Шаг за шагом

На вторые сутки после того, как отец объявил о свадьбе, Сону проснулся с одной мыслью: он должен что-то делать. Эта мысль пришла не сразу. Сначала была боль — тупая, тягучая, разъедающая изнутри. Потом — отчаяние, когда он понял, что в этом доме скоро всё изменится. А потом, сквозь боль и отчаяние, пробился холодный, ясный расчёт. Скоро в этом доме всё изменится. И мне нужно иметь подушку безопасности, чтобы сбежать в любой момент. Он не хотел убегать. Не от отца, не от дома, не от памяти о маме. Он хотел уйти — к Хисыну. В их будущее. В ту жизнь, которую они построят вместе, даже если сейчас она казалась призрачной, как утренний туман над рекой. Он начал искать. Не потому, что хотел. Потому что понял: если он не начнёт действовать сейчас, то никогда не сможет уйти. А уйти он был обязан. Ради себя. Ради Хисына. Ради их будущего, которое не имело права рассыпаться в прах, не начавшись. — Мне нужен ноутбук, — сказал он однажды мисс Чон. Голос его звучал ровно, будто он просил принести чаю. — Мой старый сломался. — Я скажу господину Киму... — начала она, но Сону перебил: — Не надо. У меня есть деньги. С карты. Я сам закажу. Мисс Чон посмотрела на него долгим, тревожным взглядом. Что-то изменилось в этом мальчике — что-то, что она не могла объяснить. Он стал взрослее. Твёрже. Холоднее. Она кивнула и вышла. Сону заказал ноутбук с доставкой. Распаковал его ночью, когда дом затих. Синий свет экрана осветил его лицо, делая его похожим на призрака. Туш сидел рядом, наблюдая за происходящим своими грустными глазами. Сону вышел в интернет. И начал искать. Первое, что пришло в голову — голос. Мастер Пак говорил, что у него талант. Ники говорил, что он может петь. Но запись в студии стоила денег, а продвижение — времени. Сону не хотел ждать. Время было единственным, чего у него не было. Он искал что-то, что можно делать удалённо. Что-то, что не требует ног. Что-то, что можно делать по ночам, когда дом затихает, когда отец видит сны о своей новой жизни, а Джису примеряет белое платье. Он наткнулся на биржу фриланса случайно. Листал вакансии, уже отчаявшись, когда увидел: «Требуется голос для озвучки аудиокниг и рекламных роликов». Оплата сдельная, удалённо, опыт не важен. Сону замер. Провёл пальцами по экрану — медленно, будто боялся, что строчки исчезнут. Перечитал ещё раз. И ещё. Это я могу. Он откликнулся. Приложил демо — ту самую песню, которую записывал с Ники. Ту, что про них с Хисыном. Ту, что он пел, закрыв глаза и представляя, что Хисын стоит за стеклом и смотрит на него. Ответ пришёл через день. «Ваш голос нам подходит. Пришлите образец чтения текста». Сону надиктовал в телефон отрывок из книги, которая лежала на тумбочке. Детская сказка, которую мисс Чон когда-то читала ему вслух. Про принцессу, закрытую в замке злой ведьмой. Голос его дрожал, когда он читал. Не от страха — от того, что каждая строчка была про него. Про его одиночество. Про его надежду. Он отправил запись. Через час пришёл договор. Небольшая аудиокнига. Детская. С простыми предложениями. Сказка про лисёнка, который потерял маму, но нашёл друга. Сону усмехнулся. Горько, надорванно, так, что Туш вздрогнул. — Ты только посмотри, — сказал он лисёнку. — Сказка про нас. Туш молчал. Но его глаза-бусинки блестели в свете монитора. Сону принял заказ. Он работал по ночам. Когда дом затихал, когда отец уходил в спальню, когда Джису уезжала в свою квартиру — готовиться к свадьбе, примерять платья, выбирать цветы. Тогда Сону садился в коляску, надевал наушники, включал микрофон. — Жил-был маленький лисёнок, — начинал он, и голос его звучал мягко, тепло, почти как в те времена, когда он был счастлив. — Он был такой чёрный, что в темноте его совсем не было видно. Но он не боялся темноты. Он боялся одиночества. Он читал, и слова лились сами собой. Он вкладывал в каждую фразу себя — свою боль, свою надежду, свою любовь. Иногда, когда текст особенно трогал его, он останавливался, делал глоток воды, сжимал кольцо на пальце и продолжал. Потому что не мог остановиться. — Однажды лисёнок встретил мальчика, — читал Сону, и в горле стоял ком. — Мальчик был грустный, потому что тоже был один. «Давай дружить», — сказал лисёнок. «Давай», — ответил мальчик. И они больше никогда не расставались. Он замолчал. Снял наушники. Вытер слёзы. Туш смотрел на него. В его глазах-бусинках отражался синий свет монитора. — Мы не расстанемся, — сказал Сону лисёнку. — Правда? Туш не ответил. Но Сону знал — он верит. Он записывал по две-три