Шаг за шагом

Иногда хорошее имеет свойство заканчиваться. Хисын знал это с детства. Знал по себе — когда тепло сменяется холодом, когда улыбка исчезает с лица, когда мир, который ты только начал любить, вдруг поворачивается к тебе спиной. Но он не думал, что это снова случится. Седьмое марта. Хисын проснулся рано, ещё до будильника. Лежал в своей комнате, смотрел в потолок и чувствовал, как внутри разрастается тяжесть. Он знал этот день. Знал, что два года назад, именно седьмого марта, случилось то, что перевернуло жизнь Сону с ног на голову. Авария. Потеря мамы. Коляска. Всё. Он не был готов. Но разве можно быть готовым к такому? Это была суббота. Его выходной. Но он даже не думал об этом. Никуда он не поедет. О выходном не может быть и речи. Сегодня он нужен Сону как никогда. И он будет рядом. Даже если Сону прогонит. Даже если будет молчать. Даже если снова станет тем ледяным мальчиком из первого дня. Хисын поднялся, оделся и пошёл в комнату Сону. Утро началось плохо. Сону сидел облокотившись спиной к изголовью кровати, положив ладони на колени. Туш лежал рядом, но мальчик даже не прижимал его к себе — просто смотрел в одну точку. Пустыми, невидящими глазами. Как тогда, в первый день их знакомства. — Доброе утро, — тихо сказал Хисын. Сону не ответил. Даже не повернул головы. — Как спалось? Молчание. Хисын подошёл ближе, присел на край кровати. Протянул руку, чтобы коснуться плеча, но в последний момент замер. Неизвестно, можно ли. Сегодня — всё по-другому. — Сону, — позвал он мягко. — Ты меня слышишь? — Слышу, — ответил Сону. Голос был ровным, безжизненным. Как у робота. — Завтракать пойдём? — Не хочу. — Совсем? — Совсем. Хисын вздохнул. Он ожидал этого. Но ожидать и видеть — разные вещи. — Ладно. Тогда давай хотя бы умоемся. Сону кивнул. Молча. Механически. В ванной было ещё хуже. Сону позволял себя умывать, позволял расчёсывать волосы, но делал это как тряпичная кукла. Глаза его были открыты, но смотрели сквозь стены. Сквозь время. Туда, где два года назад всё рухнуло. Хисын молчал. Он понимал. Понимал, что слова сейчас бесполезны. Что любые фразы — «всё будет хорошо», «я рядом», «держись» — разобьются о эту стену. Он просто делал то, что должен. Умывал. Расчёсывал. Был рядом. Позже, когда они вернулись в комнату, Хисын поставил перед Сону тарелку с кашей. Сону смотрел на неё, как на врага. — Ешь, — сказал Хисын. — Не хочу. — Я тоже не буду есть, пока ты не поешь. Сону поднял на него глаза. В них мелькнуло что-то — слабое, почти незаметное, но живое. — Глупо. — Знаю. — Хисын сел напротив. — Но я упрямый. Ты должен это знать. Сону смотрел на него долго. Очень долго. А потом взял ложку и съел четыре ложки каши. Медленно, без желания, механически. Но съел. Хисын проглотил ком в горле. — Спасибо, — сказал он тихо. — За что? — голос Сону был хриплым. — За то, что пытаешься. Сону ничего не ответил. Только опустил глаза. После завтрака пришло время одеваться. Инсок сказал, что они едут на кладбище. Хисын внутренне сжался, но спорить не мог. Не его место. Не его право. Он одевал Сону, как тряпичную куклу. Тот позволял, но был где-то далеко. В прошлом. В том дне, когда снег, дорога, крик матери и темнота. — Сону, — не выдержал Хисын, застёгивая последнюю пуговицу на рубашке. — Ты только держись, ладно? Я рядом. Сону поднял на него глаза. В них стояли слёзы — не пролитые, но готовые сорваться. — Я не хочу туда ехать, — прошептал он. — Я не хочу видеть её имя на камне. Я не хочу помнить, что она... что её больше нет. Хисын присел перед ним на корточки, взял за руки. — Знаю. Я знаю. Если бы мог — я бы тебя не повёз. Но... — Но отец хочет, — закончил за него Сону. — Ему нужно, чтобы я был там. Чтобы все видели, какой он заботливый. Какая у нас дружная семья. — Сону... — Ничего. — Сону вытер глаза рукавом. — Всё нормально. Поехали. Они поехали. Хисын сидел рядом в машине, держал его за руку и чувствовал, как эта рука дрожит. За окном проплывал город, потом пригород, потом кладбищенские ворота. Сону смотрел в окно и молчал. А Хисын сжимал его пальцы и молился всем богам, в которых не верил, чтобы этот день прошёл. Чтобы Сону выдержал. Чтобы после этого не закрылся снова. Чтобы хорошее не заканчивалось навсегда. На кладбище было людно. Родственники матери — тёти, дяди, какие-то дальние кузены, которых Сону не видел годами. Родители Инсока — бабушка и дедушка, которые после аварии почти не приезжали, потому что «тяжело видеть внука таким». Все они стояли вокруг могилы, причитали, цокали языками, качали головами. — Два года уже... такая трагедия... — Молодая такая, красивая... — А мальчик... мальчик как теперь? Сону слышал эти шёпоты, но не реагировал. Он смотрел на каменную плиту с именем матери. Ким Юна. Любимая жена. Любимая мама. Дата рождения. Дата смерти. Два года назад. Солнце сегодня светило ярко, почти по-весеннему. Слепило глаза, отражалось от снега, делало этот день невыносимо светлым. А два года назад в этот день бушевала метель. Дорогу замело, видимость была нулевая, но они всё равно поехали. Надо было. Всегда надо было куда-то ехать. Сону сидел в коляске и не двигался. Казалось, он даже не моргал. Просто смотрел на буквы, высеченные в камне, и внутри него разрасталась пустота. Инсок подозвал Хисына: — Пойдем поможешь, пожалуйста, цветы из машины забрать. Мы забыли. Хисын