Шаг за шагом

Десятое число. Хисын уже знал, что этот день в особняке особенный — приезжает лечащий врач Сону. Пожилой мужчина с усталыми глазами и вечно озабоченным выражением лица, которого мальчик, кажется, ненавидел чуть меньше, чем остальной мир. Осмотр проходил в комнате Сону. Хисын стоял у окна, скрестив руки на груди, и молча наблюдал. Врач — доктор Пак, как его представили в первый раз — методично проводил процедуру: проверял рефлексы, массировал ноги, осторожно сгибал и разгибал суставы. Сону сидел в коляске с каменным лицом, но Хисын уже научился читать его эмоции по микроскопическим движениям. Вот чуть заметная складка между бровями — раздражение. Вот уголок губ дёрнулся — хочет огрызнуться, но сдерживается. Вот глаза закатились к потолку — классическое «снова этот старик со своими прикосновениями». — Ну что ж, — доктор Пак выпрямился, что-то помечая в планшете. — Физически никаких ухудшений. Даже небольшой прогресс в мышечном тонусе, но... — Он поднял глаза на Сону. — Мальчик мой, ты как приведение. Бледный, прозрачный. Сколько вы гуляете? Последний вопрос был обращён к Хисыну. Хисын замер. Глаза его округлились. Гуляют? За всё время, что он здесь — а прошло уже больше месяца, — они ни разу не выходили на улицу. Совсем. Сону вообще не хотел покидать свои четыре стены. Он не соглашался даже на перемещения по дому: ванная, обратно в комнату. Всё. Идея выйти наружу, во двор, в сад, под открытое небо — казалась чем-то из параллельной вселенной. — Мы... — Хисын запнулся, подбирая слова. — Мы не гуляли. Вообще. Доктор Пак посмотрел на него с выражением «я так и думал». — Молодой человек, — сказал он устало, обращаясь уже к Сону. — Солнечный свет, свежий воздух — это не прихоть. Это необходимость. Особенно для тех, кто мало двигается. Бледность, апатия, проблемы со сном — всё это усугубляется отсутствием прогулок. Сону скривился, отворачиваясь к окну. — На улице холодно, — буркнул он. — И смотреть там не на что. — Холодно — это не повод, — парировал доктор. — Одеваться теплее. А смотреть... — Он вздохнул. — Небо, снег, деревья. Жизнь, в конце концов. Ты от неё отгородился, Сону. А организм без жизни чахнет. Он собрал свои инструменты, застегнул сумку и направился к выходу. У двери обернулся, глянув на Хисына. — Советую начать прямо завтра. Хотя бы пятнадцать минут. Потом увеличивать. Ему нужно дышать. Летом его хотя бы немного выводили на улицу. Подумайте над моими словами. Дверь закрылась. В комнате повисла тишина. Хисын смотрел на Сону. Тот сидел, отвернувшись к окну, и демонстративно рассматривал голые ветки за стеклом. — Сону, — осторожно начал Хисын. — Нет. — Я ещё ничего не сказал. — Я знаю, что ты скажешь. И говорю — нет. Хисын вздохнул, подошёл ближе и сел на корточки рядом с коляской, как делал в последнее время, когда нужно было говорить о важном. — Послушай. Доктор прав. Ты правда бледный. И я вижу, как ты устаёшь. Может, дело не только во всём остальном, а ещё и в том, что мы тут закисаем? Сону дёрнул плечом. — Мне и тут нормально. — Тебе не нормально, — мягко сказал Хисын. — Ты злишься, плачешь, кричишь. Это не нормально. Это значит, что тебе плохо. И я хочу, чтобы тебе стало лучше. Хотя бы чуть-чуть. Сону медленно повернул голову. В его глазах — знакомая смесь боли и упрямства. — А если я замёрзну? — Тепло оденем. — Если я устану? — Вернёмся. — Если там кто-то будет? — Никого не будет. Я проверю. — Если... — Он запнулся. — Если я не смогу? Хисын посмотрел на него очень серьёзно. — Сможешь. Я буду рядом. Я толкаю коляску. Ты просто сидишь и смотришь. И дышишь. Всё. Сону молчал долго. Потом перевёл взгляд на тумбочку, где на самом видном месте сидел Туш — чёрный лисёнок с грустными глазами. Игрушка, казалось, смотрела на него с немым вопросом. — Туш тоже хочет, — тихо сказал Хисын, проследив за его взглядом. — Он же лис. Ему природа нужна. А не эта... теплица. Уголок губ Сону дрогнул — почти улыбка. — Туш — игрушка. — Туш — твой друг. А друзьям нужно гулять. Сону закатил глаза, но в этом жесте не было настоящего раздражения. — Ты невыносим. — Знаю. — Хисын улыбнулся. — Так завтра? С утра? Пока отец не уехал, попросим его помочь спустить тебя? Сону вздохнул так тяжело, будто его уговорили на подвиг. — Ладно. Но если я замёрзну — вернёмся сразу. — Договорились. Хисын поднялся, чувствуя странное волнение. Завтра будет новый день. И первый шаг за порог. Для них обоих.

