни Алины. Только гул флуоресцентных ламп и отдалённое шарканье подошв где-то на лестнице. - Ох, мать моя честная, - выдохнул он, опускаясь на подоконник в закутке между кабинетами. - Спас операцию, вывел людей из огня, сбежал до того, как началась драма. Талант. Достал телефон. Пролистал его весь. Даже дошёл до начала галереи. - Так... - он посмотрел на часы. - Через тридцать минут анатомия. Ага. Любимая пара. В кавычках и с кислотой. Он зевнул, облокотился об колено. - Я не готов. Не то что к теме. Я к самому факту не готов. Увидеть лицо препода - это уже как столкнуться с призраком долгов и разочарования. Положил телефон на подоконник, заложил руки за голову. «Можно ли умереть от пассивного ожидания пары, которую ты будешь тупо сидеть и изображать живого?» - подумал он. - «Наверное, можно. Медленно. Статично. Через дыхание.» Он развернулся, вытянул ноги, будто лежал на диване. Закрыл глаза. - Тридцать минут. Это... три сериала, если их не смотреть. Или две жизни, если ничего не делать. А я как раз ничего и делаю. Пауза. - Ну и пусть. Он пролежал так ещё минуту. Потом снова достал телефон, включил фронталку, посмотрел на своё лицо. - Уставший. Умный. Уверенный. Всё неправда. Отличный образ. Только никто не купил. Он выключил экран и просто сидел. Время текло как густой сироп. Каждая секунда отделялась от предыдущей с усилием, оставляя за собой липкий след скуки. Егор переключил телефон в режим полета, отрезав себя от мира. еперь остался только он, холод пластика под бедрами, гул ламп и далекий стук чьих-то шагов, затихающий где-то на повороте. Он снова посмотрел на часы. Двадцать пять минут. Цифры казались насмешкой. "Прожить" двадцать пять минут в этом подвешенном состоянии между "надо" и "не могу" было задачей уровня марафона. Он опустил голову на колени. Запах пыли с подоконника смешивался с едва уловимым ароматом больничного линолеума, доносившимся из кабинета напротив. Анатомия. Пахло формалином и тленом. Пахло его несданными зачетами, невыученными названиями костей, мышц, нервов, которые казались ему бессмысленным набором звуков. Зачем ему, будущему... кем?.. знать os sphenoidale или musculus sternocleidomastoideus? Чтобы блеснуть на вечеринке? Чтобы понять, как именно его организм разваливается от постоянного стресса и дешевого алкоголя? Ирония была горькой, как полынь. Он представил аудиторию. Холодный свет, ряды столов, запах учебников и пота от нервничающих студентов. Преподаватель – доктор Клыков, с его вечно подозрительным взглядом и манерами хищной птицы, высматривающей слабую добычу. Егор знал, что он – эта добыча. Клыков давно запомнил его вечно отсутствующее лицо и пустые листы на контрольных. Сегодня он точно вызовет. Спросит про височную кость или тройничный нерв. И Егор будет стоять, краснея, бормоча что-то невнятное, чувствуя на себе смешки сокурсников и ледяное презрение преподавателя. Мысль об этом заставила его содрогнуться, несмотря на тепло в коридоре. Он поднял голову, уставился в противоположную стену. На ней висело объявление о каком-то давно прошедшем конкурсе, оторванное по уголку. Егор начал мысленно считать трещинки в краске вокруг него. Одна... две... три... Пятнадцать. Двадцать. Скука сменялась легкой паникой. Время снова замерло. "Почему нельзя просто исчезнуть? Испариться? Стать этим пыльным объявлением на стене?" Он сунул руку в карман куртки, нащупал смятую пачку сигарет и зажигалку. Курение в здании было строжайше запрещено, но мысль о том, чтобы выскользнуть на лестничную клетку, сделать несколько затяжек и хотя бы что-то сделать, показалась привлекательной. Хоть какое-то действие. Но лень и апатия были сильнее. Двинуться с места казалось подвигом. Он оставил сигареты в кармане. Вместо этого он достал телефон, выключил режим полета. Никаких новых сообщений. Ни от Славы, ни от Лёхи. "Справились вдвоем", – с горечью подумал он. Или еще не вышли от Алины? Или уже вышли и им просто