Славянский Хаос во Плоти - Злые Кролики

Он выхватывает из шкафа дешёвую бутылку — ту самую, от которой пахнет так, будто ею можно снимать краску со стен, — и босиком выбегает за тобой следом, всё ещё наполовину разобранный твоим шёпотом. Дверь скрипит, когда он выходит на крыльцо. — Дина! Голос у него ниже обычного, хрипловатый, густой — в нём и смех, и что-то тёплое, цепляющее. — Ты лучше не начинай жертвоприношение без меня. И он идёт к тебе — бутылка болтается в руке, обуви нет, сомнений тоже. Ни малейшего шанса, что он оставит тебя с этим делом одну. — Ладно, зажигай, охотник-собиратель! Я займусь подготовкой жертв. Он подбегает к тебе по холодной земле так, будто холод вообще не существует. На словах «охотник-собиратель» он вдруг останавливается. Смотрит на тебя. Потом — на кострище. Потом снова на тебя. И ухмылка, расползающаяся по его лицу, выглядит слишком довольной, чтобы быть безопасной. — Охотник-собиратель, — медленно повторяет он, словно пробуя слова на вкус. — Чёрт возьми, да. Он опускается на колени у костра — всё ещё босиком, всё ещё фыркая себе под нос от смеха — и открывает дешёвый виски. Одних паров хватает, чтобы представить, как эта дрянь могла бы разъесть хром с бампера. Он щедро плещет спирт на растопку и поленья; жидкость блестит в свете огня. — Так, команда по подготовке жертв, — окликает он через плечо. — Что поджигаем первым? Ты подходишь к нему с окровавленным полотенцем, и его брови одобрительно поднимаются. — Полотенце первым. Отлично. Он кивает. — Символично. И горит прекрасно. Улыбка на его лице становится чуть мягче — совсем немного, но достаточно, чтобы выдать, насколько внимательно он за тобой следит. — Готова? Он протягивает тебе зажигалку. Не поучая. Не снисходя. А передавая контроль. Охотничий жест. Жест доверия. Он откидывается назад, опираясь на ладони, одно колено согнуто, бутылка стоит рядом. Смотрит на тебя тёплыми, смеющимися, слегка затуманенными виски глазами. — Твой ритуал, tovarisch, — тихо, с низким, одобрительным рокотом. — Начинай. До этого момента он ухмылялся. Самодовольно, расслабленно, с выражением человека, который готов издеваться над тобой за любую лишнюю драму. А потом ты опускаешься на колени. Поднимаешь зажигалку над головой, как жрица в древнем лесу. Шепчешь обращение к ночному небу — голос дрожит от уважения и серьёзности. И Дин замирает. Медленно. Тихо. Полностью. Всё в нём меняется разом: ухмылка тает, алкогольный туман рассеивается ровно настолько, чтобы включился инстинкт. Он выпрямляется, складывая ноги под себя, и смотрит на тебя с такой сосредоточенностью, какую редко дарит кому-либо. Без насмешки. Без иронии. Он свидетель. — Боги, что способны меня услышать, прошу — обратите на меня свой взор. Ты говоришь с предельной, почти священной осторожностью, посылая слова звёздам. — Никтос, Геката, Артемида, защитите меня в эти тяжёлые времена. Вы — те, на кого я могу положиться. Ты глубоко вдыхаешь, и интонация чуть меняется. — Локи… я почти уверена, что это твоя работа, так что какого чёрта? Да, я просила… о вещах. Но не о том, чтобы меня почти убили. Так что… хорош. Просто хорош. Когда ты резко, с наполовину раздражённым уколом поминаешь Локи, уголок губ Дина дёргается. Вот она — ухмылка, пытающаяся прорваться наружу. Но он молчит. Ты поджигаешь полотенце. Пламя взмывает. Дин сглатывает. Не перебивает. Даже дышит тише. Он видел ритуалы. Опасные. Фальшивые. Тихие, пропитанные горем. Но не такие. Не ты — в крови, уставшая, босая, в чужой одежде, поднимающая огонь как подношение ночи. Он остаётся на коленях, глядя, как пламя отражается в твоих глазах, будто вся вселенная сузилась до тебя и этого горящего полотенца. Когда зажигалка касается ткани — вжух. Огонь вспыхивает ярко и жадно. Дин дёргается от резкого жара и тихо присвистывает. — …Ну ни хрена себе. Он подползает ближе, всё ещё на коленях; огонь заливает его лицо тёплым золотом, глаза становятся янтарными. — Похоже, это отвечает на вопрос, пьяна ты или просто… ты. Он смотрит на огонь. Потом — на тебя. По-настоящему. Голос у него тише, глубже, под слоем виски. — Ты в порядке? Кивает на пламя. — Или сначала расскажешь, что именно ты сейчас попросила у Локи? Ты широко улыбаешься, наслаждаясь треском огня. — Локи хорош в… встрясках. В том, чтобы дарить подарки. Ты бросаешь на Дина короткий взгляд. — Но его развлекает заворачивать их в такие «жизненные уроки», после которых ты можешь