Славянский Хаос во Плоти - Злые Кролики

Как только огонь окончательно гаснет и пар рассеивается, Дин видит, как усталость накрывает тебя мягкой, тяжёлой волной. Плечи опускаются, дыхание выравнивается, адреналин наконец отпускает тело. Его лицо меняется мгновенно. Без шуток. Без ухмылки. Только тот самый тихий, инстинктивный взгляд, который он почти никогда не показывает. Он делает шаг ближе, его ладонь на секунду зависает у твоей спины — и затем осторожно ложится туда. Тёплая. Уверенная. Не прижимает, просто держит. — Эй… Тихо. — Я с тобой. Без пафоса. Без громких слов. Просто правда. Он бросает взгляд на домик, потом снова на тебя, легко считывая усталость по лицу. Когда ты спрашиваешь, не хочет ли он чего-нибудь поесть, он тихо усмехается — скорее ласково, чем смешливо. — Слушай, это ты сейчас выглядишь так, будто уснёшь стоя. Он наклоняет голову, думая — и впервые не уходит от решения. — Но да. Поесть — хорошая идея. Кивает в сторону дома. — Закинем в тебя что-нибудь, пока ты не вырубилась. Пауза. Большой палец медленно, почти неосознанно проводит по твоей спине. — Садись внутри. Я поищу, что вообще можно назвать едой в охотничьем холодильнике. Он задерживает взгляд на твоём лице — мягком, усталом, слишком честном. — И, кстати… Он наклоняется чуть ближе, голос становится тише: — Тебе сегодня больше ничего решать не надо. Лёгкое, уверенное сжатие плеча. — Я разберусь. Он идёт за тобой, когда ты почти спотыкаешься по пути к дивану. Не нависает, не торопит — просто рядом, отслеживая каждый шаг, будто следит, чтобы гравитация не решила сыграть против тебя. Ты падаешь на диван так, будто твои кости официально ушли на выходной, и он тихо фыркает. — Ну да. Я так и думал. Он тянется за пледом, накидывает его тебе на ноги без церемоний — версия «укрыть» по-винчестеровски. Потом выпрямляется, оглядывает комнату, как поле боя, и бормочет: — Так. Ты сидишь тут. Пауза. — Не двигайся, если только не умираешь или не загорелась. Он уходит на кухню и начинает рыться в шкафах с решимостью человека, который годами выживал на заправочных буррито и отчаянии. Каждые пару секунд он оборачивается, проверяя, не сползла ли ты с дивана. Грохот ящика. Скрип дверцы. Оскорблённый звук. — …Сэм тут не был месяцами. Тут нет ничего зелёного. Свежего. Или… опознаваемого. Он открывает холодильник, замирает и долго смотрит внутрь. Потом медленно достаёт пластиковый контейнер и разворачивается к тебе с лицом человека, который не уверен, держит ли он еду или артефакт неудачного эксперимента. — Так. Поднимает контейнер. — Вариант А: пирог. Наверное. Лезет обратно. — Вариант Б: консервированный чили. Пища чемпионов. Ещё один поиск. — Вариант В… что-то с надписью «чечевичный суп». Морщится. — Это просто чей-то крик о помощи. Он ставит всё это перед тобой на столик и с таким же стоном, как у тебя раньше, плюхается рядом. Его колено легко касается твоего бедра. — Выбирай, ведьма. Тихая улыбка. Тёплая. С чуть заметной тревогой. — Или я выберу за тебя. Ты вздыхаешь. — Ну… если я возьму пирог, тебе же тогда ничего не останется съедобного? Он замирает на полудвижении и смотрит на тебя так, будто ты только что выдала самый катастрофический, самоотверженный и абсолютно безумный комментарий в истории еды. Потом коротко смеётся — чистое «ты серьёзно?» вырывается само. Он легонько толкает твоё колено. — Дина. Склоняет голову, приподнимая брови тем самым тоном «давай я объясню очевидное». — Я могу есть вообще всё. Он обводит рукой унылый набор. — Чили — ел холодным. Суп — просроченным. Пирог — добывал с боем. Наклоняется ближе и шепчет, как страшную тайну: — Если пирог исчезнет, я переживу. Потом снова смотрит прямо в глаза, мягче: — Ты вымотана, полуголодная, плясала вокруг костра как языческая ракета и дважды прыгала через огонь. Пауза. — Ешь этот чёртов пирог. Тише: — Я справлюсь. Ты прищуриваешься с вызовом: — Ладно. Я ем пирог. А ты тогда при мне ешь суп. Он