Славянский Хаос во Плоти - Злые Кролики

Он откидывается назад на диван, рука всё ещё лежит за твоей спиной, и бросает на тебя взгляд, который ясно говорит «трусиха», но сказано это с таким одобрением, что обижаться просто невозможно. — Фильм, значит? Он проводит ладонью по щетине, ухмылка возвращается — спокойная, тёплая, уже без напряжения. — Да. Наверное, это самый ответственный вариант. Потом приподнимает бровь: — И что смотрим, слизеринка? Что-нибудь с монстрами? Взрывами? Людьми, которые принимают катастрофически плохие решения? Он легко касается твоего колена двумя пальцами. — Или продолжим образовательную программу и ты покажешь мне ещё пару «классических механизмов выживания»? Ты прищуриваешься. — Вообще-то я могу заставить тебя посмотреть пару фильмов про сверкающих вампиров. Лицо Дина буквально обваливается. Такое ощущение, что оно падает вниз с высоты и чудом не пробивает пол. Он смотрит на тебя так, будто ты только что пригрозила национальной безопасности. — Нет. Нет. Абсолютно нет. Он тычет пальцем в тебя. Потом в телевизор. Потом снова в тебя. — Моя работа — охота на настоящих монстров. Я не собираюсь два часа подряд смотреть, как блестящие подростки строят глазки друг другу в лесу. Пауза. Он подозрительно щурится. — …подожди. Там же нет ещё и блестящих шифтеров, да? Ещё пауза. Он наклоняется к тебе, как будто ты сейчас выдашь ему государственную тайну. — Скажи честно: мне придётся смотреть, как какой-нибудь чувак снимает рубашку каждые пять минут, просто чтобы удержать рейтинг 13+? Он выглядит одновременно ужаснувшимся, заинтригованным и отчаянно борющимся за жизнь. — Потому что если ты решила меня пытать, есть способы попроще. Ты фыркаешь: — Хах, ты что-то слишком много об этом знаешь. И да, вообще-то я за Джейкоба. Дин замирает. Как будто ты плеснула в него святой водой, смешанной с освящённым маслом. За Джейкоба. Ты произносишь это почти исповедально. Как запретное знание. И в его лице что-то трескается. Не злость. Не ревность. Просто выражение человека, который точно видел эти фильмы и умрёт, прежде чем это признает. Он пытается сохранить нейтралитет. Не выходит. Губы сжимаются. Глаз дёргается. Он отводит взгляд ровно на одну секунду — на одну слишком долгую секунду. — …ну да. Голос слишком будничный. Слишком. — Ну, типа. Парень был… пушистый. С прессом. И что? Ты улыбаешься с чистым, детским удовольствием «попался». Пауза. Потом он резко вскидывается, подозрение возвращается: — Эй, погоди. Чего ты так на меня смотришь? Ты что, думаешь, я сюжет знаю? Я не знаю этот чёртов сюжет. Ты ничего не говоришь. И не нужно. Дин бурчит себе под нос и меняет тему так, будто сбегает с места преступления. — Ладно. Фильм. — Можем посмотреть что-нибудь другое. То есть… без монстров? Без ужастиков тоже? Он чешет затылок, чуть избегая твоего взгляда. — Монстры — нормально. Настоящие. А не… блестящие и трагичные. Потом он смотрит на тебя испытующе, ухмылка возвращается — кривая, уверенная, снова под контролем. — Только не говори «ромком». Вампиров я бы пережил, а это — нет. У тебя загораются глаза. — Забудь про ужасы. У меня идея получше. Ты когда-нибудь смотрел «Унесённых призраками»? Дин замирает на вдохе. Прямо замирает. Он медленно — очень медленно — поворачивает голову, щурясь, как будто проверяет, не издеваешься ли ты над ним и не собираешься ли сейчас начертить на полу очередной огненный ритуал. — …мультфильм? Он моргает. Раз. Два. Проводит ладонью по лицу, будто перенастраивает всю картину мира. — Тот, где гигантский младенец? И вонючий дух? И жуткий тип в маске, который ест людей, но вежливо? Долгая пауза. Потом — против своей воли — уголок его рта дёргается. Совсем чуть-чуть. — …да. Видел. Он пожимает плечом