Шаг за шагом

Ещё неделя пролетела незаметно. Хисын поймал себя на мысли, что перестал считать дни. Раньше каждое утро начиналось с внутреннего отсчёта: сколько прошло, сколько осталось, когда выходной. А теперь... теперь дни просто текли, наполненные чем-то, что трудно было назвать рутиной. Слишком тёплым для рутины. Они гуляли через день, когда погода позволяла. Ноябрь выдался снежным и холодным, но это их не останавливало. Сону полюбил эти прогулки — Хисын видел, как он ждёт их, как сам смотрит на небо по утрам, оценивая, не слишком ли ветрено. Туш неизменно сидел у него на коленях, высунув чёрный нос из-под пледа. Иногда Сону разговаривал с ним — тихо, почти беззвучно шевеля губами, и Хисын делал вид, что не замечает. Их отношения изменились. Тонко, почти незаметно для постороннего глаза, но для них обоих — кардинально. Сону всё ещё показывал характер. Мог надуть губы, если что-то было не по нему. Мог буркнуть «отстань», когда уставал. Мог устроить небольшую истерику из-за еды, которая «сегодня пахнет не так». Но это было уже не оружие. Это была просто... привычка. Способ выпустить пар. Хисын научился отличать настоящую злость от капризной усталости. И на капризы просто не реагировал — ждал, пока Сону сам остынет. И тот остывал. Быстрее, чем раньше. Появились и другие, совсем новые вещи. Например, удалённое обучение. Сону ненавидел его всей душой, но учителя и отец настаивали. Хисын садился рядом и помогал с тестами — не делал за него, а объяснял, подсказывал, искал вместе ответы в интернете. Сону сначала огрызался («я сам!»), но потом привык. Даже начал просить: «Хисын, иди сюда, тут какая-то фигня, разберись». А вечерами они читали мангу. Хисын читал вслух, Сону слушал, лёжа в кровати и обнимая Туша. Иногда перебивал, спорил о персонажах, возмущался несправедливыми поворотами сюжета. Однажды, когда главный герой чуть не погиб, Сону так громко ахнул, что Хисын от неожиданности выронил книгу. Они посмотрели друг на друга и расхохотались — впервые вместе, по-настоящему. Несколько раз смотрели фильмы. Сону выбирал, Хисын приносил попкорн (мисс Чон ворчала, но делала). Они спорили о концовках, обсуждали героев, и один раз Сону даже задремал, привалившись головой к плечу Хисына. Тот просидел так полчаса, боясь пошевелиться, чувствуя тепло чужого тела и странное, щемящее счастье. Ванная перестала быть полем битвы. Сону больше не сжимался, не сверлил взглядом, не приказывал уйти. Но всё же просил: — Только не смотри, когда я... ну, когда голый. Ладно? Это... стыдно. Хоть мы и два парня. — Договорились, — кивнул Хисын. — Я буду отворачиваться. Или выходить. — Отворачивайся, — решил Сону. — Так быстрее. Это был компромисс. И в нём было столько доверия, что у Хисына каждый раз щемило сердце. А вчера случилось то, от чего Хисын до сих пор не мог прийти в себя. Ужин. Обычный вечер. Хисын уже собирался уйти на кухню, как вдруг Сону, не глядя на него, буркнул: — Слушай... может, поужинаем вместе сегодня? Ну, здесь. Вдвоём. — Он поправил Туша, который сидел у него на коленях. — Мисс Чон принесёт две тарелки. А то ты вечно там один на кухне... как пёс бездомный. Хисын опешил. Он смотрел на Сону, который старательно прятал взгляд, и не мог поверить. Этот мальчик, который полтора месяца назад швырял в него едой, предлагает... ужинать вместе? Как... как друзья? Как... как семья? — Ты чего молчишь? — Сону дёрнул плечом. — Не хочешь — не надо. Я просто... — Хочу, — перебил Хисын, и голос его чуть дрогнул. — Очень хочу. Сону поднял глаза. В них — смущение, радость и что-то ещё, очень тёплое. — Ну и хорошо. Тогда сиди. Когда придет мисс Чон я скажу, чтобы две порции несла. — И печенье? — улыбнулся Хисын. — И печенье, — кивнул Сону и улыбнулся в ответ. Впервые — без тени колкости, без защиты. Просто улыбнулся. И Хисын подумал: кажется, у меня теперь есть друг. Настоящий.