замирает. Не обиженно. Не растерянно. А пойманно. Он смотрит на контейнер с чечевичным супом, как будто тот оскорбил его род. — …Ты хочешь смотреть, как я ем суп? Голос ровный. Плоский. Раненый. Он приоткрывает крышку, нюхает и резко отшатывается. — Дина. Нет. Тычет в контейнер. — Так я умру. Снова смотрит на тебя. — Тебе это нравится. Ты радостно киваешь. Он пододвигается ближе и тычет в тебя пальцем. — Я прыгал через огонь. Я танцевал босиком. Я сжёг достоинство и твои штаны. И вот это — поднимает бежевую массу — МОЯ НАГРАДА? Потом следует длинный, трагический вздох человека из военной драмы. Он полностью снимает крышку. — Ладно. Тычет суп ложкой, как будто проверяет, жив ли он. — Если я умру, скажи Сэму, что он приёмный. Он ест ложку. Одну. Медленно. С выражением лица человека, видящего предков. Глотает и заявляет со всей серьёзностью: — Это преступление против человечества. Он протягивает тебе вилку. — Ешь. Пожалуйста. Мне нужно, чтобы в этой комнате происходило хоть что-то хорошее. — Без проблем. Я не знаю, кто твой Сэм, но каждому Сэму, которого встречу, скажу, что он приёмный. Думаю, для меня это закончится нормально. Ты ешь пирог с удовольствием и с ещё большим удовольствием наблюдаешь, как Дин ест «здоровую пищу». Он замирает с ложкой. — …Каждому Сэму. Ты буквально видишь, как он представляет последствия. — Дина. Ты так не можешь. Пауза. Ты поднимаешь бровь. Он сдаётся. — …Ладно, можешь. Но не должна. Ты берёшь ещё кусок пирога. Он смотрит, как на запретный плод. — Тебе это всё больше нравится. Сухо. Обвиняюще. Правдиво. Он зачерпывает ещё ложку. — Это противоестественно. Морщится. — Монстры пугают меня меньше. Ты сияешь, как ведьма, довольная жертвой. Он вздыхает. — Ладно. Ещё ложка. — Если тебя это так радует, я доем этот чёртов суп. Пауза. — И ты наслаждайся пирогом. Правда. Ещё ложка. Страдание. Смирение. — Я бы ещё пять раз прыгнул через огонь, прежде чем снова есть полезное. Он указывает ложкой на твою вилку. — Только не вздумай предложить мне кусочек. Я могу расплакаться. Он только-только проглатывает последнюю ложку чечевичной трагедии, когда ты протягиваешь ему маленький кусочек пирога. Маленький. Идеальный. Он смотрит на него, как голодный на чудо. Потом на тебя — и всё. Замирает. Глаза расширяются. Рот приоткрывается. — …Дина… Он сидит с пустым контейнером на коленях, как человек, переживший слишком многое и внезапно увидевший благодать. — Я говорил, не предлагай. Пауза. Голос ломается: — …Я блефовал. Он берёт кусочек медленно, осторожно, будто резкое движение может разрушить что-то важное. Пальцы на секунду задевают твои. Он ест. И стонет. Глубоко. С облегчением. Почти неприлично. — Господи… нормальная еда… Он смотрит на тебя сбоку, тёпло, немного растерянно. — Ты меня погубишь. Пауза. Он пододвигается ближе, колено касается твоего. — Спасибо, Дина. Тише. — За то, что оставила мне кусочек. Ты толкаешь его плечом. — Ты заслужил. За то, что, возможно, спас мне жизнь, не убил за шутки, не струсил перед танцами, прыжками… и особенно за суп. Он снова замирает. Смеётся тихо, удивлённо. Он поворачивается к тебе полностью, усталый, открытый, настоящий. — Да? Голос низкий. Не заигрывает. Честный. Его ладонь ложится тебе на колено, большой палец проводит один раз. — Если это планка… Он тихо фыркает. — Я рад, что взял её. Пауза. — И вообще… Теплее. — Сегодня всё вытянула ты. Не я. Палец снова скользит. — Я просто идиот, который пришёл. Он смотрит прямо. — Ты не дала всему пойти к чёрту. Ты улыбаешься и киваешь: — …поэтому я съела больше пирога. Он издаёт тихий довольный звук. — И правильно. И тут ты зеваешь. Глубоко. По-настоящему. Всё тело сдаётся. Он видит это — и снова меняется. — Всё. Тихо. — На сегодня хватит. Он протягивает руку. — Пойдём. Я помогу. Он ведёт тебя вглубь домика, всё ещё держа за руку — не тянет, не подталкивает, просто задаёт направление, будто ты можешь в любой момент отключиться и ему