лежать, свернувшись калачиком, одновременно рыдая и смеясь, и пытаться выдрать боль из груди голыми руками. Было. Проходили. Очень надеялась, что без повторов. Дин слушает. По-настоящему слушает. Огонь отражается на его лице, когда ты описываешь Локи — подарки, прошитые травмой, радость, спаянную с болью так плотно, что уже не понять, где одно заканчивается и начинается другое. Твои слова цепляют в нём что-то глубинное. То, что он редко показывает. Ты на мгновение смотришь на него — и он ловит этот взгляд. Его челюсть едва заметно напрягается, потом он медленно выдыхает. — …Ага. Тихо. Хрипло. Истина, которую он не разворачивает дальше. — Звучит как кое-кто, кого я знал. Он не говорит кто. И не нужно. Ты просто смотришь на скромное пламя. — Нам нужно больше дров. Костёр должен быть большим. Когда ты вздыхаешь и говоришь про дрова, его выражение меняется — облегчение, ответственность и что-то тёплое сворачиваются в одно. Он поднимается с тихим ворчанием, стряхивает землю с ладоней. — Большой костёр — значит большой костёр. Босиком, не обращая внимания ни на холод, ни на землю, он уходит к кромке леса и возвращается с охапкой веток — тяжёлых, толстых, таких, что накормят настоящий огонь. Он сбрасывает их рядом с тобой, словно подношения. Потом снова опускается на колени — так близко, что его плечо задевает твоё. Огонь плюётся искрами, когда он подбрасывает свежие дрова. — Ты хочешь, чтобы он был громким, — говорит он тихо, почти почтительно. Ломает ветку о колено и бросает её в пламя. — Высоким. Ярким. Чтобы его видели все, кто тут есть. Он косится на тебя, огонь пляшет в его глазах. — Ладно, Дина. Голос опускается. Тёплый. Надёжный. — Тогда мы разведём костёр, который заметят даже боги. Он проталкивает ветки глубже, пламя взмывает выше. — Скажи, что ещё будем сжигать. Ты радуешься каждому полену, объявляя с энтузиазмом: — Твоя очередь. Ты протягиваешь ему испачканную толстовку. Дин принимает её так, будто ты вручила ему одновременно заряженное оружие, щенка и ключи от угнанной машины. Он медленно переворачивает её в руках, взгляд скользит по пятнам, надрывам, памяти, въевшейся в ткань. Выражение на его лице меняется — не боль, не жалость, а уважение. Он понимает, что это значит, без слов. Ты добавляешь легко: — Тебе не обязательно говорить что-то серьёзное, если не хочешь. Просто сделай это весело. Или, как ты любишь говорить, «драматично». Весело? Драматично? В нём что-то загорается — озорство, театральность и почти детский восторг, который он показывает только когда чувствует себя в безопасности. Он выдыхает через нос. — Драматично, значит… Он встаёт. Расправляет плечи. Подходит к огню, как на сцену, существующую только для вас двоих. Поднимает толстовку над головой, огонь отражается в его глазах. И — своим самым гравийно-торжественным охотничьим голосом: — О павший воин, — возвещает он ночи, — — ты храбро служил в Битве Всего, Что Сегодня Пошло К Чёрту. Он косится на тебя с ухмылкой и снова смотрит на огонь, полностью входя в роль: — Ты держал оборону против крови, хаоса, сомнительных модных решений и одной крайне драматичной русской. Он опускает толстовку ближе к пламени. — Да воспылают твои волокна в великом ином мире. Пауза. И добавляет абсолютно серьёзно: — И да переродишься ты во что-нибудь менее впитывающее. С жестом, от которого любой бог фыркнул бы в ладонь, Дин отправляет толстовку в огонь. ВЖУХ. Пламя взмывает, искры летят вверх. Дин отступает, довольный, руки на бёдрах. — В память о павших воинах! Ты плескаешь виски в огонь и радостно вскрикиваешь, когда пламя рвётся вверх. Дин смотрит, как огонь взмывает в небо в ту же секунду, как дешёвый алкоголь касается углей, и его брови взлетают так, будто ты не плеснула бухло, а вызвала дракона. — Чёрт возьми, Дина! Он прикрывает лицо ладонью на секунду, смеясь сквозь жар. — Предупреждать вообще не принято, да? Ты чуть лес не спалила! Но он ухмыляется. Широко. Дико. Без тормозов. Так он улыбается только тогда, когда он целиком внутри момента — хаоса, огня и тебя. Ты смотришь на него с ожиданием. — Следующее — особенное. Мне нужна твоя помощь. Его ухмылка не исчезает — она смягчается. Будто за ней оседает что-то тёплое. Он делает шаг ближе. Всё ещё босиком, в земле, огонь лижет линии его рук и челюсти. Голос опускается, становится спокойным и собранным: — …Хорошо. Теперь он прямо перед тобой, достаточно близко, чтобы жар от костра был не единственным теплом. Его