🌿🌿🌿

Утро началось с непривычной суеты. Хисын, уже накормивший Сону завтраком: омлет с тостами и чаем и успевший сам выпить кофе и перекинуться парой слов с мисс Чон, поднялся в комнату мальчика с целым ворохом одежды. Тёплые джинсы, мягкий свитер цвета мокрого асфальта, шапка, куртка, ботинки — всё это было приготовлено с вечера, но сейчас, вживую, казалось какой-то невероятной экипировкой для полярной экспедиции. Сону сидел в коляске и смотрел на этот арсенал с выражением глубокого скептицизма. — Ты уверен, что мы не на Северный полюс собираемся? — На улице минус пять, — невозмутимо ответил Хисын, разворачивая свитер. — И ветер. Ты давно не гулял, не хватало заболеть. Так что давай, руки вверх. Сону фыркнул, но послушно поднял руки, позволяя натянуть свитер. Правда, когда Хисын начал заправлять ему в джинсы край свитера, Сону вдруг ущипнул его за бок. Не больно, а скорее хулигански, с хитрой искоркой в глазах. — Ты чего? — Хисын даже не дёрнулся, только покосился на него. — Скучно, — пожал плечами Сону и надул губы — красиво, по-детски, будто маленький лисёнок, который пытается казаться обиженным. Хисын не обиделся. Он уже знал эти штучки. За месяц он выучил все градации Сону: от «я тебя убью» до «я просто капризничаю, но ты мне нравишься». Это было где-то посередине. — Надувайся-надувайся, — спокойно сказал он, натягивая на него тёплую куртку. — Лопнешь — собирать не буду. Сону закатил глаза, но послушно дал себя застегнуть. Шапка, ботинки — последние пришлось надевать с особым терпением, потому что Сону вдруг решил, что его пальцы сами справятся, и минут пять мучительно боролся со шнурками, пока Хисын молча ждал, прислонившись к стене. Не помогал. Знал, что иногда важна самостоятельность. Наконец, когда Сону, раскрасневшийся от усилий, победно затянул последний узел, Хисын надел свою куртку — ту самую, новую, купленную на рынке, — и вышел в коридор. — Я позову охранника, чтобы спустил тебя, — сказал он, набирая номер на телефоне. — Внизу уже уличная коляска ждёт. Охранник пришёл быстро — тот самый молчаливый мужчина с крепкими руками. Он подхватил Сону бережно, как дорогую вазу, и понёс к лестнице. Хисын уже взялся за комнатную коляску, чтобы спустить следом, как вдруг... — Стой! Голос Сону прозвучал так отчаянно, что охранник замер на месте. Хисын обернулся. Сону, висящий на руках у мужчины, смотрел на него круглыми от ужаса глазами. — Туш! — выкрикнул он. — Мы забыли Туша! Хисын моргнул. Потом до него дошло. Лисёнок. Чёрный, плюшевый, с грустными глазами. Остался на кровати. — Сейчас, — коротко сказал он и рванул обратно в комнату. Туш сиротливо сидел на тумбочке, поджав лапки, и смотрел на дверь с выражением «меня снова бросили». Хисын схватил его, на секунду прижал к груди (пушистый, тёплый, как настоящий) и выбежал обратно в коридор. — Поймал, — доложил он, протягивая лисёнка. Сону выдохнул с таким облегчением, будто речь шла о спасении жизни. Он выхватил Туша, прижал к себе и спрятал под куртку, оставив снаружи только чёрный нос и два уха. — Нельзя без Туша, — буркнул он в пространство. — Он