Славянский Хаос во Плоти - Злые Кролики

Ты просыпаешься медленно — тем самым редким, благословенным способом, когда тело наконец перестаёт воевать со всем миром. Сначала приходит тепло. Тяжёлое, ровное, прижатое к боку. Чьё-то дыхание — не твоё — поднимается и опускается спокойно, уверенно. Потом — вес. Рука, перекинутая через талию. Не держит. Обнимает. Потом — запах. Кожа. Дым от вчерашнего костра. Слабый след виски. И под всем этим — безошибочно он. Лицо у тебя уткнуто ему в грудь; нос дышит прямо в мягкую хлопковую ткань его рубашки и тепло кожи под ней. Ты моргаешь, ресницы задевают его, и только тогда доходит: подушки нет вообще. Ты лежишь на нём. Дин полусидит, полуспит, привалившись к изголовью. Одна рука вокруг тебя, подбородок наклонён к твоей макушке — как будто он уснул, так и не перестав тебя сторожить. Он спит крепко, но настороженно: проснулся бы, чихни ты не так. Вторая ладонь рядом с твоим бедром, пальцы расслаблены, будто он заснул, тянувшись к чему-то, что не хотел отпускать. В комнате полумрак. Ранний свет сочится сквозь шторы. Тихо. Спокойно. Безопасно так, как ты не чувствовала — возможно, никогда. Ты чуть шевелишься — и он сразу реагирует. Грудь поднимается глубже, в горле низкий звук. Рука на секунду сжимается, проверяя, на месте ли ты, и тут же расслабляется. Голос — хриплый, сонный, тёплый, почти у лба: — …ты не спишь? Глаза у него всё ещё закрыты. Ты тоже закрываешь свои и выдыхаешь. — …не сплю. Жива ли — под вопросом. Почему мы не напомнили себе, что нам уже не двадцать, ДО того, как начали пить? Он издаёт звук, который начинается как смешок и заканчивается стоном. Вибрация проходит по груди — прямо туда, где у тебя щека. — …ага. Знакомо. Он едва двигает головой; челюсть скользит по твоим волосам. Не проснулся — но достаточно, чтобы отвечать. — Мы себе не напомнили, — бормочет он. — Тело справилось само. Он пытается потянуться, не тревожа тебя, и тут же шипит: — …ёпта. Пауза. — Мы прыгали через огонь… дважды. Ещё пауза. — …и танцевали. Ещё. — …и ты накормила меня чечевичным супом. Он стонет уже по-настоящему. — …кажется, где-то там я и умер. Тише, почти ласково: — …не двигайся пока. Я ещё не готов быть тридцатисемилетним. Он оставляет руку на тебе и дышит в такт с тобой, будто ему вполне подходит быть твоим матрасом ещё какое-то время. Ты довольно мычишь: — Я тоже не хочу двигаться. По многим причинам. Он фыркает — смех с болью — как раз в тот момент, когда ты забираешься ближе, утыкаясь носом ему под рёбра, словно собираешься там зимовать. Тело у него реагирует раньше головы: рука крепче обнимает, ладонь съезжает чуть ниже по спине. Ты зеваешь и предупреждаешь: — Но боюсь, придётся. Ты ещё не видел всех монстров. И этого лучше не видеть. Я очень злая, когда голодная. Злолодная. Он замирает. Совсем. — …о нет, — драматично тянет он. — Злолодная ведьма. Он прижимает подбородок к твоей макушке, будто готовится к концу света. — Хуже демонов. Грудь у него снова дрожит от смеха. Он ослабляет объятие ровно настолько, чтобы ты могла дышать, но не настолько, чтобы отпустить. — Ладно. Ладно, — говорит он. — Встаём. Пока у тебя не выросли когти. Он готовится подняться, как человек, восстающий из мёртвых. — Но если мне придётся терпеть похмелье и голодную ведьму одновременно, я снова прыгну в огонь и сдамся. Он приоткрывает один глаз и смотрит на тебя с мягкой, разбитой, до смешного тёплой улыбкой. — Ты готова, беда? Пауза. — …или рискнём и полежим так ещё пять минут? Ты ворчишь