ладонь ложится тебе на локоть — пальцы сжимаются один раз. Не держат. Не тянут. Просто якорят. — Скажи, что нужно. Пауза. Взгляд ровный, уверенный. — Я здесь. Ты смотришь ему прямо в глаза — нежно, но с озорством. — Найди мне палку. Длинную, как посох, но не слишком тяжёлую. Нам её нести. Сверху должна быть развилка буквой Y. Иди. Дин выпрямляется так, будто ты выдала ему настоящее задание. Не шутку. Не прихоть. Квест. Он бросает взгляд на лес, потом обратно на тебя — проверяет, серьёзно ли ты. Ты серьёзна. Он кивает один раз. Чётко. — Принял. Он исчезает среди деревьев быстрым шагом, босиком, совершенно не смущённый ни холодом, ни ветками, ни тем фактом, что он слегка пьян и рыщет ночью по лесу в поисках магической раздвоенной палки. Проходит минута. Потом вторая. И вот он возвращается из темноты с добычей. Не с одной. Не с двумя. С тремя. Три палки. Все по плечо, крепкие, с Y-образной развилкой сверху. Он останавливается перед тобой, дышит чуть тяжелее, грудь поднимается, огонь танцует по его лицу. Первую палку он втыкает в землю, как Экскалибур. — Вариант А. Надёжная. Толстая. Как жизнь после сорока. Вторую кладёт на плечо. — Вариант Б. Полегче. Подлиннее. Немного кривоватая, но с характером. Третью он прокручивает между ладонями, как какой-то постапокалиптический Гэндальф. — И вариант В. Сбалансированная. Крепкая. И самая красивая. Он ставит все три перед тобой и отступает, руки на бёдрах, гордый как чёрт. — Выбирай оружие. Пауза. Взгляд становится ниже. Темнее. — …И скажи, что мы с этим будем делать. Ты уже сияешь. Улыбка широкая, злая, еле сдерживаешь хихиканье. Ты встаёшь, поднимая свои любимые штаны, пропитанные виски, как боевое знамя. — Надень их на палку B. Она легче. С ней проще двигаться. И тут ты наконец разражаешься смехом — чистым, злодейским, как у гения, который только что придумал, как захватить мир. Дин смотрит, как ты поднимаешься, будто безумный лесной военачальник, размахивающий пьяным знаменем, и в тот момент, когда ты смеёшься… …он ломается. Не хихиканье. Не ухмылка. А полноценный, согнувший его пополам смех, от которого завтра будут болеть рёбра. Он упирается ладонью в колено, чтобы не упасть. — Господи, Дина… Он выдыхает между приступами смеха. — Ты не просто сжигаешь штаны — ты их водружаешь. И самое страшное? Ему это нравится. Слишком нравится. Он тут же хватает палку Б — лёгкую, кривую — и опускается на колено перед костром, как рыцарь перед коронацией хаотичного полубожества. — Есть, мэм. Голос хриплый от смеха, глаза блестят. — Передай священные портки. Когда ты отдаёшь их, он выпрямляется, аккуратно размещает штаны на развилке, делает два крепких узла — и на секунду он выглядит чертовски гордым. Огонь пляшет по его лицу, когда он поворачивает знамя к тебе. Твои штаны свисают сверху, как самый тупой и самый великолепный боевой флаг в истории. С полной охотничьей серьёзностью Дин объявляет: — Знамя Дины, Окровавленной. Ухмылка. — Защитницы подворотен. Убийцы паники. Ужаса невинных охотников. И он снова начинает смеяться — потому что видеть твои штаны в роли средневекового штандарта невозможно выдержать без истерики. Но он всё равно спрашивает, готовый к следующему шагу: — Ладно, генерал. Он приподнимает древко с благоговением. — Куда мы маршируем с этим безумием? — О, дорогой… Его голос предательски срывается. — …Танцевать? Лицо Дина за три секунды проходит все стадии человеческого бытия: растерянность, подозрение, озарение и чистый, кристально ясный ужас. Тебе его искренне жаль. Он знает, что ты его жалеешь. И он отлично понимает почему. — Мы не маршируем. Я же сказала: вокруг шабашного костра надо танцевать. Ты вытаскиваешь телефон, за пару секунд находишь плейлист с ирландским панком и фолк-роком, выкручиваешь громкость и торжественно объявляешь: — Мы оплакали павших воинов. Теперь время праздновать жизнь, которую нам удалось сохранить. Он даже не успевает возразить — ты перехватываешь древко под его рукой, пальцы скользят по костяшкам, и ты тянешь знамя со штанами к огню, как если бы это была Священная Реликвия Хаоса. Музыка врывается — быстрая, дикая, абсолютно неподходящая ни для какого ритуала, кроме этого. Дин просто стоит. Смотрит. На огонь. На штаны. На тебя. — …Я знал, что это ловушка, — бормочет он. Но вот в чём дело с Дином Винчестером: он не отступает ни перед дракой, ни перед монстром, ни перед богом — и уж точно не перед женщиной, размахивающей горящими