🍁🍁🍁

У Хисына снова был выходной. Ноябрь медленно переползал в декабрь, и город укутало снегом. Хисын ехал в автобусе, смотрел на белые улицы и чувствовал, как странно устроена жизнь. Раньше каждый выходной был для него глотком свободы, возможностью вырваться из клетки. А теперь... теперь он поймал себя на том, что скучает. По дому. По тяжёлым дверям. По мальчику в коляске. С ума сойти, — подумал он и усмехнулся своим мыслям. В университете всё прошло буднично. Оплата семестра, разговор с завкафедрой, кипы бумаг. Ему сделали скидку как сироте — Хисын уже привык к этим «подачкам», как он их называл про себя. Без них бы не вытянул, но всё равно каждый раз было неприятно чувствовать себя человеком, которому помогают из жалости. Он отдавал деньги, кивал, благодарил и уходил, стараясь не задерживаться. Потом забежал к Джейку. Друг встретил его привычным хаосом — разбросанные вещи, гитара на диване, запах пиццы и энергетиков. Но в глазах — искренняя радость. — Серость! — заорал он, едва открыв дверь. — Живой! А я думал, ты меня забыл! — Забудешь тебя, — хмыкнул Хисын, снимая куртку. — Ты мне всю ленту в соцсетях забиваешь мемами. — Это чтобы ты не терял связь с реальностью! — Джейк утащил его на кухню, сунул в руки кружку с чаем и уставился с любопытством. — Ну давай, рассказывай. Как там твой малой? Убил уже кого-нибудь или подобрел? Хисын улыбнулся, отпивая чай. — Подобрел. Представляешь, мы теперь ужинаем вместе. Джейк присвистнул. — Ничего себе прогресс! А я помню, ты рассказывал, как он фантики на пол бросал и кнопкой доставал. — Было дело. — Хисын покачал головой. — Сейчас другое. Он мангу со мной читает, фильмы смотрит, гуляем через день. Там такое... — Он запнулся, подбирая слова. — Мы как-то... подружились, что ли. По-настоящему. Джейк слушал, и его лицо расплывалось в довольной улыбке. — Ну ты даёшь, серость. Я ж говорил, что ты справишься! — Он вдруг хлопнул ладонью по столу. — Слушай, а давай его в гости привози! Хисын поперхнулся чаем. — Чего молчишь? — Джейк уже горел идеей. — Привози! У меня тут, конечно, бардак, но приберёмся. Посидим, фильм посмотрим, пиццу закажем. Он у нас быстро пойдёт! Даже побежит! — Джейк, — Хисын закашлялся. — Ты чего несёшь? — А что такого? — друг искренне не понимал. — Прикольный пацан, судя по твоим рассказам. Хочу познакомиться. Мы же теперь как бы друзья твои, а значит, и его тоже. Хисын усмехнулся, качая головой. — Может быть, когда-нибудь. Мы и до этого дойдём. — Он помолчал. — Раньше он и гулять не хотел, а теперь вон — через день во дворе круги нарезаем. Так что кто знает, может, и до тебя доберёмся. — Добирайтесь, — кивнул Джейк довольно. — Я серьёзно. Скажешь только заранее, чтобы я тут порядок навёл. И девушку свою предупрежу, чтобы не шокировалась. — Девушку? — Хисын приподнял бровь. — Ту самую, с татуировкой? — Ага, — Джейк расплылся в улыбке. — Сора. Мы уже вместе два месяца. «Прям как мы с Сону. Знакомы...» — поправил себя мысленно Хисын и сразу одернул. — Она клёвая, вы подружитесь. — Посмотрим, — улыбнулся Хисын. — Всё посмотрим. Они поболтали ещё часа полтора. Джейк рассказывал о группе, о новой песне, о том, как чуть не провалил зачёт. Хисын слушал, кивал, смеялся в нужных местах, но краем глаза всё время косился на телефон. Сообщений не было. И это было... странно. Он сам, перед уходом, сделал то, о чём думал уже несколько дней. Достал смартфон