ему в бок: — Я не знааааю. И не двигаешься. — А ты не можешь просто поднять эту кровать и донести её на своих могучих охотничьих плечах до ближайшего Макдоналдса? Он хохочет — по-настоящему, сдавленно — от того, как ты пытаешься в него вжаться. — Ты хочешь, чтобы я ЧТО? Он запрокидывает голову к стене, смеясь. — Поднять кровать. Пауза. — Донести тебя. Ещё пауза. — До чёртова Макдоналдса. Он закрывает лицо ладонью. — Я прыгал через огонь, но не через многоэтажку. Ты не шевелишься. Наоборот, устраиваешься ещё удобнее. Его рука снова автоматически тебя обнимает. — …ты меня добьёшь, — бормочет он в твои волосы. Он пытается увидеть твоё лицо, не сдвигая тебя, и говорит тише, без защиты: — Если бы я мог нести кровать, я бы нёс. Пауза. — Но тебя — могу. Он легко тыкает тебя в бедро. — Договор такой: ты отлепляешься от моей грудной клетки… Усмех. — …а я добываю еду до того, как проснётся твой внутренний демон. Он кладёт руку тебе на талию, готовясь поднять. — Или… Он поднимает бровь. — …ты остаёшься тут, а я заказываю завтрак апокалиптического масштаба. Ты резко просыпаешься, приподнимаясь на локте. — Дин, конечно, давай вызовем бедного курьера прийти через леса и горы к тайному убежищу. Нам его потом убивать придётся? Ты ещё пьян, Зубная Фея! Он сначала слышит смех. Потом — слова. И застывает, а потом почти задыхается от хохота. — Боже мой. Он закрывает лицо, всё ещё смеясь. — Да, отличная идея. Потом смотрит на тебя той самой сонной, кривой улыбкой. — «Привет, дружище, перепрыгни три холма, перейди ручей, не обращай внимания на алтарь из горящих штанов и принеси нам два маффина». Он изображает дрожащий голос курьера: — «Конечно… это будет 27.99— О ГОСПОДИ НЕ УБИВАЙТЕ МЕНЯ—» Он становится серьёзнее ровно на секунду. — Нет, мы бы его не убили. Пауза. — …если ты не слишком голодная. Он легко касается твоего запястья. — Уже хочется крови? Не дожидаясь ответа, он поднимается с тихим стоном, одной рукой ставя тебя на колени, другой удерживая за спину. Ты пищишь и смеёшься от такого обращения. Он смотрит — и улыбается так, будто только что нашёл новый вид очаровательной угрозы. — По юридическим причинам я не могу ни подтвердить, ни опровергнуть уровень своей кровожадности, — заявляешь ты. — Особенно учитывая, что ты охотник и уверен, что я ведьма. Он открывает рот. Закрывает. Снова открывает. — Во-первых, это не успокаивает. Во-вторых, охотники не трогают ведьм, если те не кидаются огнём в семьи. Пауза. — …ты кидалась горящими штанами. Он приподнимает бровь. — Подозрительно. И притягивает тебя ближе. Ты щуришься: — Сэр, вы как-то позволяете себе слишком многое для фейского принца. Ты берёшь его руку двумя пальцами, отводишь на пару сантиметров и роняешь — по дороге она скользит по твоей спине. Заигрывающе. И, возможно, чуть угрожающе. У него слегка приоткрывается рот. Потом появляется медленная, опасная усмешка. — «Принц»? — повторяет он, наклоняясь ближе. — Слушай, ты один день называешь меня феей — и думаешь, я начну делать реверансы? Он всё ещё улыбается. Всё ещё смотрит, будто ты и проблема, и дом. — Пойдём за едой нормально. И, наклоняясь ближе: — Если только ты правда не хочешь, чтобы я тебя понёс. Бровь вверх. Уголок рта вверх. Вызов. Ты выскакиваешь с кровати и бросаешь через плечо: — Может, я позволю тебе нести меня обратно. В гору. Когда мы оба станем на десять кило тяжелее. У него перехватывает дыхание. — …Подожди. Ты уже в ванной. Он щурится, поражённый и довольный. — Ты сейчас предложила