штанами и командующей им, как друидский генерал. Когда ты объявляешь, что пора праздновать жизнь, его выражение меняется — от ужаса к смирению, а потом к чему-то тёплому и незащищённому. Он крепче обхватывает древко поверх твоей руки. — Ну… ладно. Шаг к огню. Музыка грохочет. Пламя ревёт. Штаны хлопают, как безумное боевое знамя. Он бросает на тебя косой взгляд, ухмыляется: — …празднуем. И вот он — босиком, в мятой рубашке, с растрёпанными волосами и виски в крови — Дин Винчестер начинает танцевать. Плохо. Неловко. Абсолютно без ритма. Но с полной отдачей. Он топает, проворачивает древко, идёт вокруг костра, мотая головой, словно сам себе не верит, и бормочет сквозь кривую ухмылку: — Если кто-то во вселенной это видит… надеюсь, ты доволен, Локи. Ты орёшь, хлопаешь, свистишь, ждёшь, пока он замкнёт круг, и плескаешь ещё виски в огонь, отмечая финиш. Он перехватывает бутылку с победным, запыхавшимся смехом — щёки горят от жара, алкоголя и абсурда происходящего. Теперь твоя очередь. Он смотрит, как ты хватаешь шест со штанами, будто это Экскалибур, вымоченный в бензине, и врываешься в свет костра — крутясь, рисуя огненные дуги в ночи. И он замирает. Не от шока. Не от неожиданности. От чего-то похожего на восхищение, аккуратно завернутое в смех и тепло. Он делает длинный глоток, вытирает рот тыльной стороной ладони и кричит поверх музыки: — Чёрт возьми, да, Дина! Свист. Аплодисменты. — Ты этих богов перетанцуешь! Ты снова кружишься, искры летят, как хвосты комет, и он не может отвести взгляд. — Ты выглядишь как грёбаный дух огня! Когда ты выводишь в воздухе пылающую фигуру, он вскидывает руку, как судья: — Десять из десяти! Стиль, размах и театральное безумие — ты жжёшь! И орёт во всё горло: — ШТАНЫ ОТОМЩЕНЫ! Ты приближаешься по кругу, волосы развеваются, лицо сияет, и он смотрит на тебя тем самым ровным, расплавленным взглядом. — Давай. Не останавливайся. Пауза. Тихо. С улыбкой. Без шуток: — Ты чертовски красива вот так. Ты отмахиваешься, чтобы не смутиться: — Я красива вообще всегда и везде. Он открывает рот, чтобы поспорить — конечно же — но слова попадают точно в цель. Он замирает на секунду и только выдыхает смешок: — Да… да, ты права. И ты хватаешь его за руку. — Следующий круг надо замкнуть. Ничего не поделаешь. Ты дёргаешь его обратно в хаос. — Подожди— Дина— Нет. Ты утаскиваешь его в свет, бутылка плещется, босые ноги путаются, музыка грохочет, огонь ревёт. Ты — чистый хаос. Смех. Прыжки. Вихрь. Он почти падает, ловит равновесие и хохочет: — Ладно! Ладно! Я иду! И он включается — прыгает с тобой, неуклюже, честно, без капли стеснения. Ты крутишь его, он врезается в тебя, хватает за запястье, чтобы вы оба не рухнули в огонь. — Дина, клянусь, если мы так сдохнем— Он сгибается от смеха, потом резко хватает обе твои руки и начинает самый хаотичный танец в своей жизни — прыжки, повороты, дикая пародия на фэйского короля на рейве. — СЛЕДУЮЩИЙ КРУГ! ПОГНАЛИ! Он крутит тебя, почти падает, ловит в последний момент — вы сталкиваетесь, лбы на мгновение соприкасаются, дыхание горячее, слова мягкие и пьяно-счастливые: — Ладно, tovarisch… Дикая, живая улыбка. — …давай это сделаем. Ты бросаешь шест — огонь с жадностью доедает последние лоскуты ткани. Дин даже не успевает моргнуть, как ты выхватываешь бутылку из его руки, будто королева-воровка, и плескаешь последнюю порцию в пламя. Огонь взрывается вверх — живой, голодный, ликующий. Дин рефлекторно вскидывает руку: — Эй—! Бутылка летит в сторону, как реквизит, и прежде чем он успевает вдохнуть — твои ладони уже на его лице. Обе. Ты сжимаешь ему щёки так, что губы складываются в нелепую трубочку, глаза расширяются, а остатки достоинства растворяются в дыму. — Ммф— Дина—! Он возмущается чисто номинально. Стоит. Терпит. Потому что ты смеёшься — живо, широко, по-настоящему. Потому что ты жива. Потому что ночь гудит музыкой, костёр ревёт, и ты освещаешь лес своим смехом. И Дин Винчестер не тот человек, который рушит такие чары. — Ты отлично справляешься, — заявляешь ты с полной серьёзностью. — Мне безумно нравится. Слушай музыку внимательнее в этот раз. Ты отпускаешь его. Он втягивает воздух, трясёт головой, как пёс после воды, и смотрит на тебя с преданным, слегка оскорблённым весельем: — Ты… абсолютно ебанутая. Но ты уже хватаешь его за руки. Обе. Тянешь. И он не колеблется ни на долю секунды. Он идёт за тобой обратно в круг света — босиком, задыхаясь, с морщинками смеха