Give me your tears.

      Когда на следующий день Джереми ничего ему не сказал, Кевин насторожился. Он ожидал, что, может быть, этот разговор настигнет его позже, может быть, за завтраком или после него; перед обедом или в любое другое время дня. Но Нокс, такое чувство, словно и не знал о том, в каком положении Жан застал его вчерашней ночью. Он мило и приветливо улыбался ему, как будто понятия не имел, что его парень поймал его за дрочкой на их совместную фотку.       Но он не мог не знать, потому что Жан бы точно рассказал об этом дерьме. Просто потому что это было бы слишком оскорбительно для него. Однако, день шёл и шёл, а Джереми всё так же оставался приветливым, гостеприимным и улыбался ему почти нежнее обычного, — а Кевин всё ждал подвоха. Потому что, ну, не могло же быть так, чтобы Жан вдруг не сказал Джереми совсем ничего! У него было ровно ноль причин не делать этого и целый перечень причин, по которым ему бы стоило, одна из которых это явно задетая гордость. Просто Дэй знал — в разбитом понимании мира Жана он скорее посчитал бы это за объективизацию себя самого. В таком случае он бы ни за что не оставил это без внимания, и тем более не позволил бы Кевину просто рассаживать по их дому, совершенно нетронутым и всё так же обласканным гостеприимством Нокса.       Вся ситуация в целом его напрягала. То, в чём он уличён.. было чем-то настолько возмутительным и мерзким, что если бы Джереми действительно знал, то даже вся его доброта не спасла бы Кевина от того, чтоб первым рейсом лететь домой.       А он — нет.       Всё сидит в этом глупом, ещё не сильно обустроенном доме, ведь они, — Жан с Джереми, — совсем недавно переехали. Первый день он всё сидел и думал что-то вроде: "вот сейчас, вот-вот", — но каждый раз его обламывали.       Прошли день-два, и на третий Кевин решил, что надо поговорить об этом хотя бы с Жаном. Потому что именно он был тем, кто знал обо всей той херне, творившейся в голове Кевина. И именно он был тем, кто, теоретически, должен был рассказать обо всём Джереми.       Практически, видимо, всё было совсем не так, как в голове Кевина.       Он выловил Жана утром, в тот промежуток, когда Джереми ещё спал — он всегда спал дольше, чем они оба вообще были способны. Застал его за заваркой кофе. Точнее, это должно было быть кофе, но количество молока, взбитых сливок и сиропа превращало кофе в ебуче-сладкую бурду, которую Кевин бы не смог выпить, не блеванув при этом. Справедливости ради, Жан и не для Дэя это делал.       — Какого хрена, Жан? — Кевин сказал это с надеждой, что француз и сам всё поймёт. И, чёрт, по лёгкой ухмылке, что тронула уголки его губ, он осознал: Жан и вправду понял.       — Ты про кофе? — незаинтересованно отозвался он и постучал длинной стальной ложкой по стеклянным стенкам. — Да так, решил что будет неплохо разбавить свою жизнь чем-нибудь сладким.       — Я не... — Дэй замолк.       Жан достал ложку из кружки. И, положив ту себе на язык, приоткрыл рот, специально, сука, он специально, так, чтобы видно было и клыки и розовый влажный язык, который он немного вытащил, облизывая сталь. С пошлым звуком, Моро выкинул ту в раковину и облизнулся, нарочито медленно, позволив Кевину уловить движение, запомнить как выглядит этот острый кончик языка.       — Блять.       — Что-то случилось?       — Да. Ты мудак, Жан.       