кивнул, наклонился к Сону, шепнул: — Я сейчас вернусь. Только цветы возьму. Хорошо? Сону не ответил. Даже не повернул головы. Хисын сжал его плечо на секунду и ушёл. Сону остался один среди толпы людей. Они стояли вокруг — чужие, равнодушные, пришедшие отдать дань приличия. Родственники, знакомые, соседи. Все в черном, все с одинаково скорбными лицами, за которыми не было ничего, кроме любопытства. Они говорили о нём в третьем лице. Будто его здесь не было. Будто он — не человек, а предмет. Часть обстановки. Мебель на колесах. — Бедный Инсок, — донеслось сзади. Голос женский, незнакомый, с приторными нотками сочувствия, от которого тошнит. — Два года борьбы, столько денег в лечение вложил, а толку? Всё равно в коляске. Другой голос, мужской, присоединился: — А мальчик-то красивый, посмотри. Жалко такого. Жалко. Слово упало в снег тяжело, как камень. — Красивый, да толку? — подхватила третья. — Калека теперь. Ни семьи нормальной, ни будущего. Кто за такого пойдёт? — И этот помощник с ним носится, — добавил кто-то. — Тяжело, наверное. Ничего сам не может. Калека. Никакого будущего. Ничего сам не может. Носятся с ним. Каждое слово вонзалось в сердце, как пуля. Одна за одной. Точные. Безжалостные. Смертельные. Сону сидел неподвижно. Только пальцы, сжимавшие подлокотники коляски, побелели от напряжения. Костяшки выпирали белыми бугорками, ногти впивались в пластик, но боли не было. Внутри было хуже. Внутри рвалось, горело, кричало то, что никто не слышал. Он не мог заплакать. Не перед ними. Не даст им этого удовольствия. Не даст увидеть, как их слова добивают то, что осталось от него. Пусть думают, что он не слышит. Пусть думают, что он просто овощ, просто пустое место. Мама. Мысль пришла сама — тихая, детская, отчаянная. Мамочка. Он смотрел на каменную плиту. На буквы, выбитые в граните. На имя, которое нёс в себе каждый день. На даты, между которыми поместилась целая жизнь — и её жизнь, и его. Мамочка, забери меня к себе. Снег таял на чёрном граните, таял, стекал каплями, будто камень плакал. Я не хочу так больше. Я устал. Я не могу. Внутри всё разрывалось на части. Органы, мышцы, кости — всё кричало, всё болело, всё хотело наружу. Хотелось закричать. Завыть, как зверь. Разбить что-нибудь. Разнести эту коляску, этот снег, эту могилу, этот мир, который отобрал у него всё. Но он только сидел. И смотрел. Смотрел на её имя. Смотрел на даты. Смотрел и умирал заново. Каждую секунду. Каждую минуту. Каждый раз, когда очередная пуля вонзалась в сердце. Хисын вернулся с цветами. Он отошёл на минуту, чтобы взять их у машины, и теперь шёл обратно — с охапкой красных роз, ярких, живых, таких нелепых на белом снегу. Рядом с ним шёл Инсок, дедушка Сону. Они вдвоём подошли к могиле, остановились, глядя на плиту. Инсок положил свой цветок первым. Руки его дрожали — от холода или от вины, Сону не знал. Хисын положил следом. Осторожно, бережно, будто боялся разбудить ту, что спала под землёй. Красное на белом. Кровь на снегу. Сону не двинулся с места. Даже не протянул руку, чтобы положить свой цветок. Тот лежал у него на коленях — одна-единственная белая роза, которую он выбрал сам. Для неё. Только для неё. Но он не мог. Рука не поднималась. Потому что если он сейчас положит этот цветок — значит, он признает, что её правда нет. Что она никогда не встанет, не обнимет его, не скажет «сынок, я рядом». А он не готов. Не готов признать. Даже спустя два года. Хисын подошёл к нему сзади. Осторожно. Медленно. Боясь спугнуть, боясь сделать больно. Опустил руку ему на плечо. Просто положил. Тяжело, тепло, надёжно. Просто чтобы тот знал: я здесь. Я рядом. Ты не один. Сону не отреагировал. Ни мускул не дрогнул на его лице. Ни вздоха. Ни движения. Только глаза — огромные, чёрные, пустые — смотрели на каменную плиту. Смотрели так, будто пытались прожечь её взглядом. Будто если смотреть достаточно долго, камень треснет. Или сердце. Люди расходились. А Сону всё сидел. И смотрел. И ждал, когда внутри закончится эта боль. Но она не заканчивалась. Хисын чувствовал, как под его ладонью плечо Сону каменеет, становится чужим, неживым. Он хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Что тут скажешь? Какие слова могут вернуть мать? Он просто стоял и держал его. Держал, как якорь, чтобы Сону не унесло в эту пустоту, из которой нет возврата. Минуты тянулись бесконечно. Люди начали расходиться, по одному, по двое. Инсок разговаривал с кем-то в стороне. Дедушка отошёл к машине. А Сону всё сидел. Хисын наклонился к самому уху: — Сону. Нам пора. Никакой реакции. — Сону, пожалуйста. Поехали домой. Тишина. Хисын обошёл коляску, присел на корточки перед ним. Заглянул в лицо. Глаза Сону были сухими, но в них стояла такая бездна боли, что у Хисына перехватило дыхание. — Сону, — прошептал он. — Ты не один. Слышишь? Я здесь. Я рядом. Сону медленно, очень медленно перевёл на него взгляд. В глазах мелькнуло что-то — может, узнавание, может, надежда, может, просто тень того, кем он был. — Поехали домой, — повторил Хисын. И Сону кивнул. Один раз. Чуть заметно. Но кивнул. Хисын выдохнул, встал и покатил коляску прочь от могилы. Прочь от этих людей. Прочь от слов, которые ранили больнее ножей. Он не знал, что будет завтра. Не знал, выкарабкается ли Сону из этой ямы. Но знал одно: он будет рядом. Всегда. Что бы ни случилось.