главы за ночь. Потом монтировал — учился по видеоурокам, нажимал на кнопки, путался, переделывал. Терпел. Старался. Иногда, когда что-то не получалось, он сжимал кулаки, закрывал глаза и представлял Хисына. «Ты справишься», — говорил тот в его воображении. — «Я в тебя верю». И Сону справлялся. Первые деньги пришли через неделю. Небольшая сумма. Смешная для кого-то, кто привык к дорогим вещам и безлимитным картам. Но для Сону она была огромной. Потому что это были его деньги. Заработанные самим. Не от отца, не на лекарства, не на коляску — свои. Он перевёл их на отдельную карту, о которой никто не знал. Даже мисс Чон. Даже Ники. — Это мой билет на свободу, — сказал он Тушу. — Я коплю. Лисёнок сидел на кровати, поджав лапки, и внимательно слушал. Сону погладил его по уху. — Когда Хисын вернётся, мы уйдём. Навсегда. И никто нас не остановит. Он продолжал искать заказы. Озвучка рекламных роликов — скучно, однообразно, но стабильно. Диктовка лекций для студентов — сложно, иногда непонятно, но интересно. Запись голосовых сообщений для ботов — механически, без души, но быстро. Сону соглашался на всё. Он работал, не поднимая головы, потому что работа стала его спасением. И его проклятием. Спасением — потому что не оставалось времени думать о Джису, о свадьбе, о том, что отец почти перестал замечать его. Проклятием — потому что каждую ночь, отключая микрофон, он оставался один. В своей комнате. В своей коляске. В своей боли. Но он продолжал. Потому что знал — Хисын ждёт. Хисын верит. Хисын любит. И Сону не мог подвести его. Иногда, когда на экране появлялись знакомые слова или имена, он вспоминал прошлое. Как Хисын сидел рядом, помогал с тестами, подбадривал, когда было трудно. Как говорил: «Ты справишься. Я в тебя верю». — Я справлюсь, — шептал Сону в темноту. — Я обязательно справлюсь. Он закрывал глаза и видел их будущее. Маленькую квартиру, где всё будет их. Стены, которые они покрасят вместе. Мебель, которую соберут сами. Медузу на тумбочке. Туша на подушке. И тишину — не ту, тяжёлую, от которой хотелось выть, а свою, домашнюю, уютную. — Мы будем счастливы, — шептал он. — Я сделаю всё, чтобы мы были счастливы. Он не говорил отцу. Не говорил мисс Чон. Не говорил даже Ники — только Джейку, в их переписке, передай: «Я работаю. Я коплю. Я скоро уйду». Джейк передал. Хисын слушал и плакал — от гордости, от тоски, от того, что не может быть рядом. — Он сильный, — сказал Хисын Джейку. — Сильнее меня. — Вы оба сильные, — ответил Джейк. — Ты тоже работаешь ради вас. Вы справитесь. По ночам, после записи, Сону вставал с коляски. Брал ходунки, делал несколько шагов по комнате. Потом ещё. Потом ещё. Ноги болели, дрожали, подкашивались. Но он не останавливался. — Я должен идти, — говорил он себе. — Ради него. Ради нас. Он представлял, как идёт по улице. Как подходит к дому Джейка. Как звонит в дверь. Как Хисын открывает — и они падают в объятия друг друга. — Я иду, — шептал он. — Я иду к тебе. А где-то в другой части города Хисын смотрел на луну и думал о том же. И в этой общей мысли — о будущем, о свободе, о любви — было их спасение. Их надежда. Их завтра, которое обязательно наступит.

🌞

Ники приезжал почти каждый день. Ему никто не запрещал — Инсок, поглощённый подготовкой к свадьбе, словно забыл, что у него есть сын. Вечерами гостиная превращалась в штаб: Джису, свадебные координаторы, флористы, декораторы. Они обсуждали меню, рассаживали гостей, выбирали скатерти и букеты. Слуги носились с подносами, пахло шампанским и чужим счастьем. А на втором этаже, в комнате с закрытой дверью, Сону сидел в темноте, включив медузу, и ждал Ники. Ники приезжал всегда с конфетами. Теми самыми, красными, в блестящих обёртках, которые когда-то покупал Хисын. И с маленькой запиской, сложенной вчетверо, почти невесомой, но такой тяжёлой от слов. «Я люблю тебя. Я жду. Не сдавайся». Сону складывал эти записки в бархатную коробочку из-под кольца. Там их уже было много — целая стопка, перевязанная ленточкой. Иногда он перечитывал их, водя пальцем по буквам, и ему казалось, что он слышит голос Хисына. — Почему ты ему не напишешь? — спросил Ники в этот вечер. Он сидел на краю кровати, потягивая энергетик из банки. Рядом, на коленях Сону, лежал Туш. Медуза мягко переливалась синим. — Он каждый раз ждёт, когда я возвращаюсь от тебя, — добавил Ники. — Смотрит на дверь. Не ест, пока я не расскажу. Сону опустил голову. Отросшая чёлка упала на глаза, закрывая лицо. — Я очень хочу ему написать, — сказал он. — Я знаю, что