плевать на него? Оба варианта были одинаково неприятны. Он открыл галерею наугад. Фотографии прошлого лета: море, солнце, он с Севой и Лёхой, все загорелые, улыбающиеся, с пивом в руках. Казалось, это было в другой жизни. Или с другими людьми. Он быстро закрыл галерею. Больно было смотреть. Осталось десять минут. Предвкушение приближающейся "казни" стало почти физическим. В горле пересохло, в животе засосало. Он встал с подоконника, потянулся, чувствуя, как хрустят позвонки. "Надо идти. Просто встать и пойти. Как на расстрел". Он сделал шаг, потом еще один. Ноги были ватными. Каждый шаг по пустому коридору отдавался гулким эхом в его собственной пустоте. Он шел не на пару. Он шел подтверждать свое поражение. Перед Клыковой. Перед анатомией. Перед собой. И тридцать минут убитого времени не принесли облегчения, лишь растянули агонию ожидания. Ад фестиваля сменился адом рутины, и в обоих он был лишь статистом, ждущим своего немого краха. Он зашагал быстрее, почти бегом, не от решимости, а от желания поскорее покончить с этим. Хоть чем-то покончить. Флуоресцентный свет лился мертвенным потоком, выхватывая из полумрака пластиковые муляжи и стеклянные банки с чем-то мутным и страшным. Воздух густо замешан на формалине, пыли и страхе тридцати студентов. Лариса Сергеевна, преподаватель с лицом высеченным из гранита и голосом наждачной бумаги, скользнула ледяным взглядом по рядам. Егор сидел, вжавшись в спинку стула, пытаясь стать невидимкой. Его тетрадь была пуста, кроме нервного каракуля в углу. - Тягин, - имя прозвучало как выстрел. - К вам вопрос. Os ethmoidale. Где расположена? Какие структуры содержит? На что влияет? Егор поднялся. Колени подгибались. Голос предательски дрогнул: - Эт... этмоидальная... кость... Она... в основании... черепа... - Он чувствовал, как взгляды одногруппников впиваются в спину – смесь жалости и злорадства. Кто-то тихо хихикнул. - Там... решетка... воздухоносные... ячейки... Лариса Сергеевна не моргнула. - Конкретнее, Егоров. Crista galli? Lamina cribrosa? Их функции? - Каждое слово было ледяной иглой. В голове у Егора – белый шум. Названия мелькали, как обрывки снов, не складываясь в смысл. Он видел картинку в учебнике, но сейчас она была пустой. Пот выступил на лбу. - Crista galli... это... как петушиный гребень... - он попытался улыбнуться, но получился оскал. - Держит... мозг... или что-то... Lamina... там дырочки... для нервов... обонятельных... кажется... Пауза повисла густая, как формалин. Лариса Сергеевна медленно подняла бровь. Студенты замерли. Тишину нарушал только гул ламп и его собственное предательское дыхание. - "Кажется"... - она протянула слово, наполняя его ядом. - "Петушиный гребень, держит мозг"... Поэтично. И абсолютно безграмотно. Садитесь. Два. Абсолютный ноль. Даже не потрудились заглянуть в оглавление. Лариса Сергеевна ставила в журнал жирную двойку. Егор смотрел на красные закорючки в своей пустой тетради. Смешки сзади слились в один унизительный гул. Всё внутри закипало – бессилием, стыдом, злостью на себя. Как же это... как всё... - Да что за... - ...ад. Кругом один ад, - глухо протянул Влад, крутя пустой стакан между пальцами. Бар был почти пуст. Слабый свет над стойкой, тихая музыка из колонок, запах старого дерева и пива. Бармен – парень лет тридцати с татуировкой якоря на предплечье – кивнул, не отрываясь от протирания бокала тряпкой. - Ты сегодня мрачнее, чем обычно, - заметил он. - И это говорит человек, который каждый вечер слушает чужие кризисы под лед. - Это не мрак, - отозвался Влад. - Это уже эконом-режим. Бармен хмыкнул, налил ему без лишних слов. - Что, опять день в стиле «поживём - и хватит»? Влад взял стакан, не глядя. - Даже не жил. Просто присутствовал. Как реквизит. Он отпил. - Знаешь, что сегодня самое яркое за весь день? - Удиви. - Плесень на потолке в туалете. У неё хотя бы чёткий вектор роста. Не то что у большинства. Бармен усмехнулся, снова вытирая