Сону — тот самый, который пылился в ящике тумбочки, выключенный и забытый. Зарядил, включил, вбил свой номер в контакты. И протянул мальчику. — На, — сказал тогда Хисын. — Пиши мне, пока меня нет дома. Сону опешил. Посмотрел на телефон, как на инопланетный артефакт. — Зачем? — спросил он тихо. — Затем, что так я буду знать, что у тебя всё в порядке. И ты... ну, если захочешь что-то сказать. — Хисын пожал плечами. — Просто пиши. Сону взял телефон, повертел в руках. Потом поднял глаза, и в них мелькнуло что-то тёплое. — Ладно, — сказал он и... улыбнулся. И теперь Хисын сидел у Джейка и ждал. Телефон ожил ближе к обеду, когда он уже собирался уходить. Сону: Ну что, не заблудился там в своём универе? Хисын улыбнулся, набирая ответ. Хисын: Не заблудился. Уже у друга. Как ты? Сону: Скучно. Соён сегодня тупит особенно. Уронила ложку три раза. Не проветрила комнату. Хисын: Жестоко. А ты? Сону: А я с Тушем разговариваю. Он умнее. Хисын фыркнул, пряча улыбцу. Хисын: Скучаешь? Ответ пришёл не сразу. Хисын уже начал думать, что сказал что-то не то, когда экран засветился. Сону: Ещё чего! А следом прилетел смайлик — жёлтая рожица с высунутым языком. Хисын рассмеялся вслух. Джейк обернулся с дивана. — Чего ржёшь? — Да так... — Хисын спрятал телефон. — Лисёнок мой дурачится. — Лисёнок? Твой? — Джейк приподнял бровь, но Хисын только отмахнулся. Просидев ещё часа два, потому что пиццу заказанную, Джейк один не съест, он вышел от друга с лёгким сердцем. В автобусе снова достал телефон, перечитал переписку. Всего несколько сообщений, а на душе тепло. Хисын: Скоро буду. Жди. Ответа не было. Наверное телефон снова в тумбу закинул или уснул. Хисын улыбнулся думая о своем новом друге. Пассажиры в автобусе косились, но ему было всё равно. Он ехал домой. К своему мальчику. К своему лисёнку. К той странной, новой жизни, которая оказалась лучше всех, что он мог себе представить. Вернувшись домой, Хисын чувствовал себя почти счастливым. В прихожей его встретила тишина — особняк дремал в вечерних сумерках. На часах восемь. Где-то в глубине дома тихо работал телевизор, пахло ужином и чем-то ещё, домашним, уютным. Хисын скинул куртку, разулся и первым делом поднялся к себе — оставить вещи и взять то, что купил по дороге от автобусной остановки. Маленькая коробочка лежала в пакете, перевязанная простой белой лентой. Он достал её, покрутил в руках и улыбнулся. Это был светильник. Не обычный, а волшебный — прозрачный шар, внутри которого, казалось, плавала настоящая медуза. Мягкий синий свет переливался, создавая иллюзию глубины и движения. Когда Хисын увидел его в витрине супермаркета, то замер. Вспомнил, как неделю назад они с Сону смотрели какой-то документальный фильм о море. Сону тогда завороженно смотрел на экран, а когда показали медуз — огромных, светящихся, парящих в темноте, — прошептал: «Красивые...» Хисын не мог пройти мимо. Он вышел из комнаты, сжимая коробочку, и направился к Сону. В голове уже крутились слова: «Смотри, кого я тебе привёз. Это Медуза. Будешь с ней и Тушем засыпать». Представлял, как Сону закатит глаза, но спрячет улыбку. Как поставит светильник на тумбочку рядом с кроватью. Как они с Тушем будут смотреть на него перед сном. Но, подойдя к двери, он почувствовал холод. Странный, резкий, тянущий из-под двери. В коридоре было тепло, работало отопление, но отсюда, снизу, явственно тянуло ледяным сквозняком. — Какого