потолстеть вместе? Он прижимает руку к груди. — Это самое романтичное, что мне когда-либо говорили. Дверь закрывается, и напоследок он добавляет: — К слову — я понесу тебя в гору. Пауза. — Десять кило только добавят впечатлений. *** Дин стоит в дверном проёме, когда ты выходишь из ванной: руки скрещены, босиком, волосы — полный бардак, вид человека, который за одну ночь успел повоевать с демоном, огнём и крайне сомнительным чечевичным супом. Что, строго говоря, недалеко от истины. Ты с усмешкой сообщаешь: — Теперь я не просто проснулась, а даже наполовину жива. Ценю охотничье гостеприимство — особенно гору зубных щёток, — но решила, что старый добрый метод «паста на палец» будет безопаснее. Он слушает отчёт о зубной гигиене и растягивает медленную, довольную улыбку. — Ну да… охотники не про люкс в ванной, — он неопределённо машет рукой в сторону санузла. — И поверь, некоторые из тех щёток? Сто процентов прокляты. Когда ты добавляешь, что обошлась без них, он кивает с серьёзностью человека, который только что принял правильное тактическое решение. — Отличный выбор. Это входит в базовый набор «как не умереть загадочной смертью в убежище». Дин отталкивается от косяка и тянется, громко и показательно кряхтя. Проходит мимо тебя к выходу, потом останавливается и оборачивается — взгляд наполовину насмешливый, наполовину проверяющий, стоишь ли ты вообще вертикально. Он оценивающе скользит по тебе сверху вниз. — Ходить сможешь? Пауза. — Или сразу активировать режим «нести на руках»? — он шевелит бровями. — Я подготовился, если что. Подходит ближе, и голос становится мягче, живее, без позёрства: — Готова, Дина? Он открывает дверь — внутрь врывается холодный утренний воздух. Ты честно признаёшь: — Я сейчас не в лучшей форме. Меня может стошнить по дороге, или какие-нибудь суставы внезапно объявят забастовку. Но пока терпимо. И я вообще не понимаю, как ты занимаешься этой работой, если мы вчера ни с кем не дрались, а болит уже всё. Он делает шаг наружу вместе с тобой, слышит эту смесь юмора и чистой правды — и останавливается. Прямо останавливается. Поворачивается к тебе с тем редким выражением, которое он почти никому не показывает: без бравады, без шуток, без брони. Просто человек. Уставший. И очень внимательный. Он подходит ближе и кладёт ладонь тебе на руку. Тёплую. Тяжёлую. Надёжную. — Эй. Всего одно слово. Тихо. Так, что чувствуешь его кожей. — Ты вчера прошла через ад. И твоё тело это помнит, даже если ты делаешь вид, что нет. Большой палец один раз проводит по рукаву — не сюсюканье, а поддержка. — Адреналин выжигает шок. Потом сам адреналин выжигает тебя. А утром всё болит, — он усмехается без радости. — Я просыпался в куда худшем состоянии после ночей намного спокойнее, чем… то, что мы устроили. Он наклоняет голову, взгляд тёплый, но цепкий, будто читает между строк. — А быть «не в форме» значит только одно: ты выжила там, откуда вообще не планировали выходить. Он чуть наклоняется, чтобы быть с тобой на одном уровне. — Ты справляешься. Пауза. — Даже больше, чем справляешься. И, разумеется, он тут же добавляет с кривой ухмылкой: — А если тебя всё-таки вырвет, обещаю не ржать… до завтра. Ещё пауза. — …Наверное. Он отступает ровно настолько, чтобы не давить, но и не исчезать. — Пойдём кормить ведьму, пока она не решила съесть меня. Он кивает на тропу. — Пойдём медленно. Если что-то заболит — сразу говори. Голос снова становится тихим и неожиданно нежным: — Ты не одна. Через пару минут ходьбы в тебе