стакан. - Рад, что у тебя всё стабильно. - Как кладбище. Тоже без сюрпризов. Немного тишины. Где-то в углу звякнули бутылки. - Планы на вечер? - спросил бармен лениво. - Да, - Влад кивнул. - Смотреть, как мир продолжает не оправдывать ожиданий. С первой линии, так сказать. - За билет платил? - Я в этом шоу - реквизит, помнишь? Меня просто забыли вынести после третьего акта. Музыка в колонках сменилась - что-то электронное, медленное, ритмичное, но без души. Бармен налил себе воды, сделал глоток. - Думаешь, есть те, кто действительно верит, что всё наладится? Влад пожал плечами. - Верят, пока не прозреют. А потом идут в бар или в психотерапию. Кому как повезёт с бюджетом. - А ты? Влад пожал плечами. - А я выбираю третье: просто остаться здесь и не мешать вселенной быть разочарованием. Вечер тянулся. Влад сидел за стойкой, пальцы обхватили пустой стакан – последний свидетель его сегодняшнего поражения. Перед ним лежала сигарета, дым от которой тянулся вверх тонкой, почти прозрачной струйкой, растворяясь в тусклом свете лампы. Бармен, методично чистил пивную кегу в дальнем углу, звеня металлом. Дверь скрипнула. Вошел незнакомец. Человек в длинном, темном пальто, лицо - маска из теней и резких морщин. Очки с толстыми стеклами скрывали глаза. Они знали друг друга много лет. Он сел на соседний стул. Без слов. Бармен поставил перед ним стакан, налил виски - тот же сорт. Ритуал. - Глубже ушел. В свой персональный ад. Или просто махнул рукой окончательно? - Спросил незнакомец, поднося стакан ко рту. - Ад? Это для тех, кто еще верит в градацию. Верх-низ. Добро-зло. Для меня есть только... фон. Бесконечный, серый, унылый. И я на нем - пятно. Неяркое. Бессмысленное. - Он допил остатки. Лед стукнул о стекло. - Махнул? Да. Давно. Когда понял, что "махнуть" - это действие. А я - бездействующая материя, - ответил Влад, не поворачивая голову, а затем медленно затянулся сигаретой. Незнакомец медленно повернулся. За стеклами очков - глубокая тьма. - Двадцать лет. Ты все так же твердишь мантру о ненужности. Как молитву отчаяния. Удобно, да? Оправдывает все. Бездействие. Одиночество. Эту... гниль внутри. Влад усмехнулся. Звук был сухим, как треск сломанной ветки. - Мантра? Нет. Констатация. Суммируй: - Родители. Нужен был "сын-успех". Я - разочарование. Стал тихим призраком в их доме. - Любовь. Три попытки. Каждая - доказательство: нужны были мои деньги, моя квартира, мои связи. Не я. Когда ресурсы кончились - кончилась и "любовь". - Друзья. Нет их по факту. - Работа. Винтик. Заменили за день. Без эпитафии. - Учёба. Бессмыслена. Он толкнул пустой стакан к бармену. Тот молча налил. - Двадцать лет. Ни одного человека, для которого моё исчезновение оставило бы дыру размером хотя бы с эту пепельницу. - Он ткнул пальцем в жестяную банку. - Это не мантра. Скорее уже философия моей ебанной жизни. Незнакомец хрипло рассмеялся, стряхнув пепел. - Философия? Говоришь, как пенсионер, который вот-вот умрёт. Или уже примерил саван? Влад прищурился, подняв свежий стакан. - А может, я уже умер? А это - последний сон? Галлюцинация от передоза бессмысленностью. - Он отпил, не отрывая взгляда от незнакомца. - Представь: лежишь в гробу, а вместо райских кущ - вот этот бар. Вечность под мигающим неоном. Ад с посуточной оплатой. - Драматично. Ты сколько уже про смерть твердишь? Лет пять? Шесть? - Восемь. Или девять. - Влад пожал плечами. - Какая разница? Счётчик не обнулится. Понимаешь, в чём соль? - Он отставил стакан, разглядывая конденсат на стекле. - Мир идёт. Все куда-то стремятся. Бегут. Суетятся. А мне... стремиться уже некуда. Я ведь добился всего, чего хотел. Он резко расставил руки, будто показывал масштаб достижений: - Хотел карьеру? Получил офисную клетку и начальника-кретина. Хотел семью? Получил три развода и ипотеку на съёмной халупе. Хотел друзей? - Влад ядовито изогнул пальцы в "ковычки". - Получил этих... спринтеров в крысиных бегах. Они всё ещё верят, что светлое будущее - за углом. Хотя сами этот угол сто лет облизывают. - И что? Твоя победа - в осознании бреда? Или в том, что перестал облизывать? Влад усмехнулся, доставая сигарету. - Победа? Нет. Просто финишная черта. Я отполз в сторонку. Смотрю, как они носятся. Строчат планы. Мечтают о яхтах. Рожают детей "для себя". - Он чиркнул зажигалкой. Пламя дрогнуло. - А потом... бац! Кризис. Развод. Болезнь. И всё - они снова на старте. С новыми иллюзиями. Как хомяки в колесе. А я... - Он сделал глубокую затяжку, выпуская дым копченым кольцом. - ...