Это заставило Моро улыбнуться. Кевину ещё больше захотелось просто-напросто открыть то окно, что как раз было где-то за спиной парня его краша, и выйти куда-нибудь туда. Смерть внезапно показалась ему лучшим решением проблемы, но, как же его несчастье было велико — его жизнь для конкретных людей была слишком ценна, и таким образом подставить Нила и Жана он просто не имел права. Путёвка прямиком к Рико в ад вдруг показалась ему божьим чудом — спасением по сравнению с тем, какой стыд ему придётся пережить. Потому что, когда Моро начинал такие игры, это означало только одно: он опозорит его всеми возможными способами.       Просто потому что он может.       Потому что он обижен.       Потому что не только Кевин может притворяться великим и слепым.       У Жана были все причины вести себя так, и это загоняло Кевина в большее отчаяние.       Он понимал, что вряд ли у него получиться как либо убедить Жана перестать валять дурака и страдать хернёй. Потому что Моро обижался примерно так же, как и Рико, — молча, со злобой, что была словно накипь на душе, — вот только её лимонной кислотой не отмоешь. Тут всё сложнее, глубже: они ведь разговаривать не умеют, причём никто. И если Кевин обиды забывал легко — точнее, не держал их долго, — то Рико и Жан всегда были куда хуже него в этом плане.       Обречённо вздохнув, Кевин присоединился к выбору завтрака. Жан не собирался готовить на троих, да и его навыки, хоть и превосходили умения Джереми и Кевина, всё же не дотягивали до уровня мишленовских ресторанов, так что было решено просто заказать еду. Дэй настоял на том, чтобы разделить счёт, потому что, несмотря на то что он был в гостях, пользоваться добротой и гостеприимством Нокса ему совсем не хотелось.       Лжец             Ты уже пользуешься, Кевин       Облизывая пересохшие губы, Дэй слишком остро осознавал своё положение. Ничего необычного: он стоял за спиной Жана, который сидел за столом и переговаривался с ним, предлагая какие-то варианты. Одной рукой Дэй упирался в стол и из-за этого слегка прижимался к спине Жана. Как ни кстати собственные мысли заворачивали не в то русло, вплетая в его сознание... Интересные образы.       Например, как выглядел бы Жан, если бы Кевин прямо здесь прижал его к столу всем своим телом? Может, ему было немного — совсем капельку, честно, — интересно, какими на ощупь были волосы Моро сейчас. Если бы он взял их, потянул, вцепился в его губы, запутавшись пальцами в этих кудрях.       Тогда, раньше, Кевин точно помнил: у Жана волосы были шелковистые, мягкие. Сейчас они даже на вид кажутся грубыми. Может, возраст, может, отсутствие ухода; а может, кровь, что в них впиталась.       Так много разных вариантов. Так много — и каждый-каждый ему хочется проверить: он ведь жадный, привык получать всё, что хочет, и отказ ему совсем не знаком — никто никогда не смел отказывать ни ему, ни Рико, а каждая попытка неизменно заканчивалась согласием противоположной стороны.       Хотелось ужас как, но это же Жан. Рико обходился с ним как с собственностью, и, на самом деле, Кевин до сих пор не уверен, как он сам к нему относится. С Джереми всё легко до дурости: Джереми ему нравится и нутром, и оболочкой. А вот что Дэй может сказать о Жане как о человеке — ничего, он для него до сих пор дорогая статуэтка, — который мог бы ему понравиться?       Ничего.       Просто потому что такой человек, как Жан, не мог понравиться Кевину Дэю при обычных обстоятельствах. При нынешних тоже едва ли, но… стоило признать, что посмотреть определённо было на что. По натуре Моро был чертовски хорошо сложен, и, честно, Кевин поражался выдержке Джереми. Потому что лис знал, какого это — жить с Жаном: какой он невыносимый просто находясь рядом, и что вообще собой представляют отношения с ним? Каким образом их можно выстроить?       Особенно учитывая некоторые… аспекты.       — Кевин? — голос Жана дошёл до него как будто сквозь толщу воды, но таки дошёл. Вздрогнувший, Кевин мотнул головой, едва не врезавшись в лицо француза, и тут же понял, что его собственное лицо залилось лёгкой краской от такой близости.       — Что? — Главное, говори уверенно, выгляди уверенно, главное…       — Ты не ответил. — О, боже блядский. Он сейчас снова специально, да? Прижимается спиной к его груди. Кевин чувствует, как волосы на макушке Жана щекочут его шею; чувствует, как теплеет. — Мы вот это берём?       Ему надо было сделать вид. Что-то посмотреть, пробормотать в ответ, согласиться, кажется. Просто сейчас, в данный момент, главной его проблемой было заставить свой ебучий член не твердеть под тканью спортивных штанов, которые нихера бы не скрыли. А не думать о том, что они там будут есть. Серьёзно, как он вообще мог оказаться в такой ситуации? Оставшиеся дни, которые он тут проведёт, обещали быть не дружескими посиделками, а самым настоящим адом. Ведь, как выяснилось, Жан не собирался останавливаться.       Моро умел очень хорошо пользоваться своим телом. Это не то, что он любил делать, но он не был против использовать это для собственного развлечения, и тем более, если это касалось того, чтобы заставить Кевина, мать его, Дэя, зависнуть. Жан не признавал свою красоту лично для себя, и многочисленные-многочасовые разговоры с Джереми тоже не особо помогали, но он осознавал эту самую красоту для других.       Иной раз, выставляясь, чтобы поиздеваться над Кевином, он ловил на себе взгляд Нокса. Не голодный, а скорее оценивающий. Иногда он казался присваивающим, и всё внутри коротило: хотелось спрятаться, но было уже поздно.

***

      Закинув ногу на ногу, Жан лениво перебирал в руках страницы книги — что-то там из английской классики. Откуда такой ужас оказался в их доме, ему и думать не хотелось, а читать это — тем более. Серьёзно, тому, кто написал этот низкосортный роман, надо было бы вырвать руки, а тем, кто назвал это "классикой", не помешало бы ещё раз протереть глаза и прочистить мозги. Отвратно тут было всё — начиная с оформления, заканчивая сюжетом и стилем письма.       Джереми, сидевший рядом, смотрел какой-то боевик по телеку, но, конечно, его взгляд то и дело скользил по парню, который так и источал злобу на кусок бумаги в его руках. Решив, что надо бы прекращать эту рассаду негатива, он лёгким движением выхватил из рук Жана злосчастную книжку и получил самый что ни на есть убийственный взгляд в свою сторону.       — Не смотри на меня так, — ухмыльнулся Нокс, откладывая книгу подальше от Моро. Как же ему нравилось его бесить иногда — слишком уж хорошо на этом лице выглядело всё, начиная от смеха, заканчивая искренним гневом. — Хотя нет, можешь продолжать. Это выглядит горячо.       — Ты мудак, — процедил француз проигнорировав чужую попытку флирта. Он был похож на недовольного кота, который шипел и стучал по полу хвостом, точно взбешённый чем-то. — Верни.       — Ты на эту книгу смотришь так, как будто сжечь её хочешь, — протесты были довольно бесполезной вещью, наверняка только подливали масла в огонь. Но не ожидал же Джереми, что Жан прямо на него навалится!       Он посмотрел на него с помесью презрения и чего-то мутного, но Джереми смог обратить внимание только на то, как занятно выглядел свет от люстры. Было похоже на гало.       — Верни.       — Ты красивый, — Нокс сощурился, оказавшись под Жаном, который придавил его к дивану и потянувшись к длинному локону намотал его на себя. — Очень-очень.       