защитно, будто только что выдал личную тайну. — У Сэма был период. Целый период студии Гибли. Не отказывать же двенадцатилетнему ребёнку с тревожностью и библиотечным билетом. Он указывает на тебя пультом, словно капитулируя, но с драмой. — Ладно. «Унесённые призраками». И тише, почти незаметно: — …могло быть и хуже. Потом он косится на тебя снова, уже настороженно: — Но если ты начнёшь звать меня Безликим — мы всё это выключаем. Ты смотришь на него с искренним возмущением. — Ты с ума сошёл? Я — Безликий. Иди, чай, закуски, шторы задёрни и свет выключи по дороге. Дин прижимает руку к сердцу, как будто ты только что нанесла ему личную трагедию. — Ты — Безликий? Да брось. Ты процентов на семьдесят хаотичный гремлин, на двадцать — ведьма и ещё на десять — ходячая угроза безопасности. Безликий слишком тихий для тебя. Но он уже встаёт с дивана, бурча что-то про приказы и командных слизеринцев, и идёт на кухню. Ты слышишь грохот — кружки, банки, шкафчики. — Закуски — есть. Чай — есть. Пауза. — …почему у нас столько палочек корицы? Он возвращается в гостиную. — Шторы — закрыты. Свет — выключен. Домик погружается в мягкий сумрак киновечера. Экран заливает комнату бледно-голубым светом. Дин появляется снова, неся дымящиеся кружки чая, тарелку с разномастными закусками и выражение лица человека, который очень старается не признавать, что ему это нравится. Он пинает дверь ногой, закрывая её, ставит всё на стол и плюхается рядом с тобой. Потом — с полной драмой, поднимая пульт: — Ну что, Безликий. Крошечная ухмылка. — Погружаемся в мир духов. Он пододвигает кружку к твоим рукам. — На. Ты первая пьёшь. Если отравишься — скажу, что так и было задумано. Ты устраиваешься поудобнее, готовясь к фильму. Дин смотрит на тебя — уже свернувшуюся на диване так, будто фильм сейчас проглотит тебя целиком. Его взгляд мягчеет. Совсем чуть-чуть. Он двигается, садится вплотную, плечо касается твоего. — Ну ладно. Он протягивает тебе закуску, потом тянется за пледом и набрасывает половину тебе на ноги, не спрашивая — на автомате. Пульт в руке, голос низкий: — Готова? Экран светится. Домик темнеет. Снаружи лес тихо гудит — ни монстров, ни опасности, просто тишина. Дин слегка толкает твоё колено. — И если я начну храпеть на середине — пни меня. Сильно. — Не переживай, пну. Ты наклоняешься, шепчешь, как в кинотеатре, и расправляешь вторую половину пледа, накрывая и его тоже. Дин не дёргается, когда ты наклоняешься — он лишь чуть наклоняет голову, словно готовясь либо к угрозе, либо к шутке. Твой шёпот касается его уха. Плед падает ему на колени. На секунду он замирает. Потом выдыхает — низко, тепло — и оседает глубже в диван, будто наконец разрешил себе расслабиться. — …да, я так и думал. Он чуть сдвигается, распределяя плед на вас обоих, удерживая край пальцами, чтобы не сполз. На экране звучат первые мягкие ноты. Он тоже переходит на шёпот: — Так. Без храпа. Без гляделок. Без раздеваний ради победы. Косая улыбка. — Теперь действуют правила кино. Сначала Дин смотрит мультфильм так, как человек, который изо всех сил старается не получать удовольствия от анимации. Руки скрещены. Челюсть напряжена. Весь вид говорит: я здесь исключительно потому, что ты выбрала это. Но потом — Родители Тихиро превращаются в свиней. Брови Дина взлетают вверх. — …ну ёпт— Он бросает на тебя быстрый взгляд — из серии надеюсь, она не услышала, — но ты никак не реагируешь, и он просто сжимает челюсть и продолжает смотреть. Появляются сажевые духи. Его руки медленно опускаются. Плечи расслабляются. — …эти мелкие вообще-то прикольные. Появляется Безликий. Дин сначала смотрит на тебя. Молча. Очень выразительно. С таким тихим, абсолютно неодобрительным угу. Но потом персонаж начинает