я вышел из игры. Сижу. Курю. Пью. И знаю главное: их светлое будущее - это мираж для тех, кто боится признать, что настоящий цвет жизни - серый. Грязно-серый. Как пепел. Он стряхнул пепел в ту самую жестяную банку. Точным движением. - А знаешь, что смешнее всего? Они меня жалеют. Думают: "Бедняга Влад, сломался". А я? Я просто перестал врать. Себе. Им. Всем. Им - страшно. Мне - спокойно. - Спокойствие трупа. - Лучше трупный покой, чем жизнь в конвульсиях надежды. - Влад поймал взгляд бармена. - Еще. И ему тоже. Чтобы не так одиноко было в нашем морге. Бармен наполнил стаканы. Незнакомец провел пальцем по краю стакана, не глядя на Влада: - Вот тебе скоро 21 год... А в голове пустота. Как чердак после пожара. - С чего это? - Голос резче, чем хотелось. - Цифры в паспорте - такая же условность, как и всё остальное. Деньги. Возраст. Любовь, - Влад замер на полпути к стакану. Бровь дернулась. Незнакомец наконец посмотрел на него. В глазах - не насмешка, а усталое понимание: - Не в цифрах дело. А в том, что в 21 обычно бурлит хоть что-то. Злость. Страсть. Идиотские мечты. Даже ненависть. А у тебя... - Он махнул рукой в сторону Влада, будто указывая на невидимую вывеску. - Тишина. Тяжелая. Как в гробу. Влад резко хлопнул ладонью по стойке. Бармен вздрогнул: - Бурлит? - Влад оскалился, но улыбка была безжизненной. - Это у щенков бурлит. У тех, кто еще верит, что миска полна. Я уже знаю вкус донышка. И знаю, что никто не подольет. - Он схватил стакан, отпил большими глотками, давясь горечью. - И что? Ты предпочел бы, чтобы я ныл? Рвал рубаху? Орал "мир несправедлив"? Это еще глупее, чем надеяться. Незнакомец покачал головой: - Я предпочел бы, чтобы ты не притворялся столетним стариком в теле пацана. Двадцать один, Влад. Не семьдесят. Ты даже ипотеку взять не успел, а рассуждаешь, как будто пережил три апокалипсиса. Влад поставил стакан с таким звоном, что бармен нахмурился: - Возраст души не считают по паспорту. Моя - старая. Потертая. В заплатках. И ей фиолетово, сколько лет телу. Она устала. Понимаешь? Не от работы. Не от любви. От... всего. От самого акта существования. От необходимости вставать и делать вид, что это кому-то нужно. - Он сжал виски так, что костяшки побелели. - Пустота? Да. Но это не вакуум. Это... свобода. Свобода от ожиданий. От "надо". От "должен". Я не должен бурлить. Не должен мечтать. Не должен верить в светлое хуйло. Я могу просто быть. Сидеть. Молчать. И пить. Это и есть мой бунт. Самый честный. Бармен хмыкнул, протирая стойку: - Бунт на рубль. А стакан - на триста. Влад неожиданно рассмеялся. Коротко, хрипло: - Видишь? Даже он понял. Всё имеет цену. Мой бунт - дешевый. Зато настоящий. - Ты ведь сам всех упрекал за то, что они тратят время на сопли. А сам? Сидишь тут, разливая цинизм по стаканам. Чем это лучше? - Они ноют от того, что ничего не добились. Я же... - он сделал паузу, глядя в темное зеркало за стойкой, - ..."ною", потому что добился всего, чего хотел. И оказалось, что финишная ленточка - это нить над пропастью. А приз - пустота. Разница - в честности. Они еще верят в призы. Я - нет. - Ловко жулишь, Влад. Помнишь, как ты тому рыжему пареньку из студсовета втюхивал: "Найди девушку, дурак, одна сдохнешь"? А сам? Чё до сих пор один? Как сыч? - Возвращаемся в начало? - голос стал опасным, тихим. - Я никому не нужен. Понимаешь? Не нужен. Не как ресурс. Не как функция. Как человек. Без нужды... нет смысла искать. Зачем тащить кого-то в свою пустоту? Чтобы вместе смотреть в потолок и считать трещины? - Так тебе надо, чтобы в тебе нуждались? Как в воздухе? Как в последней сигарете перед смертью? - Не знаю. Возможно... - он произнес это слово с усилием, будто признавая слабость. - Хотя... - Внезапно он махнул рукой, смахнув саму мысль. - ...