тоже хочет на улицу. Охранник, обычно невозмутимый как скала, вдруг хмыкнул. Коротко, едва слышно, но Хисын уловил. И сам спрятал улыбку. Они спустились вниз. В холле их ждала уличная коляска — более лёгкая, с большими колёсами для снега. Охранник аккуратно пересадил Сону, и тот сразу устроил Туша на коленях, придерживая рукой. — Не упадёшь? — спросил Хисын, поправляя ему плед. — Не упаду, — твёрдо ответил Сону. — Он пристёгнут. — Кто? — Туш. Я его курткой прижал. Хисын моргнул. Потом медленно кивнул, сохраняя серьёзное лицо. — Хорошо. Тогда поехали. Он толкнул коляску к выходу. Створки двери разъехались, впуская внутрь холодный, свежий воздух. Свет ударил в глаза — неяркий, ноябрьский, но после полумрака комнаты казавшийся почти ослепительным. Сону зажмурился, прижал Туша крепче и... выдохнул. Первый глоток настоящей жизни за чуть больше полтора года. Они гуляли по двору. Не спеша, круг за кругом, по расчищенным дорожкам сада. Уличная коляска мягко шуршала крупными колёсами по мокрому утрамбованному снегу, оставляя за собой ровный след. Хисын толкал её медленно, давая Сону возможность рассмотреть всё, что тот захочет. Сону молчал. Он запрокинул голову и смотрел в небо — серо-белое, с тяжёлыми тучами, готовыми вот-вот рассыпаться снегом. Взгляд его был отстранённым, мечтательным, почти забывшим о том, что он вообще здесь, в коляске, во дворе собственного дома. Казалось, он улетел куда-то далеко-далеко, туда, где не было аварии, не было боли, не было той женщины. Где был только чистый снег и бескрайнее небо. А Хисын смотрел на него. Ветер трепал края шапки, выбивая из-под неё угольные пряди. Они падали на лоб, касались длинных ресниц — таких густых, что они отбрасывали тени на бледные щёки. Но щёки уже не были бледными. Мороз сделал своё дело — на них проступил нежный, здоровый румянец. Розовый, как первые лучи солнца на снегу. Красивый. Мысль пришла сама собой, тихая и отчётливая. Хисын не гнал её, не стыдился. Просто смотрел и думал. Если бы этот мальчик мог пойти... Если бы судьба не отняла у него ноги, не отняла мечту, не отняла мать... Сколько бы высот он достиг? С такой внешностью — точёные скулы, выразительные глаза, эти ресницы, эти губы, которые он так смешно надувает, когда недоволен... Айдолом? Моделью? Да кем угодно. Такие лица не остаются незамеченными. Сколько бы девичьих сердец он разбил? Хисын представил на секунду: Сону на сцене, в ярких огнях, улыбающийся, танцующий, ловящий восхищённые взгляды. Тот Сону, каким он был до всего. Тот, чьи фотографии в танцевальной форме до сих пор лежат где-то в этой комнате-музее. А потом посмотрел на Сону сейчас — закутанного в тёплый пуховик, с плюшевым лисом на коленях, смотрит в небо и молчит. И почему-то подумал, что нынешний Сону, со всей своей болью, со всей сломанностью, со всеми капризами и истериками — он тоже красивый. По-другому. По-настоящему. Наверное, потому что настоящая красота — это не когда всё идеально. А когда видно, как человек борется. Как не сдаётся. Как продолжает жить, даже когда мир рухнул. Словно почувствовав его взгляд, Сону