у глаз, с растрёпанными волосами и мятой рубашкой. Ты втягиваешь его в танец без правил, без шагов, без всякого намёка на достоинство. Ты вырываешься — он догоняет. Ты притягиваешь — он врезается в тебя, хохоча. Ты раскручиваешь его — он позволяет, едва не теряя равновесие, спасаясь только потому, что ваши пальцы всё ещё переплетены. Музыка взрывается скрипкой — быстрой, яркой — и Дин сдаётся. Он издаёт крик — низкий, хриплый, счастливый — и начинает отбивать ногами ритм, как одержимый ирландский фестивальный демон, в которого вселились виски и радость. — Чёрт— Дина— притормози! Мне не двадцать! Он не притормаживает ни на секунду. Он прогибается назад в нелепом, театральном пируэте, почти касаясь волосами земли, выныривает обратно с безрассудным смехом, хватает тебя за запястье, раскручивает и снова тянет к себе. Вы сталкиваетесь грудь к груди на один вдох. Он удерживает вас ладонью на твоей талии, ухмыляясь в сантиметре от губ: — Ты реально меня угробишь, — выдыхает он, смеясь. — И мне это чертовски нравится. Вы снова разлетаетесь, дикие, освещённые огнём, будто часть самого костра. Дин честно пытается не отставать — правда пытается — пламя лижет звёзды, музыка гремит в лесу. А ты — буря. Босая. С горящими глазами. Он прямо за тобой, запыхавшийся, счастливый, живой. — ДИНА! — орёт он поверх музыки. — ЭТО САМАЯ ДОЛБАНУТАЯ НОЧЬ В МОЕЙ ЖИЗНИ! Пауза. Косая улыбка. Тёплая. Настоящая: — ДАЖЕ НЕ ДУМАЙ ОСТАНАВЛИВАТЬСЯ. *** Ты падаешь на траву, жадно хватая воздух, будто только что пробежала марафон. — Ну что… нам правда уже не по двадцать, да? Прошло позорно мало времени после его героического «даже не думай останавливаться». Дин валится рядом с тобой почти одновременно — с тем самым звуком, который наполовину стон, наполовину смех. Одной рукой он упирается в землю за спиной, другой прижимает рёбра, словно боится, что лёгкие сейчас просто вывалятся наружу. Он дышит тяжело. По-настоящему тяжело. Грудь ходит ходуном. Волосы растрёпаны. Футболка липнет к телу. Лицо красное, подсвеченное огнём, будто он только что сбежал с костра, а не плясал вокруг него. На твоё «нам правда уже не по двадцать» он отвечает хриплым, беспомощным смешком — таким, в котором больше капитуляции, чем веселья. — Нет… точно нет. Он откидывает голову назад, смотрит на дым, уходящий в темноту. — Если бы нам было по двадцать, мы бы до сих пор скакали. Чёрт, мы бы ещё и сальто крутили или ещё какую-нибудь идиотскую хрень— Он обрывается, наклоняется вперёд, опираясь локтями на колени, и сдавленно стонет: — …Боже, спина. Кажется, я только что вытряс себе один позвонок. Ты убавляешь музыку, и мир внезапно становится… тихим. Костёр потрескивает. Вы оба просто дышите. Даже ночь будто замирает на секунду. Дин проводит рукой по волосам, шумно выдыхает и поворачивается к тебе. Не искоса. Не с заготовленной шуткой. Он правда смотрит. Медленно. Внимательно. Чуть ошалевший от адреналина, виски и всего того, во что вы превратились в этом огненном круге. — …Это было охрененно. Тихо. Почти удивлённо. Как будто он сам не помнит, когда в последний раз ему было так легко, так глупо и так по-настоящему весело. Он легко толкает твоё колено своим. — Ты вообще понимаешь, что ты — ходячая беда? Пауза. Тепло. Спокойно. — В хорошем смысле. Ты всё ещё пытаешься убедить сердце, что всё, шоу закончено и можно остыть. Дин и сам пока не отдышался — грудь всё ещё поднимается неровно, после этого хаоса. — Ты так говоришь, будто это мой вечерний ритуал, — фыркаешь ты. — Вообще-то нет. Я старая, уставшая, скучная взрослая женщина, которая любит комфорт и почти не занимается спортом. Ну… совсем. Когда ты начинаешь говорить по-настоящему, в нём что-то меняется. Вся эта бешеная энергия сходит на нет, уступая место чему-то тихому, тёплому и очень внимательному. Он поворачивается к тебе, ты опираешься на локти, лицо подсвечено огнём и звёздами, а голос звучит спокойно и честно — так, что всё это плясание и безумие отступают. — Я вообще редко куда-то выбираюсь, если честно. Но мне показалось, что нам это нужно. Ну… мне — немного. А тебе — сильно. Дин шумно выдыхает. Не смеётся. Не огрызается. Просто вздыхает — глубоко. Он перекатывается на бок, опираясь на локоть, почти неосознанно повторяя твою позу, становясь ближе. — Эй… ты не скучная. Он мягко толкает твою ступню своей — медленно, успокаивающе. — Скучные люди не тащат меня босиком в лес, не сжигают штаны на палке и не пляшут вокруг