он ждёт. Я просто не знаю, что ему сказать. Что сижу в этой чёртовой комнате? Что схожу с ума и пытаюсь пойти ради нас? Что слушаю по ночам, как отец и та женщина обсуждают свою свадьбу? — Может, не надо ничего придумывать? — Ники повернулся к нему. — Может, просто услышать его голос? Сону поднял голову. В его глазах загорелся огонь — тот самый, который, казалось, погас навсегда. — А давай мы ему позвоним? — сказал Ники, и губы его тронула лёгкая улыбка. — Он уже должен был вернуться с работы. Сону не ответил. Только сжал край одеяла побелевшими пальцами. И Ники всё понял без слов. Он поднялся, подошёл к двери, повернул замок — щелчок прозвучал в тишине как выстрел. Вернулся к кровати, достал телефон, нашёл контакт. Нажал вызов. — Не громко, — сказал он, протягивая телефон Сону. — Чтобы никто не услышал. Сону взял трубку. Руки дрожали. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Гудки. Первый — и в комнате стало так тихо, что слышно было, как медуза переливается синим. Второй — и Сону почувствовал, как по щеке скатилась слеза. Третий — и он закрыл глаза, боясь, что не ответят. Боясь, что ответит кто-то другой. Боясь, что он не выдержит. — Алло? — Голос Хисына. Хриплый, усталый, такой родной, что у Сону перехватило дыхание. Сон открыл рот, но не смог произнести ни слова. Только слушал его дыхание. Такое близкое. Такое родное. Такое его. — Ники? — спросил Хисын, и в голосе его слышалась тревога. — Что-то случилось? — Нет, — выдохнул Сону, и голос его сорвался. — Ничего не случилось. Это... это я. Тишина. Долгая, тягучая, полная слёз и невысказанных слов. — Сону? — Хисын говорил так, будто боялся, что это сон. Будто боялся, что Сону исчезнет, если он моргнёт. — Лисёнок... ты? — Я, — Сону закусил губу, стараясь не разреветься в голос. — Я скучаю. Я так сильно скучаю, что иногда не могу дышать. — Маленький мой, — ответил Хисын, и в голосе его слышалась та же боль. — Я тоже. Каждую секунду. Каждую минуту. — Я хожу, — сказал Сону, вытирая слёзы. — По ночам. Когда все спят. Встаю с коляски, беру ходунки и хожу по комнате. — Я знаю, — повторил Хисын. — Ники рассказывал. — Я скоро приду, — Сону сжал телефон так, что тот затрещал. — Я обещаю. Я встану на ноги и уйду из этого дома. И мы будем жить вместе. Ты и я. Как обещали. — Я жду, — прошептал Хисын. — Я всегда жду. Всегда. — Я люблю тебя, — сказал Сону. — Больше жизни. — И я тебя, — ответил Хисын. — Бесконечно. Они не говорили долго. Не могли. Слова застревали в горле, давили слёзы, мешали дышать. Но и молчать было больно. — Береги себя, — сказал наконец Сону. — Пожалуйста. Ради меня. — Ты тоже любимый мой лисёнок, — ответил Хисын. — Ради нас. Сону нажал отбой. Посмотрел на экран, погасший, чёрный, чужой. Прижал телефон к груди, как когда-то прижимал Туша. — Спасибо, — сказал он Ники. — За это. За всё. — Не за что, — Ники забрал телефон, спрятал в карман. — Вы справитесь. Я верю. — Я знаю, — повторил Сону. Он взял Туша, прижал к груди, посмотрел на кольцо, на гравировку S~H. И улыбнулся — впервые за долгое время. Потому что услышал его голос. Потому что он сказал «жду». Потому что они всё ещё были вместе. Даже на расстоянии. Даже в разлуке. — Мы будем вместе, — сказал он Тушу. — Скоро. Лисёнок молчал. Но его глаза-бусинки блестели в свете медузы. Как будто он знал. Как будто верил. Как будто обещал.

🌞

Июль пылал за окнами, плавил асфальт, сушил листья на деревьях, но внутри Хисына царила зима. Холодная, бесконечная, без единого проблеска тепла. Он вставал в шесть утра. Умывался ледяной водой, надевал форму, завязывал шнурки — и шёл на работу. В реабилитационный центр, где его ждали пациенты, которые не могли ходить, не могли говорить, не могли жить как раньше. Как он сам когда-то. Работа стала его спасением. И его проклятием. Спасением — потому что не оставалось времени думать. Не оставалось секунды, чтобы сесть в уголке и разреветься. Нужно было помогать, поддерживать, поднимать. Каждое утро — новый пациент, новая боль, новая надежда. Хисын отдавал им себя без остатка, потому что знал — где-то там, за стенами большого дома, его собственный лисёнок тоже борется. Тоже старается. Тоже не сдаётся. — Вы сегодня рано, — сказал однажды Тэхён, встретив его в коридоре в полвосьмого утра. — У вас выходной, между прочим. — Я не устал, — ответил Хисын, хотя под глазами залегли тени, а руки слегка дрожали от недосыпа. — Вы себя губите, — покачал головой Тэхён, но спорить не стал. Потому что знал — это единственное, что держит Хисына