чёрта? — пробормотал Хисын, толкая дверь. И замер. Комната была ледяной. Окно — распахнуто настежь. В комнату врывался декабрьский мороз, занавески трепало ветром, на подоконнике уже намело маленький сугроб. А в кровати, свернувшись калачиком, спал Сону. Он был в одной футболке и тонких домашних штанах. Туш прижат к груди. Лицо раскрасневшееся, губы приоткрыты, дыхание частое, неровное. Хисын резко рванул к окну, захлопнул его, отдёрнул занавески. В комнате сразу стало тише, но холод никуда не делся — он висел в воздухе, пропитывал стены, въедался в кожу. — Сону, — позвал Хисын тихо, подходя к кровати. — Ты чего... Почему окно... Он протянул руку, чтобы накрыть мальчика пледом, который сбился на пол, и случайно коснулся его ладони. И снова замер в шоке. Рука была горячей. Не просто тёплой со сна, а обжигающе горячей. Сердце провалилось куда-то вниз, в живот, в пятки. Хисын опустился на колени рядом с кроватью, осторожно прикоснулся губами ко лбу Сону. Тот даже не пошевелился — только чуть нахмурился во сне. Лоб пылал. Жар был явным, сильным, опасным. — Сону, — позвал Хисын громче, уже не скрывая тревоги. — Сону, проснись. Мальчик завозился, приоткрыл глаза. Мутные, красные, с трудом фокусирующиеся. — Хисын? — Голос хриплый, слабый. — Ты приехал? А я... я замёрз. Холодно... — Сейчас, сейчас, — Хисын лихорадочно оглянулся, схватил с пола плед и одеяло сложенное на краю кровати, укутал Сону. — Ты почему окно открыл? Кто открыл? — Не я, — Сону шмыгнул носом, и Хисын заметил, как он дрожит — мелко, неконтролируемо. — Я ведь не могу... сам. Не знаю. Соён, наверное. Приходила днём, сказала, проветрит. И забыла... — Соён? — Хисын сжал зубы. Злость вспыхнула, но он тут же задавил её — не время. Сначала Сону. Потом разборки. Он приложил ладонь ко лбу — жар ощущался даже сквозь кожу. — Температура. Высокая. Лежи, не двигайся. Я сейчас. Он выбежал в коридор, заметался. Аптечка? Где здесь аптечка? В ванной? На кухне? Он знал, где у Сону лежат лекарства, которые он пьет каждый день, но элементарная аптечка с жаропонижающим, где конкретно — впервые растерялся. Наткнулся на Соён, которая поднималась по лестнице с бельём. — Соён! — голос Хисына прозвучал резче, чем обычно. — Вы окно в комнате Сону открывали? Соён замерла, побледнела. — Я... да, днём. Хотела проветрить, когда он прилёг отдохнуть. А потом закрутилась и... — Она прижала руку к губам. — Господи, я забыла! Он там спал всё это время? — Спит сейчас. С температурой, — отрезал Хисын. — Где аптечка? — В ванной, в шкафчике, — Соён уже тряслась. — Я сейчас, я позвоню доктору, я... — Звоните! — крикнул Хисын, срываясь с места. Он влетел в ванную, распахнул шкафчик, выгреб всё подряд. Градусник, жаропонижающее, что-то ещё... Схватил, вернулся в комнату. Сону лежал так же, свернувшись, только глаза уже были открыты — смотрел на дверь, ждал. Туш прижимал к груди, как ребёнок — куклу. — Холодно, — прошептал он, стуча зубами. Под пледом и одеялом. — Очень холодно. — Знаю, — Хисын присел рядом, сунул градусник под мышку. — Сейчас узнаем, что у нас, потом лекарство. Доктор едет. — Не надо доктора, — Сону сморщился. — Не хочу в больницу. — Не в больницу. Сюда приедет. Осмотрит тебя. — Хисын гладил его по голове, убирая мокрые от пота волосы. — Всё будет хорошо. — Ты злишься? — вдруг спросил Сону тихо. — На Соён? — Злюсь, — честно ответил Хисын. — Но не на тебя. Не