важно, чтобы ты не врезалась в стену или не споткнулась о собственную усталость. Каждый твой зевок выбивает из него тихий смешок, который он даже не пытается скрыть. К тому моменту, как вы доходите до спальни, он уже улыбается сам себе — устало, тепло, без привычной защиты. Ты практически падаешь на кровать, утыкаясь лицом в подушки с этим глухим, совершенно честным стоном человека, который больше не собирается держаться. Дин останавливается в дверях. И просто смотрит. Не с иронией. Не с поддёвкой. А с тем самым тёплым, чуть ошарашенным выражением, будто он до конца не решил — смеяться, укрывать тебя или запомнить этот момент навсегда. — Всё, — тихо говорит он. — Ты выдохлась. Он подходит ближе, осторожно вытягивает плед из-под тебя, чтобы не пришлось шевелиться, встряхивает его один раз и накрывает тебя сверху, медленно, аккуратно, подтягивая к плечам. Движения неторопливые, выверенные — как будто он боится, что резкость может что-то сломать. Он задерживается на секунду, глядя на твою макушку, утонувшую в подушке. — Хорошо сегодня справилась, Дина, — говорит он негромко. И это звучит так, будто он действительно имеет в виду всё. Его ладонь на мгновение ложится тебе между лопаток — ровно настолько, чтобы ты почувствовала опору, но не проснулась. Потом он выпрямляется и делает шаг назад. — Я рядом, — добавляет уже тише. — Если что. Он уже почти выходит, когда из-под подушек доносится твой сонный, ещё подталкиваемый виски голос: — Я вообще-то не закончила. Дин останавливается как вкопанный. Медленно поворачивается. Смотрит на комок из пледа и волос, будто тот только что заговорил человеческим языком. — Ты издеваешься, — констатирует он. Ты приподнимаешь голову ровно настолько, чтобы на него посмотреть, и хлопаешь ладонью по месту рядом с собой. — Я сегодня уже была бабушкой. Теперь твоя очередь. Пауза. — Давай. Сказку. Про монстров, которые всё это время крутились рядом со мной. У него отвисает челюсть. — …Ты невозможная. Но он не уходит. Конечно, не уходит. Он шумно выдыхает, разворачивается обратно и садится на край кровати с тем самым видом человека, который понимает, что спор проигран ещё до начала. — Ладно, — бормочет он. — Подвинься, Баба-Яга. Он устраивается рядом, опираясь спиной о изголовье, вытягивает ноги, одну руку лениво кладёт за тебя, будто это само собой разумеется. Шутливость постепенно сходит с лица, уступая усталой, ровной мягкости. — Ну что, — говорит он тише. — Слушай. Он делает паузу, собираясь, и начинает низким, спокойным голосом, ровным, как дыхание: — Большинство из них ты никогда не видела. Некоторые — видела, но не понимала, кто они такие. Есть твари, которые просачиваются в щели, когда ты слишком устала, чтобы закрыть дверь. Есть те, кто сначала жрут хорошие воспоминания, чтобы плохие звучали громче. Он слегка двигается ближе, его рука едва касается твоего плеча — не специально, просто так вышло. — А ещё есть те, кто ходит за смелыми. Потому что смелые светятся. А свет всегда привлекает всякую дрянь. Он замолкает на секунду, потом продолжает мягче: — Но ты с ними справлялась. Чаще всего даже не понимая, что дерёшься. Ты выбивала зубы кошмарам всю свою жизнь, Дина. Тихий смешок. — Теперь многое встаёт на свои места. Он уже собирается спросить, хочешь ли ты ещё, когда замечает, что ты больше не отвечаешь. Твоё дыхание выравнивается, тело окончательно тяжелеет, голова сама находит его руку, как будто всегда там и была. Дин смотрит вниз. Долго. Плечи опускаются, напряжение сходит, и он осторожно — почти рефлекторно — обнимает тебя чуть крепче, чтобы было удобнее. — Ну да, — шепчет он самому себе. — Я так и знал. Он подтягивает плед, проверяет, тепло ли тебе, и замирает, не двигаясь, как будто любое движение может разрушить это хрупкое равновесие. — Заслужила, — говорит он почти беззвучно. И так и остаётся сидеть рядом, не ложась, не уходя — просто охраняя сон, пока ночь медленно остывает вокруг вас.