на плаву. Хисын работал почти без выходных. Брал подработки — вечером помогал заполнять документы, разбирал отчёты, консультировал родственников пациентов по телефону. Деньги капали на карту — небольшими суммами, но стабильно. Он откладывал почти всё. На квартиру. На будущее. На их общую жизнь, которая обязательно наступит. В обеденный перерыв, когда пациенты спали, а коридоры затихали, Хисын открывал ноутбук и листал объявления. — Квартиры, — сказала однажды медсестра, заглядывая ему через плечо. — Вы ищете жильё? — Да, — кивнул Хисын, не отрываясь от экрана. — Для нас. Для меня и... для моего родного человека. Она не стала спрашивать, почему он ищет один. Уже знала историю. Весь центр знал историю — Тэхён рассказал, не вдаваясь в подробности, но достаточно, чтобы коллеги смотрели на Хисына с сочувствием и уважением. — Вам нужна квартира с хорошим доступом, — сказала медсестра. — Без порогов, с широкими дверями. Для коляски. — Да, — Хисын почувствовал, как к горлу подступает ком. — Для коляски. На первое время. А потом... — Потом он пойдёт, — закончила она за него. — Обязательно. Хисын кивнул. И снова уткнулся в экран. Он представлял, как они будут жить. Светлые стены, большая кровать, чтобы поместились вдвоём. Медуза на тумбочке. Туш на подушке. Книги на полках. И тишина — не та, тяжёлая, от которой хочется выть, а своя, домашняя, уютная. — Мы купим шторы, — шептал он в темноту, когда не мог уснуть. — Лёгкие, чтобы солнце просыпалось вместе с тобой. И посуду — ту, с зайчиками, ты любишь. И я буду готовить тебе завтраки. Каждое утро. Он закрывал глаза и видел его. Сону, сидящего за кухонным столом в пижаме со снеговиками, с Тушем на коленях. Сону, жмурящегося от утреннего солнца. Сону, улыбающегося ему. — Я скоро, — шептал он. — Я скоро приду за тобой. В выходные, которые выпадали редко, Хисын помогал Джейку. Убирался в квартире — мыл полы, вытирал пыль, складывал разбросанные вещи. Помогал Соре готовить — чистил овощи, мыл посуду, накрывал на стол. Он не хотел быть обузой. Не хотел, чтобы друзья жалели его. Не хотел чувствовать себя чужим в их доме. — Хисын, ты опять за своё? — сказал Джейк, застав его в супермаркете. Хисын стоял у витрины с продуктами, в корзине — пакет молока, хлеб, яйца, мясо, овощи, что-то ещё. — Я просто... — Просто ничего, — Джейк забрал корзину, поставил обратно на полку. — Ты у меня живёшь, а не в отеле. И платить тут будешь, когда на ноги встанешь. Вместе с Сону. Договорились? — Но... — Никаких «но». — Джейк обнял его за плечи. — Ты мой друг. Мой брат. Семья. А семья не платит. Хисын сглотнул ком, стоявший в горле. Кивнул. — Спасибо, — сказал он. — За всё. — Иди уже, — усмехнулся Джейк. — Сора пирог печёт. Будешь помогать. Каждый вечер, возвращаясь с работы, Хисын смотрел на телефон. Ждал новостей. От Ники, который приезжал к Сону почти каждый день. От Джейка, который переписывался с ним в чате. — Он сегодня ходил, — говорил Ники, приезжая. — Три круга по комнате. Упал, но встал сам. — Он слушал аудиокниги, которые я ему посоветовал, — добавлял Джейк, листая чат. — Сказал, что твой голос ему снится. — Он просил передать, — улыбалась Сора, — что конфеты все съел, даже зелёные, которые не любит. Хисын слушал и чувствовал, как боль в груди становится чуть тише. Он не видел Сону почти месяц. Не слышал его голоса. Не касался его руки. Не вдыхал его запах. Но он знал — он борется. Он старается. Он верит. — Скоро, — шептал Хисын, глядя на ночное небо. — Скоро мы будем вместе. В конце июля пришла первая официальная зарплата. Хисын открыл приложение на телефоне, увидел цифры — и замер. Сумма была больше, чем он ожидал. Намного больше. Достойная. Такая, на которую можно снять небольшую квартиру. Купить мебель. Начать новую жизнь. — Джейк! — крикнул он. — Смотри! Джейк вышел из своей комнаты, взглянул на экран — и присвистнул. — Ну, серость, — сказал он, улыбаясь. — Ты почти на месте. — Почти, — кивнул Хисын, чувствуя, как в груди разгорается огонь. — Ещё немного. И я заберу его. Он написал Ники: «Скажи ему, что я почти готов. Скажи, что я жду. Скажи, что я люблю его». Ники ответил: «Он ждёт. И тоже любит тебя». В ту ночь Хисын не спал. Сидел на подоконнике, смотрел на луну. — Мы будем вместе, — сказал он. — Обещаю. А где-то в другом конце города, в комнате, освещённой синим светом медузы, Сону сжимал в руке бархатную коробочку с записками и верил. Верил, что скоро. Верил, что они справятся. Верил, что любовь сильнее страха. Сильнее разлуки. Сильнее всего.