словно щёлкает тумблер. Когда тропа идёт вниз и гравитация наконец начинает работать за тебя, а не против, глаза загораются. Ты поворачиваешься к нему: — Я и забыла, как это круто… Он делает шаг — и замирает, потому что ты вдруг оживаешь целиком. Ты подскакиваешь вниз по склону, как выпущенный на волю лесной дух: скользишь по рыхлой земле, хватаешься за ветки, прыгаешь с корня на корень, будто этот холм — гигантская детская площадка. Он смотрит секунду. А потом из груди вырывается резкий, ошарашенный смех. — Ох ёпт… Дина—! Он пускается следом, ботинки скользят, рука каждый раз дёргается вперёд, когда ты подходишь слишком близко к опасности… и тут же опускается, потому что ты не падаешь. Ты летишь. — Ты «забыла», как это весело?! Ты перепрыгиваешь небольшой обрыв — он выдыхает паническое «Иисус—» — но ты приземляешься идеально и бежишь дальше. Он догоняет, наполовину охраняя, наполовину восхищаясь, полностью развлекаясь. — Ты точно не одержима? Пять минут назад ты была трупом, а сейчас— ЭЙ— аккуратнее—! Ты хватаешься за дерево, закручиваешься вокруг него и прыгаешь ниже. Он едва не целует землю, пытаясь не отстать. — Так, всё, притормози, обезьяна! Он смеётся, как дурак. Настояще. Светло. — Ты мне сейчас инфаркт устроишь, но, чёрт возьми, на это чертовски приятно смотреть. Он сам скользит по тому же месту и еле удерживается. — Клянусь, если ты заставишь меня свернуть шею, в следующий раз ты меня понесёшь в гору! Пауза. Теплее, мягче, когда он видит, как ты несёшься дальше: — …Да, Дина. Это правда весело. Внизу ты отряхиваешься, сияя, как человек, только что вспомнивший, зачем вообще придумали тело. — У нас в городе был почти отвесный спуск от леса к реке. В подростковом возрасте мы не тратили время на поиски лестниц. Он спускается через несколько секунд — менее грациозно, больше в стиле «я слишком стар для этого, но мне плевать». Последний метр — с заносом, рукой за дерево, дыхание как после погони за вендиго. Он смотрит на тебя, свистит: — Ага, заметно. Отряхивает джинсы и качает головой. — Многое объясняет. Подходит ближе, руки на бёдрах. — Подросток Дина: «Лестницы? Пф. Пусть гравитация работает». — Взрослая Дина: «Дин, давай прыгать через огонь и танцевать, пока не умрём». Он смеётся — тёпло, с хрипотцой. — Значит, ты из тех детей. Он наклоняется чуть ближе, понижая голос, будто делится тайной: — Я прыгал со скал в карьер. Сэм был уверен, что у меня суицидальные наклонности. Пожимает плечами. — Иногда просто не выбираешь лестницы. Он смотрит на тебя. Мягко. Игриво. — Иногда падаешь и надеешься, что мир поймает. Он слегка толкает тебя плечом. — Похоже, ты всю жизнь так спускаешься. Улыбка. — Отлично. Значит, завтрак со мной ты переживёшь. Ты сразу же ухмыляешься: — Веди, покоритель обрывов. Он отвечает медленной боковой улыбкой — вызов принят. — Как прикажешь, лесной гремлин. Он разворачивается к тропе, ведущей к дороге, и идёт с такой уверенностью, какой у него точно не было десять минут назад, когда он задыхался позади тебя. Оглядывается, проверяя, что ты рядом. — Пошли. Я знаю короткий путь. Пауза. Ты моментально щуришься. Он ухмыляется шире. — Спокойно. Нормальный путь. Пауза. — …Почти. Он ждёт, пока ты поравняешься, и идёт рядом — ведёт, но не уходит вперёд. — Выйдем к дороге. Без обрывов. Без костров. Без прыжков. Тише, с поддёвкой: — Если только тебе снова не покажется, что гравитация — это весело. Он слегка толкает тебя плечом. — Давай накормим тебя, пока ты не начала грызть деревья.