повернул голову. Встретился глазами, нахмурился: — Чего уставился? — Ничего, — улыбнулся Хисын. — Просто смотрю. — Ненормальный, — фыркнул Сону, но в голосе не было злости. Только смущение, спрятанное за привычной колкостью. Он отвернулся обратно к небу, но Хисын успел заметить — щёки у него стали ещё розовее. То ли от мороза, то ли... неважно. Хисын толкнул коляску дальше. Снег скрипел под колёсами, ветер стихал, где-то вдалеке зажигались первые вечерние огни. — Хисын, — вдруг позвал Сону. — М? — А ты... ты считаешь меня красивым? Хисын чуть не споткнулся. Вопрос застал врасплох. — С чего вдруг? — спросил он осторожно. — Не знаю. — Сону пожал плечами, глядя вперёд. — Ты так смотрел. Я подумал... ну, может, ты думаешь, что я страшный теперь. В коляске. Сломанный. Хисын остановил коляску. Обошёл её, присел на корточки перед Сону, заглянул в глаза. — Сону. Посмотри на меня. Сону нехотя поднял взгляд. — Ты не сломанный, — сказал Хисын твёрдо. — Ты — живой. И да, я считаю тебя красивым. Очень. И не «несмотря на», а просто — красивым. Потому что это ты. Сону смотрел на него долго. Очень долго. А потом вдруг улыбнулся — той самой улыбкой, которую Хисын уже успел полюбить. Тёплой, робкой, настоящей. — Дурак, — сказал он. — Поехали уже. Замёрзну. — Поехали. И они поехали дальше. А снег всё падал и падал, укрывая их общую тишину, в которой теперь было столько слов. — О чём думаешь? — тихо спросил Хисын, не переставая толкать коляску. Сону медленно опустил голову, повернулся к нему. В глазах — отблеск неба, снега и чего-то ещё, неуловимого. — Ни о чём, — ответил он так же тихо. — Просто... смотрю. — Хорошо, — кивнул Хисын. — Смотри. Они прошли ещё круг. Туш сидел на коленях у Сону, высунув чёрный нос из-под куртки, и казалось, тоже смотрел. На снег, на деревья, на хозяина, который вдруг стал чуть ближе к жизни. — Знаешь, — вдруг сказал Сону, не оборачиваясь. — Я раньше любил снег. Мы с мамой... — Он запнулся, но продолжил. — Мы с мамой всегда лепили снеговиков во дворе. Она говорила, что у меня лучше всех получаются глаза. Я делал их из угольков. Хисын молчал, боясь спугнуть. — Потом она уходила в дом греться, а я оставался до темноты. Катался на санках, падал в сугробы, приходил мокрый, но счастливый. — Он усмехнулся. — Мама ругалась, но чай с мёдом всегда был готов. Тишина. — Сейчас я бы тоже не против чая с мёдом, — добавил Сону, и в голосе его появилась та самая детская нотка, которая всегда пробивала Хисына насквозь. — Зайдём через десять минут, — пообещал Хисын. — Мисс Чон, наверное, уже согрела молоко. — Я хочу чай. С мёдом. — Будет чай. С мёдом. И с печеньем, ведь ты хорошо себя вёл. Сону фыркнул, но в этом фырканье не было злости. Было что-то тёплое, почти домашнее. Они прошли ещё круг, и Хисын поймал себя на мысли, что это, наверное, самый счастливый момент за всё время. Тихий, простой, настоящий. Снег пошёл. Крупные хлопья закружились в воздухе, оседая на плечах, на шапке Сону, на чёрном носе Туша. — Красиво, — прошептал Сону, подставляя лицо снежинкам. — Красиво, — согласился Хисын, глядя на него.