🌞

Автобус мерно покачивался на вечерних ямах, за окном проплывали огни города — жёлтые, размытые, чужие. Хисын сидел у окна, прислонившись лбом к холодному стеклу, и смотрел, как капли дождя ползут по стеклу. Усталость навалилась свинцовой тяжестью на плечи. Работа, пациенты, вечные мысли о Сону — всё смешалось в одну бесконечную серую ленту. Телефон завибрировал в кармане. Хисын нехотя достал его, глянул на экран. Незнакомый номер. Хотел сбросить — наверняка реклама или очередной спам. Но палец замер над кнопкой. Что-то внутри щёлкнуло. Какое-то странное, иррациональное предчувствие. — Алло? — Хисын-щи? — голос в трубке был спокойным, деловым, но в нём чувствовалось напряжение. — Это детектив Кан. Мы говорили с вами пару месяцев назад. Хисын замер. Сердце пропустило удар. Детектив. Тот самый. Который искал его мать. Которого Сону нанял, когда Хисын ещё сомневался, хочет ли знать правду. А потом случилось всё остальное. Инсок, угрозы, разлука. И Хисын забыл. Просто забыл, потому что было не до того. Потому что Сону стал важнее. Потому что любовь затмила всё — и прошлое, и будущее, и эту женщину, которая его бросила. — Да, — сказал он, и голос его прозвучал глухо, будто чужой. — Я помню. — У меня есть информация, — детектив Кан сделал паузу. — Вы можете подъехать? Это... не просто. Но мы нашли. Хисын почувствовал, как внутри всё оборвалось. Нашли. Значит, есть ответ. Есть имя. Есть лицо. Есть та, кто родила его и выбросила, как ненужную вещь. — Буду через час, — сказал он, уже нажимая на кнопку остановки. Офис детектива находился на втором этаже старого здания. Хисын поднялся по скрипучим ступеням, толкнул дверь. В приёмной горел тёплый свет, пахло кофе и старыми бумагами. — Проходите, — детектив Кан стоял в дверях своего кабинета. Он выглядел уставшим, но в глазах его светилось что-то — не то сочувствие, не то тревога. — Садитесь. Хисын сел на стул, сжал руки на коленях. Пальцы дрожали. Он не мог это контролировать. — Я нашёл вашу биологическую мать, — детектив Кан открыл папку, лежащую перед ним. — Это было непросто. Она сменила имя, переехала несколько раз. Но мне удалось восстановить цепочку. — И кто она? — голос Хисына был почти беззвучным. Детектив Кан посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Помолчал. — Я должен вас предупредить, — сказал он. — То, что вы узнаете, может... изменить вашу жизнь. Не факт, что в лучшую сторону. Вы уверены, что хотите это знать? Хисын поднял глаза. В них горел огонь — тот самый, который зажёг в нём Сону. — Я должен, — сказал он. Детектив кивнул. Развернул папку. Достал документы, фотографии, выписки из архивов. — Её зовут... — начал он и разложил перед Хисыном три фотографии. Женщина. Разные годы. Молодая, с младенцем на руках — наверное, это был он сам. Потом — взрослая, красивая, ухоженная. В дорогих украшениях. В роскошном платье. Хисын смотрел на эти снимки, и внутри него всё переворачивалось. Он узнал её. Не сразу. Сначала — только ощущение, что он где-то видел это лицо. Потом — холод, побежавший по спине. Потом — ужас, когда картинка сложилась. Та самая женщина... — Вы в порядке? — спросил детектив Кан, заметив, как побелел Хисын. — Я... — Хисын не мог выговорить имя. Не мог произнести его вслух, потому что тогда это станет правдой. А правда была невыносимой. — Это она? — спросил детектив. — Вы её знаете? Хисын не ответил. Смотрел на фотографию. На её лицо. На улыбку — снисходительную, холодную, чужую. Она не знала. Она не узнала его. Или не хотела знать. Но он знал теперь. — Я не скажу ей, — наконец выдохнул он. — Никогда. Она не узнает. — Это ваше право, — кивнул детектив Кан. — Я не хочу, чтобы она знала. Не хочу, чтобы она притворялась, что я ей нужен. Не хочу, чтобы она делала вид, что любит меня. — Он поднял глаза, и в них горел огонь. — Она бросила меня. Я вырос без неё. Я стал собой без неё. У меня есть те, кто меня любит. И мне не нужна та, кто даже не посмотрела мне в лицо, когда я стоял прямо перед ней. — Что вы будете делать? — спросил детектив. — Ничего, — ответил Хисын. — Я буду жить дальше. Как жил. Без неё. Он сложил фотографии и документы обратно в папку. Спрятал в рюкзак. Расплатился. Поднялся. — Вы придёте в себя? — спросил детектив Кан на прощание. — Я справлюсь, — ответил Хисын. — Я всегда справляюсь. Он вышел на улицу. Дождь всё шёл. Холодный, осенний, не по сезону. Ступени были мокрыми, фонари отражались в лужах жёлтыми пятнами. Хисын стоял под дождём, сжимая в руке рюкзак с папкой. И не чувствовал ни холода, ни воды, ни времени. В голове крутилось только одно — её лицо. Та, кто родила его. Та, кто выбросила. Та, кто смотрела на него с ненавистью и не знала, кто он. — Я не прощу, — прошептал он в темноту. — Никогда. Он достал телефон. Набрал Джейка. — Серость? — голос друга был взволнованным. — Ты чего? Поздно уже. — Джейк, — сказал Хисын, и голос его дрожал. — Я узнал. Кто моя мать. — И? — в голосе Джейка зазвенело напряжение. — Я не могу. Не сейчас. Потом. — Ты в порядке? Где ты? Приехать? — Я домой. Скоро буду. Он нажал отбой. Зашёл в автобус, сел у окна, прижал рюкзак к груди. Смотрел на ночные улицы — на редких прохожих, на проезжающие машины, на огни в окнах домов. Где-то там, за этими огнями, живёт его мать. Которая не знает, что он её сын. Которая ненавидит его. Которая хочет вычеркнуть его из жизни, как вычеркнула когда-то. А он будет молчать. Потому что так правильно. Потому что всё неизвестно как может измениться. А Хисын хотел быть с Сону. Больше жизни. Поэтому он будет молчать. Спрячет эту боль глубоко внутри. И продолжит ждать. Продолжит верить. Продолжит любить. А когда они будут вместе — тогда и расскажет. Или не расскажет никогда. Но это будет их общая тайна. Их общая боль. Их общая ноша. — Я люблю тебя, — прошептал Хисын, глядя на луну. — Ты только жди. Я скоро. Автобус тронулся, увозя его в ночь. А в рюкзаке, прижатом к груди, лежала папка, которая перевернула его жизнь. Папка, которую он откроет ещё раз. Но не сегодня. Сегодня он слишком устал. Слишком разбит. Слишком зол. Сегодня он просто доедет до дома, ляжет на кровать и будет смотреть в потолок. Думать о Сону. О том, как они будут вместе. О том, что скоро. А завтра — новый день. Новая работа. Новые шаги к их общей жизни. И он сделает их. Ради себя. Ради Сону. Ради любви, которая сильнее крови. Сильнее прошлого. Сильнее всего.