мне уже ничего не надо. Серьёзно. Ни потребности. Ни нужды. Ни даже желания эту нужду искать. Это как... выключить все лампочки в доме. И сидеть в темноте. Сначала страшно. Потом... привыкаешь. И понимаешь - темнота честнее. Она не обещает света. - И что ты добился, Влад? Конкретно? Карьера - труха. Личная жизнь - выжженное поле. Друзья - клоуны в чужом цирке. Где твои трофеи? В чем суть? Влад медленно поднял глаза. Не на Незнакомца. На трещину в потолке, черную, как путь в никуда. Голос его был странно спокоен, почти отрешен: - Не могу сказать точно. - Он провел пальцем по конденсату на стекле, оставляя мутную полосу. - Раньше думал - в квартире. Или в дипломе. В статусе. В... количестве нулей на счете. - Он резко выдохнул дым. - Потом понял: всё это - пыль. Красивая упаковка пустоты. Он повернулся к Незнакомцу. В глазах - не защита, а усталое прозрение: - Но одно знаю наверняка: пока всё рушится - я буду смотреть. Не закрывать глаза. Не орать. Не цепляться за обломки. Просто... смотреть. Как трещина ползет по стене. Как стакан бьется о пол. Как иллюзии гаснут одна за другой. Он отпил. Долго. Глаза не отрывал от собеседника: - А когда рухнет окончательно? Когда пыль осядет на руинах? - Тогда придумаю, что делать дальше. Может, строить сарай из щепок. Может, спалить всё дотла. А может... - Он вдруг усмехнулся, и в этой усмешке было что-то жуткое. - ...просто плюнуть и уйти. Искать новую стену, чтобы смотреть, как она трескается. - Стратегия паука в банке. Сиди и жди, когда твою паутину порвут. - Нет, - Влад поднял стакан в последнем тосте. - Стратегия камня на дне реки. Смотри, как мимо несутся щепки. И жди, когда вода сточит тебя в песок. Или выбросит на берег. Какая разница? Процесс - уже смысл. - Дурак. Неизменный, как законы физики. - Стабильный. В мире, где все мечутся - это уже сверхспособность. - М-да... В стабильности - весь ты. - Он бросил последний взгляд на Влада, смесь усталой досады и... странного уважения. - Камень. На дне. В грязи. Но - твой камень. Не шелохнется, пока вселенский поток не смоет в никуда. Влад покрутил стакан в пальцах, наблюдая, как последние капли виски медленно сбегают по стеклу, будто даже они не хотели здесь оставаться. - Значит, дождь не зря, - сказал он, больше себе. - Камни любят воду. Когда мокрый - не видно, что треснутый. Незнакомец медленно надел очки, вновь скрывая глаза за черными стеклами. Он допил виски одним глотком, поставил стакан на стойку с четким стуком и встал. Положил купюру под край бокала, накинул пальто и сказал: - Камень на дне, - повторил он. - В грязи, но неподвижный. Это весь ты. Повисла пауза. - Тонуть будешь - позови. Посмотрю, как идёшь ко дну на одной ноге. Хоть будет на что потом анекдот придумать. Влад хмыкнул. - Как скажешь. Я не гордый - я за всех утону. Только не забудь попкорн взять. - Обязательно, - незнакомец кивнул. - И пальто потеплее. Тут у вас, внизу, сквозит безысходностью. Он двинулся к двери, ботинки глухо стучали по полу. На пороге обернулся на секунду - не глядя прямо, а будто скользнул взглядом по контурному силуэту Влада. - Держись. Или хотя бы не расколись до утра. И ушёл. Дверь за ним вздохнула, как старая шутка, и захлопнулась. Бармен подошел, взял купюру и пустой бокал незнакомца. - Повторить? - спросил он нейтрально, вытирая стойку тряпкой. Влад посмотрел на свой стакан. На последние капли мутной жидкости на дне. Потом медленно поднял глаза на бармена. В них не было ничего. Ни боли, ни гнева, ни даже тоски. Только пустыня. - Да, - тихо сказал он.