двигаться на экране — одновременно мягко и жутковато — и выражение лица Дина меняется. Не насмешка. Не дискомфорт. Он просто… всматривается. Внимательно. С интересом. Неожиданно мягко. Появляется Хаку — раненый, в крови. Дин выпрямляется. Ты никогда в жизни не видела человека, который был бы настолько вовлечён в судьбу магического мальчика-дракона. — Эй—не—стой—сядь—ты же ранен—эй, эй! Он шепчет экрану так, будто может реально отговорить Хаку от смерти. Дом Дзэнибы. И тут Дин тает. Он никогда в этом не признается — но он полностью, без остатка очарован. Вязаные штуки. Чай. Уют. Ты ловишь момент, когда он улыбается. Маленькой, уставшей, тёплой улыбкой. Когда фильм заканчивается, Дин выдыхает медленно — так он дышит только после чего-то эмоционального, к чему не был готов. Он пару секунд смотрит на титры. Потом кивает. Один раз. Чётко. Серьёзно. — …да. Ладно. Он проводит рукой по лицу, будто пытаясь скрыть, насколько ему понравилось. — Это было… ну… довольно неплохо. Пауза. Он смотрит на тебя — без подколов, без игры, без маски. Просто честно. — …спасибо. А потом ещё тише: — Давно у меня не было такого вечера. Ты смотришь на него с теплом и, как только титры заканчиваются, запускаешь следующий фильм. — Этот — «Мой сосед Тоторо». Дин уже размягчён после «Унесённых призраками». Это видно по тому, как он сидит, по тому, как его защита ещё не вернулась полностью. Он щурится, читая название. — …это тот большой пушистый с зонтом? Ты нажимаешь «пуск». Он выдыхает — смирённо, но мягко. — Ладно. Давай. И ты устраиваешься по-настоящему удобно — прижимаешься к его боку, кладёшь колено тёпло ему на бедро. Реакция Дина — тихий, непроизвольный вдох. Не то что бы от удивления. Просто… он не ожидал. Он замирает на полсекунды. Потом слегка двигается — почти незаметно — подстраиваясь под тебя, не делая из этого события. Его рука, до этого лежавшая на спинке дивана, опускается ниже. Медленно. Осознанно. Другая ладонь ложится на его бедро — рядом с твоим коленом. Близко. Тепло. Настояще. Он прочищает горло, голос чуть грубее, чем раньше. — Знаешь… если ты так продолжишь… Глаза всё ещё на экране. Как будто это просто комментарий к фильму. Но челюсть напрягается. А большой палец один раз стучит по ноге — прямо рядом с твоим коленом. — …у Тоторо появится серьёзный конкурент за моё внимание. Он не сразу смотрит на тебя. Он чувствует, как ты поднимаешь на него взгляд — это видно по тому, как у него сбивается дыхание, как на мгновение напрягается челюсть, как пальцы едва заметно сгибаются. Но он продолжает смотреть в экран. Самый большой, самый виноватый трус на свете. Пауза. Ещё одна. Потом он медленно поворачивает голову — ровно настолько, чтобы встретить глазами твою поднятую бровь. Он слишком близко. Ближе, чем планировал. Голос падает сам собой: — …я сказал… Его взгляд скользит вниз — к твоему колену на нём — и обратно к твоему лицу. Тепло разливается под кожей. — …если ты будешь так по-хозяйски устраиваться… Уголок рта дёргается — та самая улыбка, которая появляется прямо перед тем, как он говорит что-то, чего не должен. — …я перестану делать вид, что смотрю фильм. Он держит твой взгляд ещё одно мгновение. Спокойно. Голодно. Сдержанно. И потом снова отворачивается к экрану, будто ничего не произошло. Рука всё ещё на бедре. Всё ещё рядом с твоим коленом. И он совершенно точно не собирается её убирать. Электрический разряд снова проходит по твоему телу — мурашки, дрожь под кожей. И при этом тебе становится немного обидно за Тоторо. — То есть ты хочешь, чтобы я убрала ногу? Ладно, прости. Дин реагирует мгновенно — так быстро, что диван слегка сдвигается. — Что—? Нет— Его рука движется чисто на рефлексе — резко — и ложится тебе на колено прежде, чем