🌞

Вечером в дверь постучали. Сону сидел у окна, сжимая в руках Туша, смотрел на сад, в котором они с Хисыном гуляли сто лет назад. Не обернулся. Не ответил. Он знал, кто это. Тяжёлые шаги, нетерпеливый вздох — отец. — Сону, нам нужно поговорить. Сону промолчал. Инсок вошёл, остановился у кровати, посмотрел на сына — на его бледное лицо, на отросшие волосы, на кольцо, которое он так и не снял. — Скоро свадьба, — сказал Инсок, и голос его звучал так, будто он говорил о деловой встрече. — Тебе нужно купить костюм. Обувь. Подстричься. Чтобы не позорить меня на людях. Сону медленно повернул голову. В глазах его не было ничего — ни злости, ни боли, ни надежды. Только усталость. — Я завтра съезжу, — сказал он ровно. — Если отпустишь с Ники. Инсок удивлённо приподнял бровь — не ожидал такой лёгкой победы. — Хорошо, — кивнул он. — Но... — он замолчал, подбирая слова. — Чтобы я не узнал, что ты встречался с кем-то. Ты понял, о ком я. Сону усмехнулся — горько, надорванно. — Не бойся, — сказал он. — Твой враг не будет появляться там, где ты можешь его увидеть. Инсок хотел что-то добавить, но передумал. Вышел, закрыв за собой дверь. Сону остался один. Сжал Туша, прижал к груди, уткнулся носом в его мягкую шёрстку. Вдохнул запах — почти выветрившийся, едва уловимый. Но ему казалось, что пахнет Хисыном. — Скоро, — прошептал он. — Скоро мы будем вместе. Утром Ники опаздывал. Пробки, вечные пробки, которые превращали получасовую дорогу в бесконечность. Сону сидел внизу, в холле, в коляске — собранный, причёсанный, в той самой бледно-голубой рубашке, которую когда-то выбрал для него Хисын. Охранник помог спуститься и отошёл, оставив его одного. Джису сидела в гостиной. Она была одна — пила кофе, листала какой-то глянцевый журнал, вся такая счастливая, светящаяся, в белом халате, с идеальной укладкой и макияжем. Увидев Сону, она не улыбнулась. Наоборот — лицо её стало холодным, как у змеи перед броском. — Оставь нас, — сказала она охраннику. Тот замешкался, но подчинился. Джису подошла ближе. Села на корточки перед коляской, оказавшись на одном уровне с Сону. Улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у него сводило скулы. — Сону-я, — сказала она, и голос её был сладким, как патока. — Скоро мы породнимся. Я стану твоей мамой... — Даже не смей так говорить! — Сону почувствовал, как внутри закипает злость — такая, от которой темнеет в глазах. — Ты кто такая, чтобы называть себя моей мамой? Ты и волоска моей мамы не стоишь! Подстилка! Джису приподняла бровь. Улыбка её стала шире — холодной, жестокой. — Ох, бедный обиженный больной ребёнок, — она рассмеялась — тихо, с присвистом. — Только эта «подстилка», как ты выражаешься, может превратить твою жизнь в ад. Ты забыл, как там было? Палата, смирительная рубашка, уколы... Хочешь повторить? Сону сжал кулаки. Слёзы уже подступали к глазам, но он сдерживался. — Ты всех достал, — продолжала Джису, наклоняясь ещё ближе. — Даже отца. Он устал от тебя. Ты — обуза. Ты — проблема, которую он не знает, как решить. А я знаю. — Я скоро уйду отсюда, — выкрикнул Сону, и голос его сорвался, превратился в хрип. — Я не буду вам мешать! Джису рассмеялась громче. — Никуда ты не уйдёшь! — прошипела она, и в голосе её зазвенела сталь. — Я запру тебя в дурке на всю жизнь. Скажу отцу, что ты опасен. Что тебя нужно лечить. Что ты не справляешься. А сама... — она провела рукой по своему животу, — рожу отцу ещё ребёнка. Здорового. Нормального. Который не будет позорить его на людях. — Замолчи! — Сону не заметил, как слёзы потекли по щекам. Пальцы дрожали, сердце колотилось. — Замолчи, слышишь?! — Даже твой сиротка не поможет, — добавила Джису, и её глаза загорелись злым огнём. — Он никто. Он ничто. И вы никогда не будете вместе. Сону не мог дышать. Воздух закончился. Мир рухнул. Он сидел в коляске, сломленный, раздавленный, и не знал, что делать. Отец на работе, Соён убирает наверху, мисс Чон уехала на рынок — никого. Никого, кто бы защитил его. А потом дверь открылась. Ники вошёл — быстрым шагом, встревоженный, потому что Сону должен был ждать его на улице, а не сидеть в холле с этой женщиной. Он сразу