🌿🌿🌿

Дома было тихо. Та особенная, гнетущая тишина, которая бывает только после больших потрясений. Когда слова уже сказаны, слёзы выплаканы (или не выплаканы), и остаётся только пустота. Хисын помог Сону раздеться, уложил в кровать. Сону молчал всю дорогу — в машине, во дворе, в комнате. Молчал и смотрел в одну точку. Хисын достал успокоительное, которое доктор прописал ещё после того случая с психушкой, «на всякий случай». Налил воды. — Сону, выпей, — тихо сказал он. Сону послушно открыл рот, проглотил таблетку, запил. Даже не поморщился. Лёг, повернулся на бок, обхватил себя руками. Туш лежал на другой подушке. Сегодня он был не нужен. — Поспи, — прошептал Хисын, укрывая его одеялом. — Я рядом. Сону закрыл глаза. Через десять минут дыхание стало ровным — снотворное подействовало быстро. Слишком быстро. Видимо, организм сам хотел отключиться, спрятаться от этой боли в беспамятстве. Хисын постоял над ним, глядя на это бледное, измученное лицо. На тёмные круги под глазами, которые за сегодня стали ещё глубже. На сведённые брови, даже во сне не расслабленные. Он вышел, прикрыл дверь. Прошёл на кухню, налил себе чай, но пить не мог. Смотрел в окно на заснеженный сад и видел только глаза Сону на кладбище. Пустые. Мёртвые. Почти такие же, как в первый день. Он же только начал оживать. Только начал улыбаться по-настоящему. Только начал верить, что жизнь может быть другой. Хисын сжал кружку так, что побелели пальцы. Через час он снова зашёл в комнату. Сону спал, но беспокойно — ворочался, хмурился, что-то бормотал во сне. Хисын поправил одеяло, постоял, послушал дыхание. Вышел. Через два часа — снова. Сону лежал тихо, уткнувшись носом в подушку. Туш так и лежал отдельно, забытый. Через три часа стемнело. Хисын зажёг медузу — мягкий синий свет разлился по комнате, создавая иллюзию покоя. Он снова зашёл, сел на пуфик возле кровати. Просто сидел и смотрел. Потом осторожно, почти невесомо, провёл рукой по волосам Сону. Они были мягкими, тёплыми. — Сону, — прошептал он. — Ты только держись. Пожалуйста. Сону не ответил. Только чуть нахмурился во сне. Хисын убрал руку и остался сидеть. Выходить не хотелось. Идти в свою комнату — тоже. Там было пусто. А здесь, рядом с ним, было... правильно. Он снял с кровати второе одеяло, укрылся сам, устроился на пуфике поудобнее. Пуфик был маленьким, неудобным, но Хисын не жаловался. Он уже спал так однажды, в ту ночь, когда у Сону была температура. И был готов спать так снова. Столько, сколько понадобится. Медуза мягко переливалась синим. За окном падал снег. Туш лежал на своей подушке и, кажется, понимал — сегодня нужно просто ждать. Хисын закрыл глаза, прислушиваясь к дыханию Сону. Ровное. Глубокое. Живое. Всё будет хорошо, — подумал он. — Мы справимся. Ты справишься. Я рядом. И провалился в сон, так и не выпустив из головы эту мысль.

🌿🌿🌿

Так прошла почти неделя. Семь дней, которые растянулись в бесконечность. Семь дней, наполненных тишиной, которая была громче любого крика. Которая давила на уши, на грудь, на душу. Которую невозможно было разорвать — только терпеть. Сону замкнулся. Снова стал тем мальчиком из первого дня — колючим, чужим, недосягаемым. Тем, кто смотрит сквозь тебя, будто ты — пустота. Тем, кто отвечает односложно, а лучше вообще молчит. Но теперь это было хуже. Потому что раньше за его грубостью стояла просто защита. Стена, которую он выстроил, чтобы не подпускать близко. Чтобы не ранили снова. А теперь за ней была настоящая, глубинная боль. Та, которую нечем заглушить. Которая живёт внутри, грызёт, разъедает изнутри. И не знаешь, как её выплеснуть — потому что если выпустить наружу, она уничтожит всё вокруг. Он психовал. Грубил. Отвечал односложно или вообще молчал. Смотрел в стену, в окно, в пустоту — куда угодно, только не на Хисына. — Не трогай меня. — Отстань. — Зачем ты вообще здесь? Хисын терпел. Он понимал. Понимал каждую грубость. Каждое «отстань», брошенное с такой злостью, будто Сону ненавидел его. Каждый раз, когда он отворачивался к стене и делал вид, что Хисына не существует. Понимал, потому что сам когда-то был таким. Потому что знал: иногда боль некуда деть. Она не уходит, не рассасывается, не становится легче. Она просто живёт внутри, заполняет всё пространство — и выплёскивается на тех, кто рядом. На тех, кто пытается помочь. Потому что они — единственные, кто не убегает. Он кормил его с ложечки. Суп. Кашу. Чай с печеньем, которое Сону раньше любил. Сону открывал рот механически. Жевал. Глотал. Не чувствуя вкуса. Не видя разницы. Просто выполнял программу, потому что надо. Умывал. Тёплой водой, осторожно, как ребёнка. Сону позволял. Но смотрел сквозь него. Сквозь стены. Сквозь этот мир, который стал чужим и враждебным. Купал. И это снова стало пыткой. Каждый раз, когда Хисын помогал ему раздеться, Сону сжимался. Закрывался руками, молчал, но слезы текли по бледным щекам. Маленький, беззащитный, сломанный. Он не просил остановиться. Просто терпел. Как терпел всё остальное. Как терпел эти дни. Как терпел жизнь, которая продолжалась, хотя внутри всё кричало от боли. — Аниме? — тихо спрашивал Хисын, заходя в комнату. — Может, включить что-нибудь? — Не надо. — Мангу почитаем? Ту, что не дочитали, ты же любишь... — Сказал же — не надо. — Может, погуляем? Свежий воздух... — Нет. Коротко. Резко. Как пощёчина. Сону сидел у окна. Часами. Смотрел на улицу, на прохожих, на машины. Или просто в стену. Молча. Неподвижно. Только иногда, когда думал, что никто не видит, по щеке скатывалась слеза. Он вытирал её быстро. Зло. Будто стыдился. Туш валялся на кровати забытый. Лисёнок, который раньше всегда был рядом, с которым Сону засыпал, который знал все его секреты, — теперь лежал в стороне, никому не нужный. Его грустные глаза смотрели в потолок, и казалось, даже он понимал: сейчас не до него. Медуза горела по ночам одна. Синяя, зелёная, фиолетовая — цвета сменяли друг друга в темноте, но никто не смотрел. Никто не засыпал под её мягкое свечение. Хисын раз за разом подходил. Садился рядом. На кровать, на пол, на край — куда было можно. Просто сидел. Не говорил ничего. Не требовал. Не просил. Потом, через час или два, тихо спрашивал: — Поговори со мной. Пожалуйста. Не молчи. Мне... мне страшно, когда ты молчишь. Сону молчал. Или огрызался: — Что тебе сказать? Что я хочу сдохнуть? Что мне плохо? Что я не знаю, как жить дальше? Хочешь это услышать? — Я хочу услышать, что ты чувствуешь, — тихо отвечал Хисын. — Я здесь, чтобы слушать. — Уйди. — Сону... — УЙДИ. Хисын уходил. Выходил в коридор, прикрывал дверь, садился на пол и закрывал лицо руками. Сидел так, пока не проходила дрожь. Пока не становилось легче дышать. А потом вставал и шёл обратно. Потому что не мог оставить. Не мог уйти. Не мог позволить ему быть одному в этой боли. И так каждый день. Семь дней. Которые тянулись бесконечно. И ночи — ещё дольше.