на неё. На себя, что не проверил раньше. — Ты не виноват. Ты в универе был. — Всё равно. Градусник пропищал. Хисын вытащил, глянул — и внутри всё оборвалось. Тридцать девять и три. — Пей, — он дал таблетку, поднёс воду. Сону пил послушно, как маленький, и смотрел на него с такой доверчивостью, что у Хисына защемило сердце. — Посиди со мной, — попросил Сону, когда лёг обратно. — Пожалуйста. Я один боюсь. Хисын кивнул, сел на край кровати, взял его горячую ладонь в свою. — Я здесь. Никуда не уйду. Сону прикрыл глаза, прижимая Туша. Дышал тяжело, но ровнее. А Хисын смотрел на светильник, который так и остался лежать на тумбочке в коробке, и думал о том, как быстро всё меняется. Одна минута — и тёплый вечер превращается в кошмар. Одно забытое окно — и ребёнок с температурой. Одно «посиди со мной» — и ты понимаешь, что этот мальчик стал для тебя важнее, чем ты мог себе представить.

🍁🍁🍁

Доктор приехал быстро — меньше чем через полчаса. Вместе с ним в комнату вошёл Инсок. Господин Ким был бледен, взгляд метался от сына к Хисыну и обратно. Он явно сорвался с работы, даже не переодевшись — так и был в деловом костюме и пальто нараспашку. Врач сразу прошёл к кровати, жестом отослав всех в сторону. Сону смотрел на него затравленно, но даже не огрызался — сил не было. Только прижимал Туша и хлопал горящими глазами. — Сейчас, сейчас, молодой человек, — бормотал доктор, доставая стетоскоп. — Дышите. Ещё раз. Так. Горло покажите. Инсок тем временем отозвал Хисына в сторону, к окну. Говорил тихо, но в голосе звенела сталь: — Как так вышло? У Сону слабый иммунитет, ты знаешь. Ему нельзя мёрзнуть. Совсем нельзя. Хисын опустил глаза. Внутри всё сжалось от чувства вины, хоть разум и понимал — его не было дома. — Меня не было, господин Ким. — Голос звучал глухо. — Выходной. Я в университет ездил, потом к другу заехал. Вернулся — а окно открыто, Сону замёрзший, с температурой. — Он поднял глаза. — Я виноват. Не проверил, не предупредил Соён, чтобы следила... — Стоп. — Инсок мотнул головой и вдруг положил руку ему на плечо. Жест был неожиданно тёплым, почти отеческим. — Ты не виноват. Ты не можешь следить за моим сыном в свой выходной. У тебя должна быть личная жизнь, отдых. — Он сжал пальцы, успокаивающе, и Хисын почувствовал, как напряжение чуть отпускает. — Но я хочу знать, кто виноват. И виновник будет наказан. Соён? Голос Инсока стал жёстче. Хисын понял — это не просто слова. Соён могут уволить. А может, и хуже. С кровати донёсся слабый, но отчётливый звук. — Нет. Все обернулись. Сону приподнялся на локтях, бледный, с трясущимися губами, но в глазах — отчаянная мольба. — Не надо наказывать. Пожалуйста. — Сону, лежи, — шагнул к нему Инсок. — Нет, послушай! — Сону закашлялся, но продолжил, сжимая Туша. — Соён... она не специально. Она хотела как лучше. Проветрить, пока я спал. А ветер... ветер просто распахнул. Я даже не проснулся. Она не виновата, что так вышло. Инсок нахмурился, сжал челюсть. — Она должна была проверить. Она забыла. Из-за её забывчивости у тебя температура под сорок. — Но я не хочу, чтобы её уволили! — голос Сону сорвался на крик, и тут же он зашёлся в кашле. Доктор придержал его, помог сесть, дал воды. Хисын смотрел на эту сцену и чувствовал, как в груди разрастается что-то тёплое. Сону, который ещё недавно ненавидел весь мир, заступается за служанку. За ту самую Соён, которую называл дурой и которая