заметил состояние друга — красные глаза, трясущиеся руки, бледное лицо. И то, как близко сидит эта женщина. — Сону? — Ники подошёл ближе, положил руку на плечо друга. — Что случилось? Ты в порядке? — Всё хорошо, — ответил Сону, и голос его не дрожал — он был мёртвым. — Просто маму вспомнил. Джису поднялась, поправила халат, улыбнулась — всё та же приторная, фальшивая улыбка. — Ох, ребятки, отдохните хорошо, — сказала она, глядя на них сверху вниз. — И вещи красивые купите. Свадьба всё-таки. Ники не поверил. Ни единому слову. Но он не стал спрашивать при ней. Помог Сону выкатить коляску на улицу, сесть в машину. Убрал коляску в багажник, сел на водительское место, завёл мотор. Они выехали за ворота. Сону молчал. Смотрел в окно, на убегающие деревья, на небо, на солнце, которое светило так ярко, будто ничего не случилось. Будто его мир не рухнул снова. А потом слёзы прорвались. Он заплакал — не тихо, не сдержанно, а в голос. Рыдания раздирали горло, сотрясали плечи, мешали дышать. Он не мог остановиться. Не мог успокоиться. Не мог взять себя в руки. — Он... она сказала... — выдыхал он сквозь слёзы, — она сказала, что запрёт меня в дурке... что родит отцу другого ребёнка... что Хисын никто... что мы никогда не будем вместе... Ники слушал, сжимая руль так, что костяшки побелели. Он не перебивал. Не задавал вопросов. Просто дал другу выговориться, выпустить всю эту боль, которая копилась неделями. — Я не хочу возвращаться в больницу, — прошептал Сону, когда слёзы иссякли. — Я не хочу туда. Никогда. Ники резко остановил машину. Выключил двигатель. Пересел на заднее сиденье, рядом с Сону, обнял его, прижал к себе. — Ты не вернёшься, — сказал он твёрдо. — Я не позволю. Мы что-нибудь придумаем. Он достал телефон. Нашёл контакт. Нажал вызов. Длинные гудки. Сону замер, не дыша. — Хисын, — сказал Ники, когда на том конце ответили. — Слушай меня внимательно. Приезжать не надо, но слушай. Он рассказал всё — коротко, без лишних деталей, но так, что Хисын понял. Понял, что его лисёнок в опасности. Что его лисёнка хотят сломать. Что его лисёнка пытаются украсть у него навсегда. — Я передам ему трубку, — сказал Ники и протянул телефон Сону. — Хисын... — выдохнул Сону, и в одном этом имени было столько боли, столько любви, столько отчаяния, что у Ники защемило сердце. — Я здесь, лисёнок, — голос Хисына был тихим, но твёрдым. — Я слушаю. Говори всё. — Она сказала... она сказала, что запрёт меня в психушке... что родит отцу другого ребёнка... что мы никогда не будем вместе... — слова падали, спотыкались, разбивались о слёзы. — Я боюсь, Хисын. Я очень боюсь. — Не бойся, — голос Хисына стал стальным. — Она не посмеет. Я не дам. — Но она может... — Она не посмеет, — повторил Хисын. — Потому что я скоро приду. Я заберу тебя оттуда. Навсегда. — Когда? — Сону сжал телефон, будто это была единственная ниточка, связывающая его с жизнью. — Скоро. Очень скоро. — Хисын помолчал. — Скажи мне, когда свадьба? — В конце августа, двадцатого. — ответил Сону. — Хорошо, — сказал Хисын, и в голосе его зазвенела сталь. — К тому времени я буду готов. Я приду на эту свадьбу. И я всё расскажу. — Что расскажешь? — Сону замер. — Всё, что нужно, — ответил Хисын. — Чтобы она больше никогда не смогла тебя тронуть. Чтобы отец понял, кого он привёл в ваш дом. Чтобы мы наконец-то могли быть вместе. — Ты обещаешь? — Обещаю, лисёнок. Клянусь своей жизнью. Сону снова заплакал — но уже другими слезами. Не от страха, не от боли — от надежды. — Я жду, — прошептал он. — Я всегда жду. — Я знаю, — ответил Хисын. — А я иду к тебе. Ники забрал телефон, попрощался, нажал отбой. Посмотрел на Сону — на его мокрое лицо, на дрожащие губы, на кольцо, которое сверкнуло в луче солнца. — Ну что, едем за костюмом? — спросил он. — Едем, — ответил Сону, вытирая слёзы. — А потом... потом будем ждать. — Ждать, — кивнул Ники. — И верить. Они поехали. А за окном всё так же светило солнце. И где-то там, в другом конце города, Хисын сидел на подоконнике у Джейка и смотрел в ту же сторону. И готовился. Готовился к самому главному дню в своей жизни. Дню, когда он заберёт своего лисёнка навсегда.