Они смотрели друг на друга долго. Достаточно долго, чтобы бёдра у Джереми затекли, но он совсем не спешил спихивать с себя Жана — скорее наоборот, снова привыкал к его весу на себе. В конце концов, не очень уважительно по отношению к Кевину было бы трахаться, пока он у них в гостях, но это не значило, что внезапно хоть кто-то из них двоих стал монахом.       Нихрена.       — Кевин уже должен спать, — к чему-то начал Жан. Джереми тупым не был, хотя Моро очень сильно любил звать его так, и намёк уловил сразу.       — Я в курсе, но..       — Я хочу, чтобы ты выебал меня. — Джереми подавился скопившейся в глотке слюной и воздухом.       — С каких пор ты такой прямолинейный?       — Как это "с каких"? — Выпрямившись, плечом Жан упёрся в спинку дивана. — Это же ты мне говорил: "если чего-то хочешь — говори прямо".       — Вот теперь мудак ты.       — В этом доме хорошая шумоизоляция, — напомнил Жан. Блять. Предложение было невероятно горячим, на самом-то деле.       Не предложение. Жан.       Ладони Джереми легли на чужие бёдра, ощутили напряжённые мышцы под кожей. Боже, он помнит, как это — быть меж ними. Воспоминание о том, какой же горячей там была кожа, — само по себе напросилось, — заставив Нокса поёрзать. Он проигрывал и определённо не был против.       — Мы не будем заниматься сексом в гостиной, — твёрдо сказал Джереми, наконец спихивая Жана с себя.       — Мы больше не приглашаем Кевина, — пробормотал Жан. Слезать с нагретого места не хотелось, но справедливости ради, ему и не надо было, чтобы они были в гостиной.       — Да-да, конечно, — говорить о Кевине сейчас не лучшая идея, по крайней мере потому, что это только сделает всю ситуацию ещё хуже. Они не могут просто так взять и пригласить Кевина поучаствовать.       А идей-то сколько.       Растянувшись на кровати, Жан не потрудился сделать вообще ничего, скинув всю работу — "о нет, Джереми, достать презервативы и смазку — это же так сложно, ты же точно умрёшь" — на своего парня. Его дело тут — быть красивым. Серьёзно, этого было достаточно, чтобы Нокс сдался и делал всё, что этому самодовольному идиоту было нужно. Навалившись на Жана сверху, Джереми не торопился. Он давно выучил язык чужого тела, запомнил каждый шрам — почти, — избегал тех мест, которые трогать не стоило, и особенно любил помучить там, где было приятнее всего.       Жан не механизм — уж точно. Он человек, ещё какой: живой, из плоти и крови, дышит — сбито, рвано. Сложный до одури порой. Когда-то заслужить его доверие было самой тяжёлой задачей в их отношениях, но, заполучив его однажды, Джереми понял, как же много оно ему даёт.       Например, Жана, лежащего под ним в абсолютном спокойствии, потому что он вверяет ему то, что было искалечено чужими, грязными руками, уверенный в том, что калифорниец точно сделает лучше, не навредит никогда и ни за что. Да и правил не сказать что было много, всего две вещи, на которые стоял железный запрет: зубы и руки на глотке. Это было донельзя просто, только вот Жан же весь из себя такой мученик, и узнал это Джереми не потому что тот ему об этом сказал или как-то иначе дал понять, а потому что он заплакал, когда Нокс его укусил.       Ему до сих пор не нравилось вспоминать об этом.       Поэтому каждый божий раз он начинал с одного и того же: прижимался губами к шее, к тому месту, на котором остался тонкий белёсый шрам. И каждый раз слышал судорожный вдох. Было что-то спокойное в этой стабильности.       — Ну, удиви меня, — подал голос Джереми, выказывая заинтересованность. Жан редко когда говорил и просил, а если и делал что-то, значит, у него были какие-то идеи.       — Ничего особенного, — он потянулся, выгнувшись на встречу чужим губам. Задумчиво потупил в потолок взглядом и пожал плечами. — Хочу, чтобы ты связал меня.       — Наручники, или... в буквальном смысле? — уточнил Джереми.       — Наручники.       Пока Нокс копался в поисках нужной вещицы, Жан ненароком глянул в сторону двери. Закрыта, почти. Двери в их доме не скрипели, так что если кто-нибудь захотел бы заглянуть, то он спокойно мог это сделать и остаться незамеченным.       — Э-эй, — довольный, словно кот, Нокс устроился меж бёдер Жана. Склонившись, он губами прижался к чувствительным соскам, заставив парня под ним вздрогнуть. — Отвлекаешься.       — Не от чего пока отвлекаться, — качнув ногой, Моро слабо пихнул его, но быстро сменил настрой и покрепче обвил ноги вокруг Джереми, приподнявшись на локтях. Зевнул, изображая скуку.       Знал, как Нокс не любил, когда рядом с ним было скучно.       Они уже пользовались наручниками, но Жан всё ещё пытался понять, какое положение его устраивает больше. Сегодня сошлись на том, чтобы руки были закреплены сзади, но не пристёгнуты к изголовью.       Они не особо торопились. Джереми, видимо, в полной мере осознал, что у них в доме действительно прекрасная шумоизоляция, да и особой визгливостью Жан не отличался. А Кевин в это время всегда спит или, по крайней мере, из комнаты не выходит, предпочитая не отсвечивать. Почему, интересно? Джереми будет лжецом — ужасным лжецом, если скажет, что он не соскучился. Потому что, блять, Жан был хорош, когда представлял из себя человека, выглядящего так, словно способен свернуть любого и в узелок бантиком завернуть. Но ещё лучше было видеть, как он плавится медленно, словно под солнцем калифорнийским, а не просто под парнем своим, извиваясь и губы поджимая.       — Ты такой медленный, — судорожно выдохнув, прошептал Жан. Почему-то он всегда говорил донельзя тихо во время секса, но Нокс сумел научиться различать в смеси сбитых слов и акцента суть.       — А тебе что, уже так надо?       — Мне? — он было хотел продолжить, но Джереми заткнул его самым простым способом, прижав ладонь к лицу.       — Тихо-тихо, — он немного надавил так, чтобы фаланга большого пальца оказалась прямо на клыке Моро. Тот податливо раскрыл рот. — Я же знаю, как ты любишь, да?       Вместо ответа Жан укусил его. Он размяк под ним окончательно, позволив Джереми задавать темп — всегда позволял, потому что ему это нравится. Привычка думать во время секса настоебала ему конкретно, и в один момент Нокс предложил ему лучший вариант — просто не думать, и чтобы это он был тем, кто заправлял процессом. Тем, кто вертел Жаном так и эдак, как ему хотелось. И Жану это нравилось, ведь в голове ни в процессе, ни после — мысли ни одной. Только наслаждение и тупое чувство благодарности за то, что такой человек на свете вообще существует.       Ведь Джереми в действительности знал, как Жан любит. Что-то он узнал путём нехитрых взысканий и флирта, что-то более грубыми способами. А то, что Моро до трясучки любит растянутый процесс, узнал через жалобу о том, как быстро Джереми кончил. Это было пиздецки унизительно и горячо.       Подхватив Жана под бёдра, Нокс заставил его отпустить себя. Всё-таки раздеться в таком положении никто из них не мог, и пусть Джереми нравилось смотреть на то, как натягивается ткань боксеров, куда больше ему удовольствия принесёт видеть чужой член и то, как он твердеет. Он ласкал Жана, вроде как, целую бесконечность, профессионально используя его же желание "растянуть процесс" против него самого, потому что сколько бы выдержки в нём ни было, когда ты любим и осыпаем поцелуями, удержаться сложно. Джереми было легче. Хотя... чёрта с два смотреть и ощущать Жана под собой могло быть легко для его члена.       — Ну-ну, нетерпеливый, — нежно улыбнулся Джереми. Он перевернул Жана на живот, чему тот был несказанно рад. Заёрзав, он повернул голову так, чтобы взглянуть на Нокса.       — Ты собираешься меня трахать или как? — будь его воля, схватил бы этого тугого, во всех смыслах, Жан готов был поклясться, калифорнийца за волосы, да сожрал бы его язык. Но как "неудачно" — он чисто физически не мог.       Джереми положил ладонь ему на затылок и надавил, заставив задрожать всем телом, выгнуться — почти на показ себя выставить по одной лишь команде. Это, естественно, не была команда, но внезапно для них обоих он обнаружил, что Жану очень даже нравится, когда его давят — физически, словно в этом есть что-то успокаивающее: лишение любой возможности сопротивляться.       Иногда Жан думал, что это не очень адекватно, но к чёрту рефлексию.       Слюна густой струйкой, влажная и вязкая, скатилась по подбородку Моро.       Наконец-то что-то весёлое.       Это было издевательство — издевательство в чистом виде, хуже всего, что было до, и Кевин надеялся: худшее, что вообще могло случиться. Просто потому, что если бы случилось что-то, что можно было бы описать как "ещё хуже", он бы сошёл с ума. Чужой взгляд отпечатался на его коже клеймом — он жёгся, напоминал, преследовал. Прижав ладонь ко рту, Дэй пытался прийти в себя, успокоить разбушевавшиеся нервы хотя бы чуть-чуть, потому что не был уверен, что способен это выдержать. Кевин нашёл ванную на ощупь: во всём доме свет был выключен, а он тут, в одиночестве, дрожащий за закрытой дверью. То есть… как сказать, во всём.       В какой-то мере это была ложь, ведь в одной конкретной комнате свет горел. Приглушённый, не слишком яркий и не раздражающий зрение, но позволяющий видеть то, что происходит вокруг — а самое главное — между. Судорожно вдохнув, Кевин трясущимися руками вцепился в раковину и кое-как умудрился включить воду. Та оказалась холодной, но как раз холодная ему сейчас и была нужна, чтобы хоть каким-нибудь образом привести голову в порядок. Других путей прийти в себя у него сейчас не было — не после того, что отпечаталось в его голове, не после того, что он услышал, увидел, едва ли не прикоснулся.       Серьёзно, было бы очень странно дрочить у приоткрытой двери, пока твои лучшие друзья трахаются. И, может быть, — только может быть, — Кевин бы не сбежал, если бы Жан не посмотрел на него. Это был не случайный взгляд, направленный на дверь, это была не ошибка в порыве страсти, совсем-совсем нет. Он целенаправленно посмотрел туда, выискивая Кевина. и Кевину, он клянётся всем, что у него есть, никогда в жизни не было так стыдно.       «Что ты туда смотришь, выглядываешь кого-то?»       «А, да ладно тебе. Случайно»       «Знаешь, твоя привычка зависать во время секса меня до сих пор иногда напрягает»       «Расслабься, Джереми», — и он изогнулся под ним, как кошка, явно внимание отвлекая. Это последнее, что успел увидеть Кевин перед тем, как позорно сбежать. Ровно в тот момент, когда в комнате снова всё зашевелилось, наполнилось звуками.       Жан завёл его в эту ловушку, и он же позволил ему спокойно сбежать. Если его нынешнее состояние, конечно, можно описать как спокойное. Едва ли.       И ведь, чёрт, он делал всё, чтобы завести его, но в итоге каждый раз создавал ситуацию так, чтобы у Кевина был шанс скрыться. Потому что он знал: Кевин слишком трусливый, что будет убегать от собственных чувств, даже если ему прямо в лицо тыкают возможностью признаться. Просто потому, что он не может — ему страшно, и что-то там ещё, настолько незначительное, что никто из них не мог вспомнить, что это вообще было. Кадык Кевина дёрнулся, собственная слюна казалась ему вязкой и какой-то кисловатой на вкус. Внизу живота приятным теплом, вроде бы, разлилось возбуждение, но каким же диким отвращением оно было окроплено. Ведь отвращение — это именно то, что Жан бы испытывал к нему, а думать о Джереми в таком ключе он до сих пор не смел, не мог себе позволить такого.       