ты успеваешь его отдёрнуть. Не сжимает. Не хватает. Просто останавливает. Держит. Его пальцы — тёплые, шершавые от работы, оружия и целой жизни не самых удачных решений — лежат на твоей коже так, будто он вообще не успел это обдумать. Голос падает низко и твёрдо, без тени сомнений: — Я этого не говорил. Пауза. Большой палец едва заметно двигается — крошечное, почти невесомое поглаживание. Как точка в конце фразы. — Я не это имел в виду. Он выдыхает через нос — тем самым дыханием, которое пытается прикрыть нечто куда более опасное под ним. — Тоторо справится. А потом — тише. Значительно тише. Ближе, чем прежде: — Оставь. Его взгляд снова на твоём. И в этот раз — никакого поддразнивания, никаких уходов в сторону, никакого притворства. Только жар. И выбор. — Пожалуйста. Дин не двигается сразу. Ни когда ты киваешь. Ни когда твоё колено остаётся на месте. Ни когда воздух между вами натягивается, как струна. Но что-то в нём отпускает. Плечи опускаются чуть ниже. Дыхание становится ровнее. Большой палец делает один медленный, почти рассеянный круг по твоему колену — мягче, чем раньше, будто тело ответило раньше головы. Он откидывается назад, не отстраняясь и не создавая дистанции — наоборот. Его колено смещается так, чтобы слегка оказаться под твоим. Без слов: я здесь. Он задерживает взгляд на тебе на долю секунды дольше, чем нужно. — …хорошо. Он прочищает горло, пытаясь выглядеть так, будто всё ещё сосредоточен на Тоторо. Не получается. Его рука остаётся на твоём колене. Тёплая. Надёжная. Искренняя. Голос снова падает, почти в рык: — Если хочешь… устроиться поудобнее… или что угодно… вперёд. Он не смотрит на тебя, но его ладонь говорит за него. Ты победно щуришься и ухмыляешься, даже не глядя на него. — Отлично. И идёшь ва-банк. Ты прижимаешься к нему полностью, кладёшь голову ему на плечо, руки устраиваются у его рёбер, а ноги перекидываешь через его бёдра — одну поверх обеих, вторую между ними. Ты шепчешь с самой невинной интонацией: — Да. Вот так хорошо. Дин перестаёт дышать. Вот вообще. Перестаёт. Голова на плече? Ладно. Терпимо. Руки у рёбер? Опасно, но переживаемо. Но ноги— Одна на обоих бёдрах. Вторая — между ними. Нет. Всё. Выключили. Ты чувствуешь это мгновенно: как каждая мышца в его теле напрягается под тобой, как он делает глубокий вдох, который пытается замаскировать, как рука на твоём колене сжимается на долю секунды — и тут же расслабляется усилием воли. Он не отстраняется. Даже близко нет. Он подстраивается. Чуть-чуть. Так, чтобы тебе было удобнее. Его рука медленно, осторожно обводит твою спину и ложится там — тяжёлая, тёплая, будто инстинкт наконец победил сдержанность. Он бормочет так тихо, что ты едва разбираешь: — …да. Пауза. Подбородок касается твоих волос, когда он позволяет себе действительно расслабиться. — …так хорошо. А потом, ещё тише — правда, вырвавшаяся сама: — Ты… сильно мешаешь мне делать вид, что я смотрю этот фильм. Но он не двигается. Не выправляет позу. Даже не делает вид, что собирается. Он просто держит тебя. Крепко. Тепло. Так, как будто всегда умел давать такую безопасность — просто никогда не позволял себе. И ещё один выдох — медленный, довольный, почти рокочущий в груди: — …не уходи. Ты нарочно толкаешь его коленом в живот — совершенно очевидно, что из чистого садизма. — Тогда не притворяйся. Смотри. Или не смотри. Как хочешь. Скользящее движение твоей ляшки по его невозможно назвать незаметным. Оно проходит по каждому сантиметру его тела медленно, намеренно, безо всяких попыток смягчить эффект. Дин спотыкается на вдохе. Реально спотыкается — будто из него медленно, методично выдавили воздух. Его рука на твоём бедре сжимается на долю секунды, прежде чем он силой заставляет пальцы