Академия меча и магии: бирюза и золото

В себя Наоми приходил медленно, словно выныривал из густого тумана. Сначала он почувствовал тепло — непривычное, мягкое, не палубную сырость и не холод камня. Потом — тупую, тянущую слабость во всём теле. Открывать глаза не хотелось, но любопытство всё же пересилило. Он лежал в постели. В настоящей. С матрасом, чистыми простынями и даже подушкой, от которой пахло чем-то старым, но не неприятным — пылью, сухими травами, временем. Это уже казалось странным. Наоми медленно осмотрелся. Комната была… хорошей. Не роскошной, но аккуратной. Слишком аккуратной для пиратского логова. Стены из светлого камня, местами потемневшие от лет, но явно недавно отмытые — разводы воды ещё не до конца высохли. На полу — ковёр, выцветший, но целый. Мебели немного: кровать, стол, стул, высокий шкаф с перекосившейся дверцей. Большое окно занимало почти всю стену. Сквозь него было видно скалы и море далеко внизу. Волны разбивались о камень, и этот звук был удивительно спокойным, почти убаюкивающим. Наоми несколько секунд просто смотрел туда, пытаясь привести мысли в порядок. И тут он заметил игрушки. Плюшевые. Старые, выцветшие, местами с облезшей шерстью. Они сидели на полках, на подоконнике, даже на стуле — медведи, зайцы, какие-то странные существа с давно потерянными глазами-пуговицами. Их было много. Слишком много для случайной комнаты. — Что за… — выдохнул Наоми, и голос вышел слабым, хриплым. Он попытался приподняться — получилось, но тело сразу отозвалось головокружением. Пришлось снова лечь. В этот момент он заметил: кандалов на нём не было. Руки свободны. Одежду сменили — на нём была простая рубашка, явно не его. Мысли путались. Последнее, что он помнил, — мост, резкий рывок, чужая рука на ноге… и лицо Тича, неожиданно серьёзное. Дверь тихо скрипнула. Наоми напрягся, но сил на панику уже не было. Он просто повернул голову, готовясь к худшему — и увидел не пирата с оружием, а сухощавого мужчину средних лет с чемоданчиком в руках. — Очнулся, — спокойно сказал тот. — Хорошо. Значит, ещё поживешь! Наоми сглотнул. — Где… я? — В старом гостевом крыле, — ответил мужчина, ставя чемодан на стол. — Комнаты здесь давно пустовали. Капитан приказал привести ее в порядок для тебя. Наоми слабо усмехнулся. — Для пленника… щедро. Мужчина пожал плечами. — Ты не совсем обычный пленник. И… — он помолчал, — ты действительно был на грани. Если бы упал — никто бы тебя уже не спас. Наоми на секунду закрыл глаза. Сердце неприятно сжалось. — А остальные? — тихо спросил он. — Живы, — коротко ответили ему. — За них не волнуйся. Это было всё, что ему сейчас было нужно. Наоми позволил себе расслабиться — совсем немного. Но, глядя на старые игрушки и чистую постель, он вдруг понял: что бы ни задумал Тич, это точно не было простым пленом. Как выяснилось довольно быстро, мужчину звали Дэвон. Он уселся на стул, раскрыл чемоданчик и принялся перебирать склянки, травы и какие-то странные инструменты, будто делал это не в пиратском логове, а в обычном госпитале. Говорил он при этом легко, без напряжения — так говорят люди, которые слишком долго были одни со своими мыслями и рады любому слушателю. — Я судовой врач, — сообщил он, даже не глядя на Наоми. — С самых первых дней карьеры капитана. Ещё до того, как он стал… тем, кем стал. Наоми молча кивнул. Он уже понял, что Дэвон из тех, кого сложно заставить замолчать. — Тебе повезло, что капитан был рядом, — продолжил врач. — Он редко сам вмешивается. Но тут… — Дэвон запнулся, потом махнул рукой. — Ладно, не моё дело. Он вдруг посмотрел по сторонам, словно только сейчас заметил комнату. — Знаешь, — сказал он тише, — сюда никто не заходил двенадцать лет. Наоми насторожился. — Совсем? — переспросил он. — Совсем, — кивнул Дэвон. — Дверь была опечатана. Пыль, паутина, сырость. Мы с матросами отмывали всё впопыхах, когда тебя принесли. Капитан приказал. Странно, правда? Наоми перевёл взгляд на плюшевых зверей. Теперь они выглядели иначе. Не просто старые — брошенные. — А… — он замялся, — почему именно эта комната? Дэвон вздохнул. И тут же, будто решив, что скрывать уже бессмысленно, заговорил снова — быстрее, сбивчивее. — Раньше здесь жил его сын. Маленький тихий мальчик. Любил смотреть в окно и таскал эти игрушки по всему острову, представляешь? Капитан тогда… — он криво усмехнулся, — был совсем другим. Наоми почувствовал, как по спине пробежал холодок. — Он умер, — продолжил Дэвон уже глухо. — Проклятие Небес. Такое же, как у тебя. Мы пытались ему помочь. Все пытались. Но не смогли. В комнате повисла тяжёлая тишина. Наоми сжал пальцы в простыне. Теперь многое вставало на свои места: странная забота, кандалы, которые сняли, эта комната. — С тех пор капитан сюда не заходил, — добавил Дэвон. — До вчерашнего дня. Он посмотрел на Наоми внимательно, уже без болтливой легкомысленности. — Так что отдыхай, мальчик. И… береги себя. Ты задел в нём то, что давно считалось мёртвым. С этими словами Дэвон закрыл чемоданчик и вышел, оставив Наоми одного. Наоми подошёл к зеркалу и замер. Отражение было пугающим. Лицо — почти прозрачное, будто из воска; губы синие, как после долгого холода; вены проступали слишком резко, словно кто-то нарочно обвёл их тонкой линией. Он и раньше был худым, но сейчас казалось, что с него будто бы сняли ещё один слой. И всё же внутри что-то щёлкнуло. Не паника. Не отчаяние. Странный, резкий прилив сил — будто тело на последнем издыхании решило работать на чистом упрямстве. Бежать бессмысленно. Это он понял ещё на корабле, в тот момент, когда Тич без всякого усилия повалил его и защёлкнул кандалы. Здесь стены, люди и сам остров были против него. Но оставалось другое. Наоми огляделся внимательнее и заметил на старом столе коробку с карандашами и несколько пожелтевших листков бумаги. Наверное, остались от прежнего хозяина комнаты. Он взял их почти с благодарностью. Наоми забрался на широкий подоконник, устроился, поджав под себя ноги, и разложил бумагу. В окно бился солёный ветер, пахло камнем и морем. Он начал рисовать — сначала не думая, просто ведя линию за линией. Карандаш поскрипывал, бумага шуршала. Под рукой рождались образы: скалы, мост, оборванный канат, силуэты людей — слишком тонкие, будто вот-вот рассыплются. Он тихо напевал себе под нос — что-то старое, почти детское, мелодию без слов. Голос был хриплым, слабым, но ровным. С каждой линией становилось легче дышать.