🌿🌿🌿

Тот день ничем не отличался от других. Серое утро за окном. Тишина, которая уже стала привычной. Сону у окна — неподвижный, молчаливый, чужой. Хисын на кровати — с телефоном в руках, с надеждой, которая таяла с каждым днём. Хисын сидел, листая галерею. Сону разрешил. Кивнул, когда Хисын спросил, можно ли посмотреть фотографии. Один короткий кивок — и снова взгляд в окно. Может, хоть это вытащит его из чёрной дыры. Может, воспоминания о прошлом, о счастливом времени, согреют. Напомнят, что он умел улыбаться. Что он жил. Что он был. Хисын листал. Фото с друзьями — Сону в центре компании, смеющийся, счастливый. Фото с танцев — в студии, в форме, с уставшим, но довольным лицом. Фото с мамой — они обнимаются, и Сону такой молодой, такой живой, такой настоящий. Улыбающийся Сону. Счастливый. Хисын смотрел на эти фото и чувствовал, как сердце сжимается. Этот человек на экране и тот, кто сидит сейчас у окна, — словно два разных мира. Две разные жизни. Одна закончилась. Вторая... вторая была пыткой. И вдруг — видео. Маленький значок в углу экрана. Хисын не знал, что там. Просто нажал. На экране появился Сону. Тот Сону. Каким он был до всего. Танцевальная студия. Зеркала во всю стену. Солнечный свет падает из высоких окон. Сону в свободной одежде — широкие штаны, майка, кепка задом наперёд. Лицо сосредоточенное, серьёзное. Он ждёт. Музыка заиграла. И он начал двигаться. Хисын забыл, как дышать. Это было завораживающе. Пластика. Энергия. Каждое движение — выверенное, точное, красивое. Он крутился на месте, делал сложные элементы, прыгал так высоко, что, казалось, сейчас взлетит. Его тело слушалось его идеально — каждый мускул, каждый сустав, каждый палец. А лицо... На лице сияла улыбка. Он был счастлив. Он был прекрасен. Такой лёгкий. Такой свободный. Такой живой. Хисын замер, не в силах оторвать взгляд. Сердце колотилось где-то в горле. В глазах защипало — от красоты, от боли, от несправедливости этого мира. Как? — думал он. — Как такое могло случиться? Как такой человек... как такого человека... — Выключи. Голос Сону прозвучал резко, как пощёчина. Хисын поднял глаза. Сону смотрел на него. Так, как не смотрел никогда. В его взгляде была такая ненависть, такая дикая, нечеловеческая боль, что Хисыну показалось — его ударили. Физически. В грудь. — Выключи это немедленно. — Сону, но ты так круто танцевал... — начал Хисын, пытаясь найти слова, пытаясь объяснить, что он не хотел ничего плохого. — Ты был... ты был просто невероятным. Я никогда не видел... — Я сказал — выключи! Сону дёрнулся в коляске. Всё тело его напряглось, руки сжались в кулаки, лицо исказилось гримасой боли и ярости. В глазах полыхало такое пламя, что Хисын инстинктивно нажал на паузу. Кадр застыл. Сону на экране — в прыжке, с улыбкой, с распахнутыми в полёте руками. Сону в реальности — в коляске, с побелевшими костяшками, с лицом, мокрым от слёз, которые он даже не замечал. — Никогда, — процедил он сквозь зубы. Голос его дрожал. Ломался. Падал в пропасть. — Никогда не включай это больше. Никогда. Слышишь? Он смотрел на Хисына, и в этом взгляде было всё. Тоска по прошлому, которое не вернуть. Ненависть к настоящему, которое стало клеткой. Злость на себя — за то, что не может, не умеет, не в силах. И боль. Такая огромная, что, казалось, она заполнила всю комнату. Хисын молчал. Он не знал, что сказать. Не знал, как объяснить, что не хотел сделать больно. Не знал, как попросить прощения за то, что разбудил это. Он просто смотрел на Сону и чувствовал, как по его собственным щекам текут слёзы. — Но почему? Ты был так прекрасен... — Прекрасен? — Сону рассмеялся — горько, страшно, с надрывом. — Был. Был прекрасен. Был танцором. Был человеком. А теперь? — Он ударил себя по ногам кулаками. — Теперь я калека, прикованный к этой проклятой коляске! Ни черта не могу сам! Ни ходить, ни танцевать, ни жить нормально! — Сону, перестань... — Перестань? — Глаза Сону горели, но в них уже закипали слёзы. — Ты не перестаёшь! Ты всё время рядом, всё время заботишься, всё время пытаешься меня поднять! А я не хочу! Я не могу! Я никогда не пойду, слышишь? НИКОГДА! — Сону... — Зачем смотреть это дерьмо! — закричал он, указывая на телефон. — И хватит меня жалеть! Хватит играть в то, что я тебе нужен! Тебе просто жалко этого калеку, который ничего не может! Хисын замер. Слова врезались в него, как нож. Только что — острое лезвие вошло между рёбер, и теперь он стоял, чувствуя, как внутри растекается что-то горячее и липкое. Не кровь. Обида. Боль. Непонимание. — Что ты говоришь? — голос его дрогнул, сломался на полуслове. — Я не играю. Я никогда не играл. — Не надо! Сону уже не сдерживался. Слёзы текли по щекам — крупные, частые, безостановочные. Они падали на одеяло, на руки, на подлокотники коляски. Он их не замечал. Не чувствовал. Внутри было столько боли, что солёная влага на коже уже не имела значения. — Просто оставь меня, пожалуйста! Я хочу побыть один! Я устал от этой заботы, от вашего идиотского желания поставить меня на ноги! Голос срывался, летел в пропасть. — Это невозможно! И ты, и отец, и все остальные... просто смиритесь уже! Последние слова он выкрикнул — и они повисли в воздухе, тяжёлые, как камни. — Я калека! И буду им всегда! Каждое слово било наотмашь. Калека. Слово эхом отдавалось в голове Хисына. — Сону, послушай меня, — попытался он снова, делая шаг вперёд. Рука протянулась — инстинктивно, как к тонущему. Спасти. Удержать. Не дать утонуть в этой боли. — Нет! Сону отшатнулся в коляске. Насколько мог. Насколько позволяло тело, которое больше не слушалось. — Это ты послушай! Я не хочу, чтобы ты тут был! Не хочу, чтобы ты тратил на меня своё время! Он задыхался. Слова вылетали вместе с воздухом, вместе с жизнью, вместе с последними силами. — У тебя будет нормальная жизнь, с нормальными людьми, без этого... без всего этого! А я справлюсь. Я всегда справлялся. — Справлялся? — Хисын не выдержал. Голос его зазвенел. Не от злости — от отчаяния. — Ты запирался в комнате и ненавидел весь мир! Ты не справлялся — ты выживал! Ты просто существовал, а не жил! — И что?! Сону крикнул так громко, что, кажется, стены дрогнули. — Это моя жизнь! И я имею право выживать так, как хочу! А ты... ты просто уйди, Хисын. Пожалуйста. Это моё желание. Тишина. Густая, тяжёлая, невыносимая. Хисын смотрел на него. На этого мальчика, который стал для него всем. Которому он отдавал себя без остатка полгода. Каждую минуту. Каждую секунду. Каждую каплю тепла, что была в нём. Который сейчас смотрел на него с такой болью и злостью, будто Хисын был врагом. Будто вся его забота — только лишний груз. Будто любовь — это что-то, от чего нужно защищаться. Внутри что-то оборвалось. Не от злости. От обиды. От несправедливости. От того, что все его усилия, вся его забота, вся его любовь — сейчас превратились в «игру» и «жалость». В то, от чего нужно избавиться. В то, что нужно выкинуть. — Хорошо, — сказал он тихо. Голос дрожал. Ломался. Падал в ту же пропасть, куда только что кричал Сону. — Хорошо, Сону. Я уйду. Он развернулся. Не посмотрел назад. Не сказал больше ни слова. Просто вышел. Дверь закрылась за ним тихо. Почти беззвучно. Но это тихое закрытие было громче любого крика. Сону остался один. Он сидел и смотрел на дверь. Секунду. Две. Минуту. В груди что-то жгло. Разрывалось. Кричало. Он ушёл. Я сам сказал ему уйти. Я хотел, чтобы он ушёл. Тогда почему так больно? А потом он услышал. Шаги в коридоре. Не к его комнате. Прочь. К лестнице. Вниз. Сону замер. Прислушался. Задержал дыхание. Шаги удалялись. С каждым звуком — дальше. Тише. Необратимее. Нет. Не надо. Пожалуйста... Он толкнул коляску к окну. Руки дрожали так сильно, что колёса ехали неровно, с трудом. Он ударился о косяк, но не заметил. Дёрнул штору. Двор. Ворота. Фигура. Хисын. Он шёл не оборачиваясь. Быстро. Решительно. Сел в такси — жёлтая машина стояла у ворот, будто ждала. Дверца хлопнула. Фары зажглись. Машина тронулась. Сону смотрел, как она набирает скорость. Как подъезжает к повороту. Как загорается поворотник. Как исчезает за углом. Исчезает. Увозит с собой единственного человека, который стал для него всем. Стекло запотело от дыхания. Или от слёз. Сону не знал. Не понимал. Не мог отличить. Он сидел у окна и смотрел на пустую дорогу. Долго. Очень долго. Пока за окном не стемнело. Пока не замёрзло всё внутри. Пока не осталось ничего, кроме тишины и этого чудовищного, разрывающего одиночества, которое он сам выбрал. И тогда слёзы прорвались. Он плакал беззвучно, чтобы никто не слышал. Чтобы Соён, проходя мимо, не заметила. Чтобы мисс Чон не пришла утешать. Чтобы никто, никто не видел его таким. Пальцы вцепились в колени — мёртвые, ничего не чувствующие. Он сжимал их, давил, но боль не приходила. Физической боли не было. Только душевная — раздирающая, невыносимая, бесконечная. Он подъехал к кровати, взял Туша, прижал к груди. Лисёнок смотрел на него своими грустными глазами, но сегодня даже он не мог утешить. — Я не должен был, — шептал Сону сквозь рыдания. — Я не должен был так говорить. Он не заслужил. Он единственный, кто... единственный... Слова тонули в слезах. Туш мокнул, но не возражал. За окном падал снег. В комнате горела медуза — синяя, спокойная, равнодушная. А мальчик в коляске плакал, обнимая игрушку, и чувствовал, как мир рушится во второй раз. Только теперь он сам разрушил то единственное, что держало его на плаву.