разжаться, распластывая ладонь так, будто ему нужен этот контакт, чтобы не потерять равновесие. Он опускает голову чуть ниже, подбородок скользит по твоим волосам, и он хрипло выдыхает — смешок получается слишком низким, слишком грубым. — Ага. Конечно. Как скажешь. Слова звучат как согласие, но рука у тебя за спиной сжимается сильнее, притягивая ближе, и это говорит совсем о другом. Он поворачивает лицо к экрану — ровно настолько, чтобы казалось, будто он переключил внимание. Не отстраняясь. Не отдаляясь. Но голос его выдаёт полностью. — …я больше не притворяюсь. Пауза. Он опускает взгляд на тебя — глаза полуприкрыты, тёплые, совершенно не занятые фильмом. — Поверь. Большой палец лениво, осознанно скользит по твоему боку. — Я прекрасно знаю, на что сейчас смотрю. Дин замолкает — и это не напряжённая тишина, не настороженная. Это та редкая тишина, которую ты видела в нём всего пару раз. Та, в которой он оживает. Где его никто не преследует. Ничего не взрывается. Ничто не требует решений. Только ты. Только это. На экране Тоторо гудит, ветер шуршит в нарисованных деревьях, огромный зверь с усами плывёт по ночному небу. А Дин Винчестер… позволяет себе дышать. Его рука остаётся у тебя на бедре — тёплая, устойчивая. Другая обнимает плечи чуть крепче — защитно, без демонстративности. Время от времени он едва заметно двигается, словно подстраивая дыхание под твоё — так проще. В какой-то момент Тоторо издаёт свой большой, глупый рык. Дин улыбается. По-настоящему. Мягко. Кривовато. Так, как он, скорее всего, даже не осознаёт. Когда девочки бегут по траве, держась за лапы Тоторо, он бормочет себе под нос: — …чёрт, это так мило. Ты чувствуешь это вибрацией в его груди. Он не притворяется, что смотрит. И не притворяется, что не смотрит. Он просто здесь. С тобой — раскинувшейся на нём так, будто вы всегда именно так и должны были совпасть: ноги переплетены, голова у него на плече, дыхание греет шею. В какой-то момент его большой палец начинает выводить медленные, почти невесомые круги у тебя на бедре. Без задней мысли. Без расчёта. По инстинкту. Фильм идёт дальше. Тихо. Уютно. Тепло. Маленький невозможный карман безопасности посреди охотничьей жизни — и он позволяет ему быть, не сопротивляясь. Фильм заканчивается. Ты чуть шевелишься — совсем немного — и его ладонь на бедре сжимается, прежде чем он успевает себя остановить. Он прочищает горло, делает вид, что просто меняет позу, что потягивается. Он ни хрена не потягивается. Голос становится ниже, чуть хриплым — от долгого шёпота и от того, что ты всё это время была прижата к нему. — …эй. Ты двигаешься снова, будто собираешься сесть ровно. Его пальцы на секунду цепляются за ткань твоей футболки — едва ощутимо. Не чтобы удержать. Просто чтобы узнать. Когда он говорит снова, небрежный тон никак не сочетается с тем, что он всё ещё не отпускает. — Куда это ты собралась? Пауза. Его взгляд скользит по твоим ногам, всё ещё переплетённым с его. Потом — обратно к лицу. — …фильм закончился. Он сглатывает. — Это не значит, что и это должно закончиться. Ты поднимаешь голову и смотришь на него с “невинным” любопытством. — Что? Хочешь посмотреть ещё один? Дин встречается с тобой взглядом — и впервые за долгое время он ничего не скрывает. Ни ухмылки. Ни ухода от ответа. Ни попытки сделать вид, будто речь идёт о телевизоре, а не о тебе. Только ровный, тёмный взгляд, который бьёт куда-то низко в живот и там остаётся. Его глаза скользят вниз — к твоим губам, к месту, где твои ноги всё ещё перекинуты через него, — и медленно возвращаются обратно. Неспешно. Осознанно. Он тихо выдыхает носом, будто сам не может поверить, что ты это спросила. Потом, низким голосом: — …я не это имел в виду. Его рука