Надо было сделать что-то, хоть что-нибудь, чтобы унять эту нужду. Возможно, всему виной то, как долго он мечтал о них; возможно, то, что его больше никто не привлекал, и теперь каждый божий раз это выливалось во что-то подобное. Нет, серьёзно, он пытался быть с другими: выбор был широк, учитывая, что смелости расстаться с Тэей ему всё-таки хватило. Было бы слишком несправедливо по отношению к ней всё ещё "встречаться", когда всё, о чём он может думать, — это два склеенных в поту и сперме тела, один из которых его лучший друг, а второй — неудавшийся любовник.       Дрочить в чужой ванной было дикостью, но что было ещё хуже — тут всё, абсолютно всё пахло как эти двое. Конечно, смысл в этом был, но понимание этого смысла ни капли не помогало Кевину привести мысли в порядок. Вообще никак.       Ладно.       Ладно.       Ничего не случится. Не случится же, верно? Не должно.       Дрожащими пальцами Дэй расстегнул ремень. Он уселся на край ванной и сначала попробовал просто посидеть. Может, может, может... Всё-таки просто пройдёт, а? Да когда у него бывало просто. Поморщившись, он смирился с тем, что пока не сделает что-нибудь, ничего не уйдёт и не исчезнет. Точнее, конечно же, всё бы прошло, но готов ли он это терпеть, когда есть более лёгкое решение? Кевин слишком долго был ограничен дисциплиной, чтобы, получив возможность свободы, соблюдать её.       Оттянув футболку, он зажал кусочек ткани меж зубов, и принялся разбираться с ширинкой. Стыдно признавать, но будучи окружённым этими запахами, его обычно очень скудно работающая фантазия сама по себе подкидывала ему такие картинки, которые в его голове были просто, ну, неспособны появиться раньше. Виной тому, наверное, было не только окружение, но и то, что он увидел ранее; то, что запомнил, то, что услышал.       Оказалось ли для него удивительным то, что именно Жан был тем, кто прогибался под Джереми? Блять, да. Он ожидал, что будет наоборот. Ему просто думалось, что гордость Жана итак была поёбана достаточно, чтобы он вообще был способен ложиться под кого-то. Джереми был либо действительно хорошим партнёром, либо у Жана явно какие-то проблемы с фетишами. Второе было бы вполне реально, учитывая то, что ему довелось пережить.       Прижав ладонь ко рту, Кевин жалобно заскулил. Он, затерявшийся в собственных мыслях, не успел понять, как близко был к самому краю — бёдра его дрожали слегка; как жарко и душно было в запертой комнате — или то ему просто казалось?       Эй, Кевин, а ты ведь запер дверь, да?       Тихо, тихо, тихо. Главное не шуметь, главное не... Джереми и Жан точно будут заняты друг другом, но ему всё равно не стоит... не стоило бы... блять, блять, блять!       Он едва не свалился с края ванной. На секунду ему подумалось, что собственные ноги не удержат, и рукою пришлось хвататься за ванную в жалкой попытке не упасть. С глухим звуком капли спермы ударились о кафельный пол. Всё, о чём мог думать Кевин — только то, как же ему было хорошо. Так было всегда. Всегда после он думал только о том, как было хорошо. Во всём теле был приятный гул. Просто немного… немного отдохнуть, и тогда, чуть-чуть попозже, он, само-собой, всё уберёт.       — А ты оказался прав, — весело пробормотал Джереми. — Он устроил такое шоу.       — Я же говорил, что закончить пораньше и посмотреть неплохая идея.