🌿🌿🌿

Хисын не помнил, как сел в такси. Какие-то обрывки. Хлопок двери. Адрес, который он назвал механически, не думая. Шум мотора, далёкий и приглушённый, будто через вату. Всё остальное тонуло в тумане — густом, липком, беспросветном. Слёзы пришли сами. Он не мог их контролировать. Они текли по щекам — горячие, солёные, бесконечные. Размазывались по лицу, капали на куртку, на руки, на сиденье. Он не вытирал их. Не пытался спрятать. Просто сидел и смотрел в окно на проплывающие огни, которых не видел. Он не плакал с детства. С тех самых пор, как в детдоме понял: слёзы — это роскошь, которую он не может себе позволить. Слабость наказуема. Слёзы вызывают только презрение. Там, где выживают сильнейшие, плачут только те, кто готов сдаться. А он не сдавался никогда. Никогда. До сегодняшнего дня. Но сейчас он не мог сдержаться. «Надоела твоя забота». Слова всплывали в голове снова и снова, как заевшая пластинка. Врезались в сердце, оставляя кровоточащие раны. «Играешь в то, что я тебе нужен». Хисын зажмурился, но слёзы всё равно текли. Сквозь сомкнутые веки, сквозь пальцы, которыми он пытался закрыть лицо. Сквозь всё. Человек, который стал для него всем миром, выгнал его. Сказал, что он не нужен. Что вся его забота — это жалость. Просто игра. Все эти полгода. Все ночи на пуфике, когда Сону не мог уснуть. Все ложки каши, которые он скормил ему, когда тот отказывался есть. Все прогулки, на которые он тащил его, чтобы проветрить голову. Все разговоры до утра, когда Сону вдруг начинал говорить, и Хисын боялся дышать, чтобы не спугнуть. Всё это — просто игра? Просто жалость? Хисын закрыл лицо руками и плакал. Не стесняясь водителя. Не думая о том, как выглядит со стороны. Пусть видит. Пусть смотрит. Всё равно. Внутри было так пусто и так больно одновременно, что, казалось, лучше бы его вообще не было. Он не знал, сколько прошло времени. Минуты. Часы. Вечность. Очнулся только когда такси остановилось у знакомой многоэтажки. Район, который он знал как свои пять пальцев. Дом, в котором жил Джейк. Хисын расплатился. Вышел. Ноги еле держали. Они дрожали, подкашивались, отказывались слушаться. Каждый шаг давался с трудом, будто он нёс на плечах невидимый груз весом в тонну. В лифте он увидел своё отражение. И не узнал себя. Разбитый. Сломленный. Глаза красные, опухшие, веки припухли от слёз. Лицо бледное, почти серое. Губы дрожат — мелко, предательски, неостановимо. Это был не он. Не тот Хисын, который выживал в детдоме. Не тот, кто не проронил ни слезы, когда его в двадцать первый раз не выбрали. Не тот, кто научился улыбаться, когда хотелось кричать. Не тот, кто выстроил вокруг себя стену, через которую никто не мог пробиться. Где он? Где тот Хисын? Умер. Растворился. Остался там. В той комнате с медузой. В тех глазах, которые смотрели на него с такой болью и ненавистью. Лифт открылся. Хисын вышел. Подошёл к знакомой двери. Только сейчас понял, что даже телефон не взял — кинул на кровать, схватил куртку и выбежал. Идиот. Спасибо, деньги в кармане были. Он позвонил. Долго ждал. Секунды тянулись бесконечно. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Пожалуйста. Открой. Пожалуйста. Мне больше не к кому идти. Шаги за дверью. Щелчок замка. Дверь открылась. Джейк стоял на пороге. В растянутой футболке, в домашних штанах, с недовольным лицом человека, которого выдернули из уютного вечера. Глаза заспанные, волосы торчат в разные стороны. Но когда он увидел Хисына, лицо его изменилось. Мгновенно. Резко. Будто маску сняли. — Серость? — голос стал серьёзным, встревоженным, чужим. — Ты чего? Что случилось? Хисын открыл рот. Слова застряли где-то в горле. Комком. Колючкой. Криком, который не мог вырваться наружу. Он только и смог, что шагнуть вперёд. И обнять друга. Крепко. Очень крепко. Как на первом курсе, когда Джейк был единственным, кто не давал ему утонуть. Единственным, кто вытаскивал его из чёрной дыры снова и снова. — Тише, тише, — Джейк обнял его в ответ, прижал к себе, не спрашивая ничего. Просто держал. Просто был рядом. — Я здесь. Я здесь, Серость. Всё хорошо. Хисын не мог говорить. Он просто стоял в дверях, прижимаясь к другу, и плакал. Плечи тряслись, дыхание сбивалось, слёзы заливали футболку Джейка, но тот не отпускал. Только гладил по спине и шептал что-то успокаивающее. — Заходи, — сказал он наконец. — Заходи, Серость. Расскажешь. Или не расскажешь. Как хочешь. Но сначала — заходи. Хисын шагнул через порог. В тепло. В свет. В единственное место, где его всегда ждали. Но сердце его осталось там. В той комнате с медузой. Он усадил Хисына, сунул в руки стакан воды, сам сел рядом. — Рассказывай. Всё. Голос Джейка звучал ровно, но в этой ровности чувствовалась сталь. Он не спрашивал — он требовал. Потому что знал: если Хисын сейчас не выговорится, он просто лопнет изнутри. И Хисын рассказал. Слова полились сами — тяжёлые, горькие, бесконечные. Он говорил, и каждое слово царапало горло, оставляло за собой кровоточащий след. Всё. С самого начала. Годовщину аварии. Как Сону сломался. Неделю ада, когда он замкнулся, перестал разговаривать, перестал есть, перестал быть собой. Видео с танцами. Как он нажал на плэй, не зная, что там. Как Сону закричал. Как смотрел на него с такой ненавистью, будто Хисын совершил непростительное. «Никогда не включай это больше». «Ты мне надоел». «Не нужна твоя забота». «Просто уйди». И как он ушёл. Как сел в такси. Как плакал, не стесняясь водителя. Как разваливался на части, сидя на заднем сиденье, пока за окном проплывал равнодушный город. Джейк слушал молча. Не перебивал. Не задавал вопросов. Просто сидел напротив, смотрел на друга и впитывал каждое слово. Когда