роняла ложки от страха. Заступается, потому что... потому что она своя? Потому что он не хочет, чтобы кто-то страдал из-за него? — Господин Ким, — тихо сказал Хисын, — может, просто поговорить с ней? Объяснить, что так нельзя. Она испугана, я видел. Она не со зла. И Сону... — он кивнул на мальчика, который смотрел на отца глазами, полными мольбы, — ему сейчас нужен покой. Не разборки. Инсок переводил взгляд с сына на Хисына. Долго молчал. Потом выдохнул — тяжело, устало. — Ладно. — Он провёл рукой по лицу. — Сегодня — никаких разборок. Сначала ты, — он кивнул сыну, — поправляйся. А завтра я поговорю с Соён. Но если такое повторится — уволю. Без разговоров. Ясно? Сону кивнул и обессиленно откинулся на подушки. Глаза уже слипались — лекарство начинало действовать. — Спи, — Хисын подошёл, поправил одеяло, пристроил Туша удобнее. — Я здесь. Никуда не уйду. — Обещаешь? — прошептал Сону, не открывая глаз. — Обещаю. Инсок смотрел на эту сцену. На своего сына, вцепившегося в плюшевого лиса. На парня в дешёвом свитере, который сидел рядом и держал его за руку. И впервые за долгое время ему показалось, что всё будет хорошо. — Я в кабинет, — сказал он тихо. — Если что — звоните. Он вышел, прикрыв дверь. Доктор закончил осмотр, выписал лекарства, пообещал заехать утром. Комната опустела, остались только двое. Хисын сидел на краю кровати, держал горячую ладонь Сону в своей и смотрел, как за окном медленно падает снег. — Медузу привёз, — вдруг вспомнил он шёпотом. — Завтра покажу. Сону улыбнулся во сне. Или показалось. Хисын придвинул пуфик, на котором обычно сидел, читая мангу или просто наблюдая за Сону, прямо к кровати. Сел. И остался. Ночь тянулась бесконечно. Температура прыгала, как сумасшедшая. Тридцать восемь и пять — и Хисын вытирал пот со лба влажным полотенцем. Тридцать девять и два — и он менял компрессы, смачивал губы водой, поправлял сбившееся одеяло. Снова падала до тридцати восьми — и можно было выдохнуть, но ненадолго. Через час снова поднималась, и всё по новой. Сону метался. Он говорил во сне — бессвязно, отрывисто, иногда вскрикивая. Хисын ловил обрывки фраз: «Мама... не надо... тормози... обрыв...». Иногда Сону всхлипывал — по-детски, жалобно, и тогда у Хисына разрывалось сердце. Снится тот день. Авария. Кошмар. Он не знал точно, но догадывался. Слишком знакомые были эти звуки. Слишком похожие на те, что он сам издавал в детдомовской спальне, когда ночами снилось что-то страшное, а разбудить было некому. — Сону, — тихо звал Хисын, когда мальчик начинал слишком сильно вздрагивать. — Сону, проснись. Это я. Это Хисын. Ты дома. Всё хорошо. Иногда Сону просыпался сам — распахнув мутные, непонимающие глаза, тяжело дыша. Хисын тогда наклонялся ближе, брал снова его за руку, гладил по голове. — Я здесь. Рядом. Всё хорошо, слышишь? Ты в безопасности. Я никуда не уйду. Сону смотрел на него долгим, тяжёлым взглядом, потом веки снова слипались. Но руку не отпускал. И Хисын чувствовал, как тонкие горячие пальцы сжимают его ладонь, и не мог убрать свою. Даже когда затекала спина, даже когда хотелось пить или в туалет. Не мог. Потому что это было важнее. Под утро температура наконец поползла вниз. Тридцать восемь ровно. Тридцать семь и восемь. Тридцать семь и пять. Дыхание Сону выровнялось, метания прекратились. Он просто спал — уставший, обессиленный, но спокойный. Хисын сидел на пуфике, смотрел на это