***

      Уезжать, на удивление, Кевину совсем не хотелось. Но выбора у него не было. У него в распоряжении была целая неделя, чтобы насладиться обществом двух людей, которых он чертовски хотел, и, улетая, он с какой-то печалью осознавал, что, вообще-то, дело было не только в сексе.       Хотелось чего-то другого.       Чего-то чисто человеческого, тёплого. Того, что люди зовут любовью, заботой и всеми прочими выражениями, от которых и его, и Рико косило в своё время. Потому что, ну как у них было? Им в жизни не было дано ни того, ни другого, а, воспитанные как собаки, они искали одобрения и любви у публики, для которой выступали цирковыми зверьками. Довольно жалкое сравнение, но, оглядываясь назад, Кевин понимал, что всё было именно так. В какой-то мере для него всё также и сейчас. Он всё ещё цирковая собачка, теперь уже на полных правах, ведь Нил, чёрт бы его побрал, додумался продать его жизнь Ичиро.       Дэй понимал причины, но всё ещё порой варил собственную голову в эгоистичных мыслях о том, что это было паршивое решение. Он никогда не принадлежал Морияма по-настоящему. Точнее... единственный из тех, кому он принадлежал, был мёртв.       Смотря на Джереми и Жана всю эту неделю он испытывал какую-то неописуемую тоску, понимая, что ему даже такие взаимоотношения ни с кем не светят. Да, они были колючими, — Жан в частности, — но в этом было что-то чистое, трепетное, любовное.       Если бы Кевину приходилось сравнивать, он бы сказал, что Моро похож на дикую розу, в то время как Джереми — проходимец, который бережно срезает с той шипы, чтобы забрать себе. Чтобы хранить в тепле и приручить. Разница была в том, что Жан не был цветком — он был человеком, причём очень даже живым и самым настоящим. Но именно это и была причина, по которой потуги Джера работали. Ведь дикая роза в домашних условиях просто сгнила бы и засохла, а человек… Человек приспосабливается. Кевин знал Жана, знал, что, скорее всего, он создал невероятное количество проблем и, что самое важное, Джереми всё это выдержал. Кевина пробивало неприятное осознание: ему бы очень сильно хотелось, чтобы и его он тоже выдержал.       Чтобы просто смочь переварить все эти проблемы, вынести их и протащить дальше за собой в светлую жизнь… но ему же не дано — он же Кевин Дэй, вечно второй. Раньше он гонялся с Рико за первое место, а теперь, внезапно, оказался проигрышным вариантом в отношениях, потому что выбрали не его. Что смешнее, так это то, что никто, кроме Кевина, здесь и не соревновался. Он сам себе всё это выдумал, сам загнал себя в ловушку, а теперь был вынужден сидеть в пустой квартире — он всё-таки таковой обзавёлся — уставившись в стену и думая о том, что он уже очень-очень сильно скучает по ощущению нужности. Потому что Жан и Джереми дополняли друг друга просто прекрасно, создавая своеобразный баланс.       Думая об этом, ему почему-то вспомнилась сталь раскалённая, из которой сразу меч выковывают. Джереми направлял любой негатив Жана почти также, стоило тому начать закипать, как как Нокс умудрялся "выковать" из его злобы совершенно новую эмоцию. Наблюдать за этим было интересно. Это завораживало, так сильно хотелось быть частью всего этого. Но здравый смысл ему подсказывал, что он разрушил бы всё. Даже если у него и получилось бы с Джереми хоть что-то, подобие, то когда в этом уравнении появляется Жан... Всё, конец, финита ля комедия! Они были несовместимы, и в какой-то мере Кевин был виноватым в этом, и исправлять было как-то поздновато уже.       Он мотал в руках ошейник, старая штука, привычка, привитая совсем не тем человеком, которым хотелось бы. Были идеи. Что-то старое, само по себе всплывающее в его голове, жалкие обрывки. И там остались только те, в которых он получал крупицы чужого внимания. Боже, это была отвратительная идея. Глупая идея.       Это было мерзко, оскорбительно и не правильно.       Но в голову ярко ударила мысль о том, что Жан был бы рад придушить его этой штукой. Так ярко, что комната перед его глазами закружилась, заставив его содрогнуться и поморщиться. Ну что это за... Он серьёзно собирается провести какой-то там "день влюблённых" в влажных фантазиях о человеке, у которого уже есть влюблённый? В фантазиях о них обоих?       Таков ты, Кевин Дэй?       К собственному сожалению, да. Всего лишь слабый человек.       "Никто никогда не узнает", — успокаивал он себя, но Жан уже знал. Серьёзно, насколько глупым надо быть, чтобы проебаться подобным образом?       Зажмурившись, Кевин с злобой выкинул старый, потрёпанный кожаный кусок в противоположный угол комнаты. Каким бы он себя ни считал, опуститься до подобного он позволить себе не мог. Не то чтобы он сам, но гордыня его, проросшая с корнями в саму натуру, не разрешала ему сидеть и проводить время таким образом.       Лучше уж напьётся. Всё будет лучше, чем это.