Хисын закончил, в комнате повисла тишина. Тяжёлая, густая, почти осязаемая. Джейк откинулся на спинку дивана и посмотрел на друга долгим, изучающим взглядом. Таким, от которого невозможно спрятаться. — А ты чё ушёл-то? — спросил он вдруг. Хисын поднял глаза. В них — боль, непонимание, пустота. — В смысле? — голос его дрогнул. — Он сказал уйти... — Он тебя выгнал, — перебил Джейк. Спокойно. Твёрдо. Без сомнений. — Специально. Пауза. — Думая, что он для тебя обуза. Ты не видишь? Он подался вперёд, сцепив руки в замок. — Он явно какой-то херни наслушался. Может, на кладбище кто нашептал. Может, тётка отцова, эта... Джису, ляпнула что-то. Про то, что ты герой, что ты жертвуешь собой, что у тебя должна быть нормальная жизнь. — Джейк покачал головой. — Что он теперь так думает. Хисын молчал. Слова падали внутрь, находили там отклик. Эхо. Боль. — Ему тяжело, — продолжил Джейк. — Он в аду. Ты сам сказал — неделя ада. Но ты-то умнее должен быть. Ты же знаешь, что он не со зла. Что это его боль говорит, а не он сам. Хисын опустил глаза. В горле стоял ком. Твёрдый, колючий, почти физический. — Я знаю, — выдохнул он. Голос дрожал, ломался. — Я психанул. Я идиот. Просто... стало так обидно. Он замолчал, собираясь с силами. — Когда человек, который тебе дорог, говорит такие слова... Это как ножом по сердцу. Понимаешь? Не кожу, не мясо — прямо в сердце. И ты не думаешь. Ты просто... защищаешься. Чтобы не убило совсем. Джейк смотрел на него. Долго. Внимательно. А потом вдруг выдал: — Ты влюбился, Серость. Хисын поднял голову. В глазах — непонимание. Шок. Что-то, похожее на испуг. — Чего? — Ты влюбился в него, — повторил Джейк. Спокойно. Как факт. Как диагноз. — И он в тебя тоже. Хисын открыл рот. Закрыл. Снова открыл. — Ты... — Я же видел вас здесь, помнишь? — перебил Джейк. — Вы сидели на диване. Он смотрел на тебя так... будто ты весь мир. Будто кроме тебя никого не существует. И ты на него так же. Он чуть наклонил голову. — А ещё до этого. Как ты о нём рассказывал. «Мой лисёнок». Глаза горят, улыбка до ушей. Ты от своей первой любви так не светился, друг. Ни разу. Тишина. Хисын молчал. Слова Джейка падали в эту тишину, как камни в воду. Расходились кругами. Проникали внутрь. Находили там то, что он так долго прятал даже от себя. — Я... — начал он и запнулся. Голос пропал. Совсем. Остался только шёпот. — Я боялся признаться даже себе. Думал, это просто забота. Просто дружба. Просто... хотел помочь. А оно... — Оно, — кивнул Джейк. Просто. Коротко. Безжалостно. — И он тоже боится. Только он боится по-другому. Боится, что ты уйдёшь к нормальному человеку. Что ты заслуживаешь лучшего. Вот и гонит. Хисын закрыл глаза. По щеке скатилась слеза. Одна. Самая первая за этот разговор. — Что мне делать? — спросил он тихо. — Джейк, что мне делать? Джейк посмотрел на него. По-дружески. По-настоящему. — А ты как думаешь? Пауза. — Возвращаться, Серость. Возвращаться и говорить. Не обидами — правдой. Скажи ему то, что сейчас понял. Что он — не обуза. Что он — твой. И что ты никуда не уйдёшь, даже если он сто раз прогонит. Хисын смотрел на него. В глазах — надежда. Страх. И огромное, тяжёлое, но такое нужное решение. — А если не примет? — Примет, — сказал Джейк. — Потому что он тебя тоже любит. Просто боится. Как и ты. Он положил руку ему на плечо. — Иди. Прямо сейчас. Не тяни. Хисын смотрел на друга и чувствовал, как к глазам снова подступают слёзы. Но теперь другие. — Джейк, спасибо... — Иди уже, — Джейк обнял его на секунду и подтолкнул к двери. — Потом расскажешь. И чтоб помирились, понял? Я не хочу видеть тебя таким разбитым. Хисын выбежал в коридор, вызвал такси дрожащими пальцами. В лифте смотрел на своё отражение — уже не такое сломленное. В глазах горел огонь. Он ехал обратно. К своему лисёнку. К тому, кто стал для него всем. И молился, чтобы не было поздно.

🌿🌿🌿

Хисын вылетел из такси, даже не дождавшись сдачи. Ноги сами несли его к подъезду, сердце колотилось где-то в горле, лёгкие разрывались от бега и от того, что он даже не заметил, как бежал. Двор, знакомые деревья, освещённые окна... Окна. Он замер на секунду, задрав голову. Второй этаж. Комната Сону. Там было темно. Сердце пропустило удар. Провалилось куда-то в живот, в пятки, в ледяную землю под ногами. Нет. Только не это. Пожалуйста. Он влетел в холл, едва не сбив с ног Соён, которая как раз выходила из гостиной. — Хисын-щи! — всплеснула она руками. — Ты где был? Ничего не сказал, пропал! Мы переживали! Господина Кима нет, а Сону... Сону вообще не разговаривает с нами! Закрылся и молчит! Хисын даже не сбавил шаг, только бросил на ходу: — По делам ездил! Он содрал с себя обувь, даже не развязав шнурки, и побежал по коридору. Куртку не снял — было не до того. Лестница, ступени, поворот. Вот она — дверь. Он распахнул её, влетел внутрь и тут же захлопнул за собой, повернув ключ в замке. В комнате было темно. Только синий свет медузы мягко переливался на тумбочке, отбрасывая на стены призрачные тени. И в этом синем полумраке, спиной к двери, у тумбочки сидел Сону. В коляске. С Тушем, прижатым к груди так, что лисёнок выглядывал из-за его плеча. Он смотрел на медузу — неподвижно, как статуя. Хисын замер у двери, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось где-то в горле, лёгкие горели после бега по лестнице, но он не чувствовал ничего, кроме одного — пульсирующей, отчаянной необходимости быть здесь. Сейчас. С ним. Сону, услышав шаги, дёрнулся. Тело его напряглось, плечи поднялись, будто он готовился к удару. Голос, когда он заговорил, прозвучал глухо, срываясь, ломаясь на каждом звуке: — Оставь меня одного. Я уже сказал. Хисын шагнул