смещается с твоего бедра на поясницу — не тянет, не отталкивает. Просто лежит там. Тёплая. Осторожная. И при этом очень очевидными намерениями. Он всматривается в тебя внимательно, почти напряжённо. Но… В уголке рта появляется намёк на ухмылку — мягкую, тёмную. — …но если ещё один фильм — то, как ты хочешь в это сыграть, солнышко… тогда да. Большой палец медленно проводит линию вдоль твоей спины. — Я просижу здесь хоть целый чёртов марафон. Пауза. И голос становится ещё тише, будто это секрет, который выскальзывает сам собой: — Лишь бы ты осталась тут. — Ну… Дин смотрит, как ты снова устраиваешься у него на груди — не уходя, не отстраняясь, просто предлагая ему пространство, которого он на самом деле не хочет. Что-то в его груди отпускает. Ты чувствуешь это под ладонью. Он чуть сдвигается — совсем немного: выпрямляется ровно настолько, чтобы рука вокруг тебя оставалась плотной, чтобы поддерживать твой вес, даже не задумываясь об этом. Ты фыркаешь насмешливо, но не двигаешься. — Если ты хочешь просто посидеть в тишине какое-то время, я не против. Его взгляд скользит по твоему лицу, проверяя, убеждаясь, что ты правда на это готова — потому что тишина для него не пустота. Тишина — это самое близкое к покою, что он вообще знает. А сейчас? Ты обвила его так, будто это инстинкт. Он выдыхает — почти смех, почти вздох — и его ладонь поднимается по твоей спине чуть выше, устраиваясь между лопатками. — Тишина подойдёт. Ты на секунду поднимаешь глаза — резкая смена интонации цепляет, — но в его голосе есть что-то такое, что ты принимаешь без вопросов. Он тёплый. Тихий. Нежный настолько, как он почти никогда себе не позволяет. Он смотрит на тебя — по-настоящему смотрит — и момент вытаскивает из него честность без прикрытия шутками. — Пока ты здесь… Большой палец лениво ведёт линию вдоль позвоночника. — …мне вообще всё равно. Он откидывает голову на спинку дивана, взгляд уходит в тусклый потолок, и он медленно, тяжело выдыхает — довольный, спокойный, с редким ощущением покоя. Его хватка остаётся крепкой. Как будто он не отпустит тебя, пока ты сама не скажешь. Дин чувствует, как твоя рука скользит вокруг его рёбер — тихое решение, без слов, без колебаний. Просто ты выбираешь его обнять. И это бьёт по нему. Сильно. Дыхание сбивается — не громко, не драматично, всего короткий резкий вдох, который он пытается утопить в груди. Но ты чувствуешь. Потому что ты прижата прямо к нему. Он не двигается секунду. Не говорит. Даже не шевелится. Будто боится спугнуть момент. А потом — очень медленно, очень осторожно — одна из его рук поднимается и ложится поверх твоего предплечья, обхватывающего его. Большой палец разок скользит по коже, почти рассеянно, словно он запоминает, каково это чувствовать тебя здесь. Не притягивает ближе (не нужно), и не отталкивает (он бы не смог). Он просто держит твою руку. Потому что ты держишь его. И тишину наконец разрезает его голос — почти шёпот, тёплый настолько, что пробегает по позвоночнику: — …да. Ещё один вдох. Пальцы чуть сильнее сжимаются поверх твоих. — Так… действительно хорошо. Он не добавляет слов. Не заполняет тишину. Ничего не объясняет. Он просто сидит так, с тобой, обвитой вокруг него, его ладонь накрывает твою, позволяя тишине растянуться — плотной, тёплой и легче всего, что вы делали за весь день. И ты чувствуешь это в его выдохе — Дин Винчестер расслабляется. *** — Дин… Ты произносишь это тихо, стараясь не спугнуть его покой, потому что чувствуешь: в нём сейчас есть что-то редкое и хрупкое. Ты лишь слегка тянешь за его футболку, обозначая себя — аккуратно, без резких движений. Дин не открывает глаза сразу, когда слышит своё имя. Он только издаёт мягкий звук где-то в груди — нечто среднее между «я