бледное, красивое лицо с тёмными кругами под глазами, на чёрные ресницы, отбрасывающие тени на щёки, на Туша, прижатого к груди, и чувствовал, как силы покидают его. Глаза слипались. Тело налилось свинцом. Он пытался бороться, но организм сказал своё слово. Голова медленно клонилась вниз, пока Хисын не уткнулся лбом в край кровати. Рука, всё ещё сжимающая ладонь Сону, осталась лежать поверх одеяла. И в этой неудобной, странной позе — скрючившись на пуфике, уронив голову на кровать — он провалился в глубокий, тяжёлый сон без сновидений. Последняя мысль, промелькнувшая перед тем, как сознание отключилось: «Только бы не поднялась снова...» Утро вставало над особняком. Снег за окном перестал идти, небо светлело. В комнате было тихо и тепло. Двое — один в кровати, второй на пуфике — спали, держась за руки. Иногда забота выглядит именно так. Не героически, не красиво. Просто — человек остаётся. Не уходит. Держит руку всю ночь. Шепчет «я рядом». И засыпает в неудобной позе, потому что не может оставить. Это и есть любовь. Пока без имён, без определений. Просто — ты не один.

🍁🍁🍁

Первые три дня простуды были сущим адом. Температура прыгала, но, слава богу, выше тридцати восьми уже не поднималась — доктор сказал, что кризис миновал. Но это «не выше» не делало ситуацию легче. Сону был слабым, вялым, почти не открывал глаз. А когда открывал — смотрел мутно и тут же проваливался обратно в сон. Самым сложным был кашель. Глухой, надсадный, раздирающий горло. Сону просыпался от него, заходился, не мог остановиться, и Хисыну приходилось поднимать его, придерживать, поить тёплым молоком с мёдом, которое приносила убитая горем Соён. Лекарства — отдельная история. Сону, даже больной, оставался Сону. Он кривился, отворачивался, зажимал рот. — Не буду, — хрипел он. — Гадость. — Лекарство — не конфета, — терпеливо объяснял Хисын в сотый раз. — Надо пить, чтобы поправляться. — Не хочу поправляться. — Хочешь. Иначе я буду читать тебе вслух самую скучную книгу в мире. Про бухгалтерию. Сону бросал на него испепеляющий взгляд, но лекарство глотал. С едой было не легче. Бульоны, витамины, жидкие каши — Сону морщился, отодвигал тарелку, ворчал. Хисын терпеливо придвигал обратно, брал ложку и... кормил. Как маленького. — Открой рот. — Сам могу. — Сам ты уже три часа «могу», а съел две ложки. Давай, не капризничай. Сону капризничал. Но рот открывал. И Хисын ловил себя на мысли, что эти моменты — кормление с ложечки больного, вредного подростка — почему-то делают его счастливым. Странное, ни на что не похожее счастье. Он наверное псих? На четвёртый день пришёл доктор. Осмотрел, послушал, остался доволен. — Сону идёт на поправку. Теперь главное — гигиена. — Он повернулся к Хисыну. — Нужно искупать его и сменить постельное. Влажные обтирания уже не помогут, организм должен быть чистым, чтобы восстановление шло быстрее. Сону, услышав это, побледнел ещё сильнее. — Нет, — выдохнул он, когда доктор ушёл. — Я не хочу. — Надо, — мягко сказал Хисын. — Ты весь липкий от пота. И постель тоже. Тебе будет плохо, если не помыться. — Я сам. — Ты слабый. Не сможешь. Сону замолчал. Смотрел в стену, сжимая Туша. Хисын понимал, что происходит. И дело не только в слабости. Дело в том самом — в стыде, в интимности, в том, что даже за два месяца он так и не смог привыкнуть к чужим прикосновениям в самых уязвимых местах. — Сону, — Хисын присел на край кровати. — Посмотри на меня. Сону нехотя повернул голову. Глаза — затравленные, злые, испуганные. — Я буду делать всё медленно, — сказал Хисын тихо. — Ты будешь говорить, если что-то не так. Если захочешь остановиться — остановимся. Я закрою глаза, когда нужно. Хорошо? — ...