🌞

Август дышал жарой. Даже ночью, когда город затихал, воздух оставался тяжёлым, густым, липким. Сону сидел на подоконнике, прижавшись лбом к прохладному стеклу, и смотрел на луну. Она была огромной, жёлтой, почти живой — и такой близкой, будто до неё можно дотянуться рукой. Туш лежал на коленях. Медуза мерцала синим на тумбочке. В доме все спали — отец, готовившийся к свадьбе, вымотался за день и отключился раньше обычного. Джису уехала к себе — последние дни перед церемонией она проводила в спа-салонах, примерках, встречах с флористами. Соён давно выключила свет в коридоре. Мисс Чон ушла к себе, пообещав завтра испечь его любимые оладьи. Сону был один. Он не спал. Не мог. В голове крутились слова Хисына: «Скоро я приду. Я заберу тебя». И слова Джису: «Запру в дурке на всю жизнь. Твой сиротка не поможет». Он не знал, верить ли ему. Знал только, что должен быть готов. Что должен встать. Что должен идти. Даже если страшно. Он поднялся с коляски — медленно, опираясь на подоконник. Ноги дрожали, подкашивались, не слушались. Но он держался. Стоял. Сам. Без ходунков, без поддержки, без ничего. — Ты сможешь, — прошептал он, глядя на луну. — Ради него. Ради них. Он отпустил подоконник. Сделал шаг. Первый — самый страшный. Тело качнулось, руки сами взметнулись в стороны, ища опору. Но опоры не было. Только стена. Он прижался к ней плечом, переводя дыхание. — Ещё, — сказал он себе. — Один шаг. Второй. Ноги болели, гудели, но держали. Он чувствовал каждую мышцу, каждую косточку, каждый нерв, который кричал от напряжения. Но он не останавливался. Третий шаг. Четвёртый. Пятый. Он шёл вдоль стены, касаясь её плечом, боясь упасть. Боялся не боли — боялся, что не сможет подняться. Что сломается. Что сдастся. Стена кончилась. Он оказался у пустого пространства — три шага до кровати, два до коляски, один до окна. Он стоял посреди комнаты, без опоры, и не знал, куда идти. — Иди к нему, — сказал он себе. — Представь, что он там. У двери. Ждёт тебя. Сону закрыл глаза. Представил. Хисын стоит у двери, улыбается, протягивает руки. «Иди ко мне, лисёнок. Я поймаю». Он сделал шаг. Не к стене, не к кровати — к двери. К Хисыну. Шатаясь, падая, хватаясь за воздух, но идя. Сердце бешенно колотилось. Слёзы текли по щекам — он даже не заметил, когда начал плакать. Плакал от страха, от радости, от того, что он делает это. Что он идёт. Что он почти у цели. Дверь приближалась. Шаг, ещё шаг, ещё. Он почти коснулся ручки, когда ноги подкосились. Он упал на колени, больно ударившись о паркет. — Нет, — прошептал он. — Не сейчас. Я не могу. Он поднялся. Упал снова. Поднялся. Сделал шаг — и схватился за ручку двери. Стоял, тяжело дыша, прижимаясь лбом к холодному дереву. — Я сделал это, — сказал он, улыбаясь сквозь слёзы. — Я дошёл. Он повернулся. Посмотрел на комнату — на кровать, где лежал Туш, на тумбочку, где мерцала медуза, на окно, за которым светила луна. На коляску, которая стояла у подоконника, пустая, ненужная. — Скоро, — прошептал он. — Я выйду за эту дверь и уже не вернусь. Он подошёл к кровати — уже увереннее, твёрже. Сел, взял Туша, прижал к груди. Погладил лисёнка по уху. — Ты видел? — спросил он. — Я шёл. Сам. Без ходунков. Туш молчал. Но его глаза-бусинки блестели в свете медузы. Сону лёг, укрылся одеялом. Посмотрел на кольцо — S~H. — Я иду к тебе, — сказал он. — Медленно, но иду. Он закрыл глаза и увидел его. Хисын стоит у двери, улыбается, протягивает руки. «Иди ко мне, лисёнок. Я поймаю». — Я иду, — прошептал Сону, засыпая. — Я почти пришёл. А за окном всё так же светила луна. И где-то там, в другом конце города, Хисын сидел на подоконнике у Джейка и смотрел на ту же луну. И думал о нём. О том, как он идёт к нему. Шаг за шагом. Сквозь боль, страх, отчаяние. — Скоро, — шептал Хисын. — Скоро мы будем вместе. И верил. Потому что вера — это единственное, что оставалось, когда всё остальное отняли. Потому что любовь — это единственное, что не умирает. Даже в разлуке. Даже в темноте. Даже когда кажется, что сил больше нет. Она есть. Она живёт. Она ведёт их друг к другу. И однажды они встретятся. И больше никогда не расстанутся.