🌿🌿🌿

— Хисын. Голос Сону прозвучал тихо, но в зимней тишине сада каждое слово было отчётливо слышно. Хисын чуть замедлил шаг, толкая коляску. — Расскажи, — продолжил Сону, не оборачиваясь. — А как ты жил там? Это было тяжело? О чём ты мечтал, когда был ребёнком? Как жил после, когда ушёл оттуда? Хисын замер. Коляска остановилась. Снег тихо падал на плечи, на шапки, на чёрный нос Туша, торчащий из-под куртки. Но Хисын ничего не замечал. Внутри всё оборвалось и замерло. Никого никогда не интересовало, как он жил. Было ли ему тяжело. О чём он мечтал. Никто не спрашивал. Ни разу. Даже Джейк, при всей его чуткости, как-то обходил эту тему стороной, будто чувствуя, что туда лучше не лезть. А тут — этот мальчик. С колючим взглядом и сломанной судьбой. Спрашивает. Просто так. Потому что... потому что ему правда интересно? Хисын смотрел на него и не мог пошевелиться. Сону, не дождавшись ответа, вдруг дёрнул плечом, отвернулся. В его голосе появилась та самая нотка, которую Хисын уже научился распознавать — смущение, прикрытое резкостью. — Ой, извини. — Сону нахохлился, поправил шарф. — Я глупость сказал. Не рассказывай. Это, наверное, не та тема. Забудь. Коляска чуть дёрнулась — он пытался сам сдвинуться с места, но колёса увязли в снегу. А Хисын стоял и смотрел на него. На этого странного, сложного, невыносимого мальчика, который только что сказал слово, которого Хисын от него никогда не слышал. «Извини». Простое слово. Обычное. Для кого-то — пустой звук. Но для Хисына, который за месяц привык к «убирайся», «не трогай», «ненавижу», это слово значило больше, чем любые признания. Сону не извинялся. Никогда. Ни за фантики на полу, ни за крики в ванной, ни за бесконечные вызовы по кнопке. Ни разу. А сейчас извинился. За вопрос. За интерес. За то, что посмел спросить. Это дорогого стоит. — Сону, — позвал Хисын тихо. Мальчик не обернулся, только уши под шапкой чуть заметно дёрнулись — слушал. — Я расскажу. Если правда хочешь знать. Сону медленно повернул голову. В его глазах — удивление, смешанное с чем-то тёплым, неуловимым. — Хочу, — ответил он просто. И в этом «хочу» не было приказа или каприза. Была просьба. Почти робкая. Хисын кивнул, поправил перчатки и снова толкнул коляску. Медленный круг вокруг дома, снег хрустит под колёсами, ветер тихо играет с ветками деревьев. И он рассказал. Всё. С самого начала. — Мне было пять, когда мама отдала меня в детский дом. — Голос Хисына звучал ровно, без надрыва, но в этой ровности чувствовалась многолетняя привычка к боли. — Почему отдала — не знаю. Может, молодой была и поняла, что я ошибка. Может, денег не было кормить. Никто и никогда мне теперь уже не расскажет правду. Отца вообще не знаю. Был ли он? Он помолчал, глядя куда-то вперёд, в снежную мглу. — А её я совсем не помню. Только руки, кажется. Тёплые. Или мне кажется. Сону молчал. Только прижимал Туша крепче, будто лисёнок мог защитить от этой чужой, но такой знакомой боли. — Первое время я всё ждал, что она вернётся. — Хисын усмехнулся — горько, но без злости. — Сидел у окна, смотрел на ворота. Каждый день. Думал: вот сейчас подъедет машина, выйдет женщина, заберёт меня. Скажет, что всё было ошибкой. Коляска мягко шуршала по снегу, оставляя за собой ровный след. — Потом перестал. Годы шли, никто не приходил. — Он сделал паузу, и в тишине падающего снега это слово прозвучало особенно отчётливо. — Никто. — Там было не сладко. Сладости — только по праздникам, да и то если спонсоры привезут. Одежда — от государства или от благотворительных фондов. Чужая, ношенная, часто