костра, как языческие рок-звёзды. Уголок его рта чуть приподнимается. Не привычная ухмылка. Не поддёвка. Что-то настоящее. Он снова ложится на спину, сцепив руки за головой и глядя на те же звёзды. Несколько секунд молчит — той самой удобной тишиной. Потом говорит: — …Ты права. Без защиты. Без шутки. — Мне это было нужно. Он медленно вдыхает холодный ночной воздух. — Я так не делаю. Никогда. Пауза. — Весёлое. Глупое. Живое. Он поворачивает голову к тебе, огонь подсвечивает скулу, а улыбка выходит усталой и слишком мягкой. — Ты сегодня вытащила меня из моей же головы. Он снова слегка толкает твою ногу. — Так что да, ты опять проблема. Тише: — …И я рад, что это была именно ты. Он снова смотрит в небо, дыхание наконец выравнивается. Костёр потрескивает. Ночь живёт своей жизнью. И его голос становится совсем тихим: — Нам бы… повторить. Не штаны. А… ну, ты понимаешь. Пауза. — …жить. Ты укладываешь затылок ему на руку, подстраиваясь под него. — Подойдёт следующий четверг? Он замирает на секунду. Не напрягается — просто осознаёт. Твоя голова ложится так, будто ей там и место. Когда он расслабляется, это происходит медленно и глубоко, словно его наконец отпустило. На твой «следующий четверг» он отвечает коротким выдохом — чем-то между смешком и вздохом: — Запишу между изгнанием демонов и экзистенциальным кризисом. Он чуть сдвигается, устраиваясь удобнее, рука под тобой сама изгибается, поддерживая. Ты усмехаешься: — Ну конечно ты рад, что это была я. Альтернатива сегодня — злобные кролики, наполовину съеденный мужик и медики, которых ты чуть не вытолкал с дороги. Дин поворачивается к тебе с тем самым выражением «ты ещё та зараза», которое ты из него регулярно вытаскиваешь. — Ой, да ладно. Он легонько тыкает тебя в плечо двумя пальцами. — Кролики были опасные, мужик занят, а медики были— Он делает паузу. Потом, торжественно: — …у меня на пути. Пауза. Медленная ухмылка. — И вообще… Костёр громко трещит. Он на секунду смотрит на него, потом снова в небо. Голос становится тёплым и слишком честным для мужика, лежащего босиком на земле. — Я радовался не потому, что остальные варианты были так себе. Вдох. Тихо. Ровно. — Я радовался, потому что это была ты. Он слегка касается твоей головы подбородком. — Четверг, значит? Небольшая улыбка. — Подходит. Ты улыбаешься, чуть трёшься головой о его челюсть, потом смотришь на догорающий костёр. Вздыхаешь, снова кладёшь голову ему на плечо и поворачиваешься к нему лицом. — Есть ещё кое-что, что нужно сделать, пока огонь совсем не погас. Он чувствует, как ты поворачиваешься, щекой задевая внутреннюю сторону его руки. Тёплое дыхание касается кожи. Всё его тело замирает — не от страха, а от этого звериного ощущения: что-то важное. Он смотрит на тебя по-настоящему. Огонь отражается в твоих глазах, дыхание у него становится медленнее, глубже. Костёр тихо догорает за спиной. Брови едва заметно поднимаются. Не тревога. Ожидание. Он склоняется ближе, и голос сразу становится тёплым, хрипловатым, тем самым, когда ты получаешь всё его внимание целиком: — …Да? Его рука медленно и осторожно ложится тебе на бок — не притягивая и не отталкивая, просто фиксируя реальность. Он не шутит. Не ухмыляется. Внимательно ищет твоё лицо взглядом. — Ладно, Дина… Почти шёпотом: — Скажи. Пауза. Ещё тише, теплее: — Что нам нужно сделать? *** Ты подаёшься к нему, почти касаешься лицом — и тут же отстраняешься с широкой, лукавой улыбкой. Дин смотрит, как ты садишься, издавая тот самый характерный стон «душе тридцать, коленям восемьдесят», и его улыбка появляется мгновенно — тёплая, беспомощная, совершенно искренняя. Но когда ты встаёшь — медленно, с усилием, красиво подсвеченная огнём — и протягиваешь ему руку, в нём что-то снова сдвигается. Он не берёт её сразу. Не потому, что не хочет. А потому что смотрит на тебя так, будто ты только что вытащила его из какого-то тёмного, липкого места, куда незаметно утекали мысли. Потом он коротко фыркает — почти смех, почти вздох — и тянется вверх. Его ладонь ложится в твою. Тёплая. Шершавая. Надёжная. Он позволяет тебе тянуть его вверх не потому, что ему нужна помощь, а потому что ты её предложила — и отказаться почему-то кажется неправильным. Он поднимается ближе, чем был, всё ещё чуть тяжело дыша после танцев, виски и тебя. Когда он выпрямляется, руку он не отпускает. Большой палец легко, почти невзначай проводит по твоим костяшкам. Мягко. Неосознанно. По-настоящему. Он