вперёд. Один шаг. Второй. Третий. — Не оставлю. Сону резко развернул коляску. В синем свете медузы его лицо казалось призрачным — нереальным, почти потусторонним. Бледное, мокрое от слёз, с красными опухшими глазами, в которых плескалось столько боли, что её хватило бы затопить весь мир. Он смотрел на Хисына так, будто видел привидение. — Я же сказал тебе уйти! — голос сорвался на крик. Но в этом крике не было злости. Совсем. Только боль. Только отчаяние. Только страх — липкий, ледяной, парализующий. — Ты ушёл! Какого чёрта ты вернулся?! Я уже говорил, что мне не... Он не договорил. Потому что Хисын подошёл. Быстро. Решительно. Не давая себе времени на раздумья, на сомнения, на страхи. Время кончилось. Осталось только сейчас. Он наклонился. И просто прекратил этот поток бесполезных, лживых, убивающих слов. Своими губами. Сначала — легко. Почти невесомо. Просто чтобы тот замолчал. Просто чтобы почувствовать. Просто чтобы сказать то, что невозможно выразить словами: я здесь. я вернулся. я никуда не уйду. Глаза Сону распахнулись. Широко. До предела. В них отразился синий свет медузы, удивление, шок, неверие. Зрачки расширились, дыхание остановилось, всё тело замерло — ни мускул не дрогнул. Он замер. Не дышал. Не двигался. Даже Туш, кажется, затаил дыхание у него на руках. Хисын не напирал. Он ждал. Смотрел в эти огромные, влажные глаза, в которых плескалась целая вселенная. В них было всё: страх и надежда, боль и нежность, отчаяние и мольба. А потом осторожно положил ладони на его щёки. Нежные. Тёплые. Чуть шершавые ладони, которые так долго ждали этого мгновения. Сону вздрогнул. Всем телом. Будто электрический разряд прошёл сквозь него. Но не отстранился. И закрыл глаза. Хисын углубил поцелуй. Аккуратно. Нежно. Но настойчиво. Язык скользнул по губам, пробуя на вкус — солёный от слёз, сладкий, такой родной, такой долгожданный. Он вкладывал в этот поцелуй всё. Всю боль этой недели. Всю обиду, которую развеял Джейк. Всю преданность, которую носил в себе месяцами. Всю нежность, всю влюблённость, всё отчаяние, всю надежду. Пожалуйста, пойми. Пойми, как ты мне дорог. Пойми, что ты — не обуза. Пойми, что я никуда не уйду. Никогда. Сону отвечал. Неумело. Робко. Почти испуганно. Но старался. Его губы двигались в такт, он тянулся навстречу, и от этого у Хисына взрывалась голова. Мурашки бежали по спине — миллионы, миллиарды маленьких искр, прожигающих кожу. Фейерверки рассыпались под веками — красные, золотые, синие, в такт медузе. Сердце билось где-то в горле, мешая дышать, мешая думать, мешая существовать. Осталось только одно — это мгновение. Эти губы. Эти руки. Этот человек. Боже, — думал Хисын сквозь вихрь ощущений, захлестнувший его с головой. — Это ты. Это всегда был ты. Он не знал, сколько это длилось. Мгновение? Вечность? Время потеряло смысл. Оно текло где-то мимо, за окнами, за стенами, за пределами этой комнаты, наполненной синим светом и двумя сердцами, бьющимися в унисон. Когда он наконец отстранился, они оба тяжело дышали. Хисын не убрал ладони со щёк Сону — гладил большими пальцами нежную кожу, вытирал остатки слёз, касался скул, висков. Сону смотрел на него снизу вверх. Глаза его всё ещё были влажными, но в них уже не было той пустоты. Только удивление, нежность и что-то такое, от чего у Хисына сжималось сердце. — Я не уйду, — прошептал Хисын, касаясь губами его губ. — Хоть убей. Я не могу без тебя, лисёнок. Сону шмыгнул носом. Губы его дрогнули. — Ты... — голос сорвался. — Ты правда... вернулся? — Правда. — И поцеловал меня? — И поцеловал. — И говоришь, что не можешь без меня? — Именно. Сону смотрел на него долго, очень долго. А потом вдруг уткнулся лицом ему в грудь, вцепился в куртку мёртвой хваткой и разрыдался. Но это были другие слёзы. Не те, что он лил в одиночестве. Это были слёзы облегчения. Слёзы надежды. Слёзы, которые он мог позволить себе при том, кому доверял больше всех на свете. — Я думал, ты не вернёшься, — всхлипывал он, зарываясь лицом в ткань. — Я думал, я всё испортил. Я думал, ты... ты... — Тс-с-с, — Хисын обнял его, прижал к себе, гладил по спине, по волосам, по затылку. — Я здесь. Я никуда не уйду. Даже если прогонишь сто раз. — Я не буду, — прошептал Сону сквозь слёзы. — Я больше никогда не буду тебя гнать. Обещаю. — Хорошо, — улыбнулся Хисын, чувствуя, как его собственные глаза щиплет. — Тогда давай договоримся: ты больше не слушаешь всяких тёток на кладбище, а я больше не психую и не убегаю. Сону поднял голову, посмотрел на него покрасневшими, но сияющими глазами. — Откуда ты знаешь про тёток? — Джейк догадался. Сказал, что ты не со зла, просто наболело. — Джейк умный, — шмыгнул носом Сону. — Джейк — гений, — согласился Хисын. — Но нам с тобой нужно научиться разговаривать. По-нормальному. А не криками. — Постараюсь, — кивнул Сону. — И я. Они сидели в обнимку в темноте, освещённые только синим светом медузы. Туш примостился между ними, довольный, что его людей снова всё хорошо. — Хисын, — вдруг позвал Сону. — М? — А ты правда... меня... ну... — он покраснел даже в синем свете. — То, что ты сказал... про «не могу без тебя»... это как? Хисын улыбнулся, поцеловал его в макушку. — Это как «я тебя люблю», лисёнок. Если ты не против. Сону замер. Потом поднял голову и посмотрел на него с таким счастьем в глазах, что Хисын понял: это стоило всех слёз, всех ссор, всех бессонных ночей. — Я не против, — сказал Сону. — Я совсем не против. И они снова поцеловались. Уже увереннее, теплее, роднее. За окном падал снег. Медуза переливалась синим. А двое — один на пуфике, другой в коляске — держали друг друга за руки и знали, что теперь всё будет хорошо. Что бы ни случилось.