не по размеру. Но мы не жаловались. Бесполезно. — А усыновить? — тихо спросил Сону, не оборачиваясь. — Тебя никто не хотел? Хисын долго молчал. Потом ответил — так же ровно, но в голосе дрогнула какая-то давняя, почти забытая нота: — Приходили люди. Смотрели. Иногда подолгу разговаривали. Я даже надеялся пару раз. Думал: вот сейчас, сейчас они выберут меня, улыбнутся, скажут «поехали домой»... Он пожал плечами. Обыденно, будто речь шла о погоде. — Не знаю. Может, нехорошенький был. Может, слишком тихий. Может, чувствовали, что я буду неудобным — буду помнить, буду ждать, что-то требовать. — Он усмехнулся. — Они уходили к другим. А я оставался. Сону сжал Туша так, что лисёнок, будь он живым, пискнул бы. Вместо этого мягкая игрушка просто смялась под его пальцами. — Знаешь, — вдруг добавил Хисын, и голос его чуть дрогнул, впервые за весь разговор, — это, наверное, самое обидное. Не то, что голодно или холодно. А то, что ты смотришь, как другие уходят с новыми родителями, и думаешь: «А почему не я? Что со мной не так?» Он замолчал. Снег падал и падал, укрывая их обоих белым, молчаливым одеялом. — А потом перестаёшь спрашивать, — закончил он тихо. — Просто живёшь. Дальше. Потому что выбора нет. — Но было и хорошее, — продолжил Хисын, и в голосе его появилась теплота. — Госпожа Кан. Воспитательница. Она заменяла мне маму, насколько это возможно. Подсовывала лишнюю булочку потихоньку. Сидела со мной, когда болел. Гладила по голове перед сном. — Он улыбнулся. — Я до сих пор ей благодарен. — Друзья были? — Были. Такие же, как я. Брошенные. Мы держались вместе. Кто-то злился на весь мир, кто-то замыкался, кто-то, наоборот, становился слишком громким. Но мы были своими друг для друга. — А сейчас? — Сону чуть повернул голову. — Вы общаетесь? Хисын покачал головой. — Нет. Разбежались. Кто-то уехал, кто-то исчез. У нас не было телефонов, соцсетей. Детдомовские редко сохраняют связь. Слишком тяжело напоминать друг другу. Они прошли ещё круг. Снег всё падал, укутывая сад белым одеялом. — А потом? — спросил Сону. — Когда ты вышел? — Потом был большой мир, — Хисын усмехнулся. — И я в нём — маленький. С одним рюкзаком и деньгами от государства на первое время. Поступление в университет, стройка, общага... — Он помолчал. — И Джейк. — Он правда хороший друг? — Лучший, — просто ответил Хисын. Сону кивнул, обдумывая услышанное. А потом вдруг спросил тихо: — А первая любовь была? Хисын чуть споткнулся. Но быстро взял себя в руки. — Была, — ответил он коротко. — Но это неважно. Сону посмотрел на него долгим взглядом, но не стал настаивать. Только прижал Туша к груди и отвернулся к снегопаду. — Ты сильный, — вдруг сказал он. Тихо, будто самому себе. Хисын улыбнулся, глядя на его затылок. — Не сильный. Просто живу. — Это и есть сила, — ответил Сону, и в его голосе не было ни капли привычной колкости. Только тихое, робкое уважение. Они гуляли дальше, а снег всё падал и падал, укрывая их общую тишину. — Всё, заходим, — Хисын ловко маневрировал коляской, завозя её в холл. — Замёрз? — Нормально, — Сону всё ещё прижимал к себе Туша, но щёки его горели румянцем, а глаза блестели — то ли от мороза, то ли от чего-то другого. Хисын присел на корточки, ловко расшнуровывая его ботинки. Сону смотрел сверху вниз, на его сосредоточенное лицо, и молчал. Потом Хисын стянул с него шапку, куртку, повесил всё на вешалку, разделся сам и... Потянулся к нему. — Что ты творишь?! — Сону дёрнулся назад, вжимаясь в спинку коляски. Глаза его расширились — не от злости, а от настоящего, живого