Хорошо. В ванной было жарко от пара. Хисын посадил Сону в специальное кресло для душа, включил тёплую воду, намочил мочалку. Всё шло нормально, пока он не добрался до самых интимных мест. Он замер. Потом, стараясь дышать ровно, потянулся мягкой мочалкой ниже пупка. Глаза закрыл, чтобы не смущать. — Не надо! — Сону дёрнулся, ударил его по руке. Удар был слабым, почти без сил, но отчаянным. — Мне стыдно! Не трогай! Хисын отдёрнул руку, открыл глаза. Сону сидел, сжавшись, обхватив себя руками, и смотрел на него с таким ужасом, будто Хисын собирался его убить. — Сону, — позвал он тихо. — Послушай меня. Пожалуйста. Сону не отвечал, только дрожал. — Нет ничего стыдного, — сказал Хисын, стараясь, чтобы голос звучал максимально спокойно и уверенно. — Ты болен. Тебе нужно помыться. Я помогаю. Это всё. — Он помолчал. — У меня там тоже всё так же устроено, как у тебя. Мы оба парни, мы оба люди. Перестань, пожалуйста. Я хочу помочь. Просто помочь. Ничего больше. Сону поднял на него глаза. В них всё ещё стояли слёзы, но затравленность чуть отступила. — Ты... правда закроешь глаза? — Закрою. — И будешь быстро? — Как смогу. Сону выдохнул, расслабил плечи. Кивнул. Хисын снова закрыл глаза, намочил мочалку и продолжил. Быстро, аккуратно, стараясь не задеть лишнего. Мысленно считал до десяти, потом до двадцати. Старался не думать, что это просто процедура. Часть работы. Часть заботы. Наконец всё закончилось. — Готово, — выдохнул Хисын, открывая глаза. — Сполоснуться сам сможешь? Или помочь? — Сам, — буркнул Сону, но в голосе уже не было прежнего ужаса. Только усталость. Хисын отвернулся, давая ему возможность сполоснуться. Потом закутал в большое махровое полотенце, взял на руки — лёгкого, как пёрышко, — и отнёс в комнату. Чистая постель уже ждала, пахла свежестью и кондиционером. Хисын аккуратно уложил Сону, укрыл одеялом, подоткнул со всех сторон. — Туш, — напомнил Сону. Хисын сунул лисёнка ему под мышку. Сону прижал, уставился в потолок. Молчал. Весь вечер он молчал. Хисын читал вслух мангу, сидя на своём пуфике. Голос звучал ровно, но краем глаза он следил за реакцией. Сону лежал, смотрел в одну точку и не проронил ни слова. Даже когда в манге случился смешной момент, он не улыбнулся. Обиделся. Не всерьёз, понарошку, но обиделся. Ему было стыдно, и он не знал, как с этим справиться, кроме как молчать. Хисын дочитал главу, закрыл книгу. — Сону. Молчание. — Я знаю, что ты не спишь. И знаю, что обижаться тебе не на что. Но если тебе так легче — обижайся. Я подожду. Тишина. Потом из-под одеяла донеслось тихое: — Я не обижаюсь. Я... стесняюсь. — Понимаю. — Хисын улыбнулся, хотя Сону не видел. — Я бы тоже стеснялся. Но ты справился. Молодец. — Не называй меня молодцом, как маленького. — Хорошо. Не буду. — Хисын встал, подошёл, поправил одеяло. — Спи. Завтра будет легче. — Обещаешь? — Обещаю. Сону вздохнул, закрыл глаза. Туш прижат к груди. Хисын выключил свет и сел обратно на пуфик. Не ушёл. Просто сидел в темноте и слушал, как выравнивается дыхание. Иногда забота — это просто быть рядом. Даже когда тебя игнорируют. Даже когда стыдно и обидно. Просто быть.