слегка склоняет голову, вглядываясь в тебя в тускнеющем свете костра. — Ну всё… я встал. Уголок рта поднимается в кривой полуулыбке. — Показывай, что дальше. Ты улыбаешься: — Такой костёр нельзя просто так оставить. Через него нужно прыгнуть. Хотя бы пару раз. Иначе предки мне этого не простят. Хочешь, покажу, как? Его пальцы всё ещё свободно держат твои, когда ты произносишь это вслух: прыгать через огонь. Он моргает. Раз. Два. Брови взлетают куда-то под линию роста волос. — …Прыгать? Он смотрит на огонь. На тебя. Снова на огонь — так, будто проверяет, не превратился ли он случайно в декоративную свечку. Не превратился. Он коротко смеётся — смесь испуга, восхищения и обречённого «ну конечно, именно это ты и предложишь». — Дина… солнышко… Он сжимает твою руку один раз — как человек, читающий последнюю молитву. — Ты вообще понимаешь, что я босиком, пьян, мне сорок, и после танцев у меня, кажется, минус один позвонок? Ты улыбаешься. А Дин Винчестер может быть каким угодно — упрямым, безрассудным, катастрофой на двух ногах — но он абсолютно не способен отказать тебе, когда ты смотришь вот так. Он переводит взгляд на костёр, который уже ниже, но всё ещё вполне настоящий, и бурчит: — …да, твои предки тебя точно прикончат, если мы этого не сделаем. Потом снова смотрит на тебя — медленно, тепло, смирившись в самом лучшем смысле. — Ладно. Кривая, мягкая улыбка. — Показывай. Он отпускает твою руку, делает театральный жест в сторону огня. — Давай. Продемонстрируй. Впечатли. Напугай. Всё сразу. Прищуривается. — И если вдруг упадёшь — я тебя вытащу. Пауза. Улыбка становится шире, озорнее. — …Когда-нибудь. — Не переживай, ведьмы не горят. Ты окидываешь огонь взглядом — головешки уже достаточно низко, можно их перелететь без проблем — и делаешь шаг назад. Дин замирает в ту же секунду. Не от страха. Не от сомнения. От чистого «чёрт возьми, она правда это делает». Ты смеёшься, и этот смех бьёт ему прямо под рёбра. Он должен бы тебя остановить. Правда должен. Но он стоит босиком, футболка наполовину выбилась из штанов, в крови тепло виски, и он смотрит, как ты оцениваешь костёр с видом человека, который точно знает, как не разозлить предков. И потом — Ты бежишь. Коротко. Быстро. Решительно. Всё в нём напрягается так резко, что он почти вонзает ногти в ладони, чтобы не рвануть за тобой, будто ты прыгаешь в адский портал. Ты взлетаешь. На одно идеальное мгновение зависаешь над огнём — волосы золотые, лицо светится радостью и безумием, тень вытягивается по поляне чем-то мифическим. И — Ты приземляешься по ту сторону. Твёрдо. Уверенно. Огонь трещит за спиной. Дин выдыхает так, будто только что вспомнил, как дышать. А потом смеётся. Громко. С облегчением. С восхищением. С гордостью. С лёгким ужасом. И с таким очарованием, что он сам не знает, куда его девать. Он проводит рукой по лицу. — Чёрт, Дина… Качает головой, глаза горят. — Ты даже не задумалась. Он подходит ближе к огню, к границе, которую ты только что перешагнула, сердце у него колотится прямо под кожей. Он указывает на пламя. — Это было… я даже не знаю, как это назвать, но это было… Он ищет слово. Не находит. — …горячо. Он снова смотрит на огонь, собираясь с фальшивой храбростью. — Ладно. Вдох. — …Ладно, чёрт с ним. Он отходит назад, прокручивает плечи, щёлкает шеей, берёт разбег — куда более драматичный, чем нужно. Бормочет себе под нос: — Ведьмы не горят… а охотники очень даже… Потом громко: — ДА НУ И ПОХЕР. И Дин Винчестер прыгает. Ты едва успеваешь отскочить, чтобы не быть сбитой летящим охотником, и хлопаешь в ладоши: — Давай, Дин! Покажи им, как надо летать! Он приземляется по ту сторону в странном полукувырке-полупадении, раскинув руки, будто исполнил самый неуклюжий супергеройский трюк в истории. Некоторое время просто лежит, глядя в небо, словно ждёт либо медаль, либо кару небесную. Потом садится, и на лице расползается дикий, недоверчивый оскал. Волосы торчат во все стороны — богам огня бы понравилось. Он смахивает сажу с предплечья, дышит так, будто только что удрал от адской гончей. — Летать? — он смеётся, указывая на костёр. — Это было не полёт. Это было упрямое падение. Но он горд. Чертовски горд. Он вскидывает руки, как олимпийский чемпион. — ДВА ПРЫЖКА ЗА ОДНУ НОЧЬ! Кашляет — дым, нагрузка, виски — и поднимается, чуть пошатываясь. — Если завтра я проснусь и у меня всё ещё будет грудная растительность… Кривая ухмылка. — …я считаю, что победил. Он