испуга. — Ты... ты куда?! — Хочу взять тебя на руки, — спокойно объяснил Хисын, продолжая тянуться. — Чтобы пересадить в домашнюю коляску. Она вон там стоит, у лестницы. — Ты... — Сону сглотнул. — Ты же меня уронишь! Хисын замер. Посмотрел на него. На этого мальчика, который весил, наверное, как три мешка картошки — не больше. И улыбнулся. — Не уроню. — Он чуть наклонил голову. — Ты как тростинка. Даже не заметишь, как перелетишь. И, не дожидаясь новой паники, он просто подхватил Сону на руки. Вместе с Тушем, естественно — лисёнок был зажат между ними, как важный свидетель. Сону замер. Вцепился одной рукой в плечо Хисына, второй — в Туша. Зажмурился на секунду, ожидая... чего? Падения? Боли? Но ничего не случилось. Хисын легко, будто Сону и правда весил не больше пушинки, сделал несколько шагов до домашней коляски и аккуратно, бережно, опустил его в сиденье. Поправил плед, который уже лежал там, и выпрямился. — Видишь? — сказал он просто. — Жив, цел, Туш при тебе. Полёт прошёл успешно. Сону открыл глаза. Посмотрел на свои руки. На Туша. На Хисына. И вдруг... улыбнулся. Не насмешливо. Не криво. А по-настоящему. Тихо, робко, но тепло. Он ничего не сказал. Только прижал лисёнка крепче и отвернулся, пряча эту улыбку. Но Хисын успел её увидеть. И на душе у него стало так хорошо, как не было, кажется, никогда. — Поехали чай пить, — сказал он, берясь за ручки коляски. — С мёдом. Обещал ведь. — С печеньем, — напомнил Сону тихо, глядя в сторону. — И с печеньем. Мисс Чон, наверное, уже целую гору испекла, пока мы гуляли. Они покатили на кухню. Сону молчал, но краем глаза Хисын видел, что он всё ещё улыбается. И Туш, кажется, тоже. На кухне пахло счастьем. Ванилью, корицей, тёплым молоком и чем-то ещё, отчего у Хисына сразу заурчало в животе. Мисс Чон колдовала у плиты, но, услышав знакомый шорох колёс, обернулась. И ахнула. — Сону?! — Голос её дрогнул, а руки так и замерли с прихваткой в воздухе. — Мальчик мой... Глазам своим не верю! Она всплеснула руками, едва не уронив ту самую прихватку, и бросилась к ним. Но не налетела, а замерла в шаге, будто боялась спугнуть. В её глазах блестели слёзы — настоящие, тёплые, материнские. — Как давно тебя здесь не было, — выдохнула она, прижимая руки к груди. — Как давно ты не выходил из своей комнаты! А тут... гулять! На улице! — Она покачала головой, не веря. — Наконец-то, наконец-то ты вышел из своих четырёх стен... Сону закатил глаза — но по-доброму, без привычной колкости. И улыбнулся. Чуть заметно, но искренне. — Ну вы даёте, мисс Чон, — сказал он с напускной ворчливостью, которая у него даже не получалась. — Прямо трагедию развели. Погулял и погулял. — Погулял! — всплеснула руками она. — Да ты полтора года из дома носа не казал! А тут — гулять! Свежим воздухом дышать! — Она перевела взгляд на Хисына, полный благодарности. — Это ты его вытащил, Хисын-сси? Ангел ты наш. — Он сам, — смутился Хисын, пряча улыбку. — Я только коляску толкал. — Ага, толкал он, — фыркнул Сону, но в голосе не было злости. — И уговаривал полдня. — Полчаса, — поправил Хисын. — Для меня это полдня. Мисс Чон смотрела на их перепалку и светилась. Потом вспомнила про печенье и бросилась к столу, выставляя тарелки. — Садитесь, садитесь! Чай сейчас будет. С мёдом, как любишь. — Она глянула на Сону. — Ты ведь всё ещё любишь чай с мёдом? — Люблю, — тихо ответил Сону, и в этом «люблю» было столько детской, забытой нежности, что у Хисына сжалось сердце. Мисс Чон суетилась у плиты, заваривала чай, доставала баночку с мёдом, а Сону вдруг поднял Туша повыше, показывая поварихе. — Смотрите, кто со мной гулял. — Ой! — Мисс Чон обернулась и всплеснула руками уже по-настоящему. — А это что за красавец? Откуда такой милый малыш? Сону стрельнул глазами в сторону Хисына. Чуть смущённо, но довольно. — Хисын подарил. — Он помолчал и добавил тихо: — На рынке нашёл. Сказал, что у него глаза как у меня. — Ну надо же! — Мисс Чон подошла ближе, разглядывая лисёнка. — И правда, глаза грустные... А вообще — красивый. Чёрненький, пушистый. — Она вдруг хитро прищурилась и глянула на Хисына. — Знаешь, Хисын-сси, а ведь он правда на нашего Сону похож. Сону, который как раз тянулся за печеньем, замер. — На меня? — переспросил он недоверчиво. — Ну да, — кивнула мисс Чон, пряча улыбку. — Такой же серьёзный, чёрненький, с грустинкой в глазах. И пушистый, — добавила она, не выдержав, и рассмеялась. — Вот и я говорю! — усмехнулся Хисын, кивая на Сону. — Я ему то же самое сказал, когда покупал. Что лис на него похож. — Правда? — Ага. — Хисын откусил печенье, жуя с самым невозмутимым видом. — Тоже хитрый, пушистый и любишь, чтобы за тобой ухаживали. Сону открыл рот, чтобы возмутиться, но вдруг передумал. Фыркнул, прижал Туша к груди и отвернулся, делая вид, что рассматривает печенье. Но Хисын видел — он улыбается. Прячет улыбку, но она всё равно прорывается в уголках губ. — Ладно, — буркнул Сону в пространство. — Чай давайте уже. Замёрз я. — Сейчас, сейчас, — засуетилась мисс Чон, разливая по кружкам ароматный напиток. Хисын сидел напротив, грел руки о горячую кружку и смотрел на эту странную, тёплую картину. Сону с лисёнком на коленях, мисс Чон с вечной улыбкой, печенье на столе, пар от чая... Дом, — подумал он вдруг. — Здесь пахнет домом. У него никогда не было дома. А сейчас, кажется, появляется. Странный, сложный, с колючим мальчиком и старой поварихой, но — дом. И от этого на душе было так тепло, что никакой мороз уже не страшен. Сегодняшний вечер был особенным. После ванны и лекарств Сону заснул почти мгновенно — даже не успел повредничать. Прогулка, видимо, сделала своё дело: свежий воздух, новые впечатления, усталость, которая была не тяжёлой, а приятной. Он лежал, уткнувшись носом в пушистую голову Туша, обнимал лисёнка обеими руками, и дышал ровно, глубоко, спокойно. Хисын стоял возле кровати и не мог уйти. Он смотрел на этого мальчика — на разметавшиеся по подушке угольные волосы, на длинные ресницы, отбрасывающие тени на бледные щёки, на чуть приоткрытые губы, на расслабленные пальцы, вцепившиеся в игрушку. Сону во сне был совсем ребёнком. Без защиты, без колючек, без той брони, которую носил днём. И в груди у Хисына разливалось тепло. Странное, непривычное, почти забытое. Он не знал, как это назвать. Наверное, так и должно быть, когда ты смотришь на того, кто стал тебе дорог. Не за деньги, не по обязанности. Просто — дорог. Как ты там, лисёнок? — подумал он. — Спишь и видишь сны. Хорошие, надеюсь. Без аварий, без боли, без той женщины. Только снег, и снеговики, и Туш рядом. Он протянул руку и осторожно, боясь разбудить, поправил одеяло, которое сползло с плеча. Сону во сне чуть нахмурился, прижал Туша крепче и затих. Хисын улыбнулся. — Сладких снов, — прошептал он одними губами. Постоял ещё минуту. Потом, стараясь ступать бесшумно, вышел из комнаты и прикрыл дверь. В коридоре было темно и тихо, только где-то внизу тикали старые часы. Он прислонился спиной к стене и закрыл глаза. Тепло в груди никуда не делось. Оно пульсировало, жило, напоминало о себе. Нужно идти спать. Ведь неизвестно, что принесет новый день...