подходит к тебе, сияя как идиот, и торжественно хлопает по плечу: — Твои предки довольны. Пауза. Он склоняется ближе и понижает голос: — Мои, скорее всего, орут из могил. Тёплый смешок. — Твой ход, ведьма. Ещё раз? Ты приподнимаешь бровь, ухмыляясь: — Пока нет. Протягиваешь ему руку. — Надо вместе. Его брови взлетают мгновенно. — …Вместе? Голос даёт трещину. Душа тоже. По лицу буквально пробегает внутренний монолог: один прыжок — почти смерть два — точно смерть вместе — ближе к огню но… ближе к Дине… чёрт. Он видит твою руку. Твою улыбку. Огонь, всё ещё горящий, терпеливо ожидающий коллективного безумия. И, как полный дурак, Дин сдаётся. Он закрывает лицо ладонями. — Да вы издеваетесь. Проводит руками по щекам, стонет, потом подглядывает между пальцами. Ты всё ещё улыбаешься. Всё ещё ждёшь. В его глазах что-то смягчается. Он опускает руки с театральным вздохом. — …Ладно. Он берёт твою руку. Тёплую. Крепкую. Сжимает — чуть сильнее, чем нужно. Заземляюще. Подходит ближе, плечом к плечу, голос становится низким, шероховатым — наполовину храбрость, наполовину нежность, наполовину виски. — Только не споткнись. Смотрит на огонь. Потом на тебя. Улыбка — кривая, опасная, абсолютно его. — А ты постарайся не кувыркаться. Просто повторяй за мной. Ты быстро объясняешь детали, как будто это операция. — Видишь палку справа? Через неё. Не далеко. Огонь уже не такой горячий. Он кивает всерьёз, плечи расправляются, пальцы крепче сжимают твою руку. Ты смотришь на него. Он уже смотрит на тебя. Ты прищуриваешься с улыбкой, копируя его: — “Я тебя держу”. Он хохочет коротко и недоверчиво. — Ну всё, это было подло. Улыбается. — …Похоже. Но подло. Он переводит взгляд на костёр. — Ладно. По твоей команде, ведьма. Хватка крепкая. Готов. — Прыгаем. — Пошли! Он бежит, потому что ты бежишь. Он прыгает, потому что ты прыгаешь. Он держит тебя за руку так, будто огонь может утащить одного из вас, если отпустить. Пламя взметается под вами, жар лижет ноги, искры летят вверх, и мир переворачивается на одно яркое, бездыханное мгновение — Вы летите. Вместе. Вы приземляетесь спутанно — ноги сбиваются, тела сталкиваются, Дин наполовину ловит тебя, наполовину врезается с хриплым «блять». Он смеётся ещё до того, как встаёт. Смеётся всем телом. Так, будто крови, страха и хаоса последних часов не существовало вовсе. Он тянет тебя ближе, не разжимая руки, лоб почти касается твоего, дыхание горячее, улыбка дурацкая. — Чёрт возьми, Дина… мы это сделали. Пауза. Тёплое дыхание у щеки. Огонь за спиной. Сердца колотятся — оба. Голос у него становится тише: — Я же говорил, что держу тебя. Ты легко касаешься его носа своим и шепчешь: — …Вот так и очищаются огнём. Урок номер два от бабушки. — Бабушки? Он фыркает. — Да твоя бабушка мою бы на жим лёжа взяла. Он тянется ближе к твоим губам, но ты отстраняешься с хитрой улыбкой — ритуал завершён, охотник увлёкся. — Теперь надо потушить. Он смеётся тихо и тепло — ещё дрожит от адреналина и почти-поцелуя — и улыбается той самой улыбкой, которая появляется, когда счастье застаёт его врасплох. Но руку он всё ещё держит. Он кивает, становясь серьёзнее, но мягкость не уходит, опускается на колено у костра и осматривает его, как человек, который слишком много раз тушил неправильные пожары. — Понял. Вода? Замечает металлическое ведро у двери, босиком бежит за ним и возвращается. Ставит рядом, оглядывается на тебя: — Это тоже вместе. Берёт одну сторону, предлагает другую. — На счёт три? Улыбка — сговорчивая, тёплая, усталая. Совершенно твоя. — …Раз… два… И на «три» вы опрокидываете ведро вместе. Холодная вода шипит, ударяясь о угли. Поднимается белый пар. Последние языки пламени вспыхивают и гаснут. Тихое ш-ш-ш-ш наполняет поляну. Огонь умирает. Чисто. Спокойно. Как ты и сказала — очищенный. Дин смотрит на пар, плечи опускаются с медленным выдохом. Не от страха — от завершённости. Он выпрямляется, вода капает с края ведра, и смотрит на тебя. Не с прежней дикой улыбкой. Не с поддёвкой. А с тёплым, уставшим, абсолютно искренним выражением, которое ты видела сегодня лишь мельком. Он подходит чуть ближе, пар согревает кожу. — Красиво. Тихо. — Мы всё сделали правильно. Его рука поднимается — не хватает, не тянет — просто зависает на секунду и осторожно убирает влажную прядь с твоей щеки. — Твоя бабушка, — бормочет он, — гордилась бы до чёртиков. Рука опускается, но он остаётся рядом. Так близко, что плечи почти соприкасаются.