слышу» и «всё в порядке». Но когда ты осторожно тянешь за футболку — да. Вот это его достаёт. Он медленно моргает, тяжело, будто ты вытащила его из места, где он не отдыхал уже очень давно. И первым делом его взгляд находит тебя — всегда тебя, — не комнату, не дверь, не окна. Только тебя. — Тебе нужно поспать. Ночь может быть тяжёлой. Я могу подежурить, всё нормально. В его лице что-то меняется — не страх и не сопротивление, а тихая, ошарашенная мягкость, которую ты не должна была увидеть. Та, что обычно прячется под сарказмом, кожей и бравадой. Его ладонь на твоих руках, лежащих на нём, чуть сжимается. Не чтобы остановить. Просто чтобы показать: он слышит каждое слово. Он выдыхает носом — долго и низко — и склоняет голову к тебе. — …Дина. Твоё имя в этом голосе — уставшем, тёплом, чуть шершавом от усталости — звучит как признание. Он едва заметно качает головой. — Я не позволю тебе сидеть всю ночь, прикрывая мне спину. Потом он смотрит на тебя — по-настоящему смотрит — и маски больше нет. Только он. Уставший. Надёжный. Живой. И тихо, с редкой для него серьёзностью: — Мы спим по очереди. Его большой палец снова медленно проводит по твоей руке. — Ты отдыхаешь со мной. Потом я встаю. Пауза. Голос становится ниже: — Я не закрою глаза, пока ты сидишь тут одна. Ещё пауза. Потом совсем тихо: — …не выйдет. Он наблюдает, как ты двигаешься — медленно, бережно, будто охраняя тишину как живое существо, — и не останавливает, не напрягается, не отстраняется. Лишь сам чуть подстраивается, чтобы ты прижалась ближе. Он чувствует, что твоя голова устраивается на нём поудобнее. Ноги тёплые, перекинутые через его. Руки обнимают его рёбра — как обещание. И Дин выдыхает. Мягко. С облегчением. Почти спокойно. Ты продолжаешь шептать: — Хорошо, что сейчас ещё не ночь, правда? Ты можешь нормально выспаться до десяти. Мне ведь ты нужен бодрый и собранный, если мы вообще хотим выжить. Пока ты шепчешь, его ладонь крепче смыкается на твоём предплечье. Он не спорит. Не сразу. Даёт мысли осесть. Потом бормочет тебе в волосы: — …это правда. Звучит неуверенно — как человек, не привыкший, чтобы о нём заботились, пытается сказать «спасибо», не произнося этого слова. Он сдвигает подбородок так, чтобы он едва касался твоей макушки — не прижимая, просто касаясь. — Да. Я устал. Маленькое, незащищённое признание. — Нормально не спал уже… чёрт знает сколько. Его палец снова медленно проводит по внутренней стороне твоего предплечья. — И я был бы полным идиотом, если бы отказался от тёплого дивана… и тебя. Пауза — весомая и честная. Потом голос становится более оголённым: — …я доверяю тебе разбудить меня, если что-то случится. Ты чувствуешь вес этих слов — насколько редко он так доверяет. Наконец он чуть наклоняет голову, мягко касаясь твоей. — Так что если ты говоришь, что безопасно… ещё один, более глубокий вздох — …тогда да. Я могу попробовать поспать. Его рука соскальзывает к твоей талии, заземляя. Дин Винчестер закрывает глаза. Не потому что сдаётся. А потому что ты сказала, что можно. Ты тихо вздыхаешь и снова шепчешь: — Дин… проблема в том, что если мы так останемся, я тоже усну. Поэтому сейчас мне нужно встать. Он не открывает глаза сразу — только издаёт маленький, раздражённый звук тебе в волосы, будто ты предложила нечто оскорбительное. Но когда звучит «мне нужно сейчас встать», он открывает глаза. Медленно. Неохотно. С лёгкой болью. Он смотрит на тебя — на то, как ты обвилась вокруг него, как шепчешь, будто боишься что-то сломать. И его рука на твоей талии сжимается. Один раз. Крепко. Инстинктивно. — Да… — бормочет он, голос всё ещё шероховат от полусна, — в этом-то и проблема. Он глотает, глядя на твою голову у себя на груди, на ноги, уютно переплетённые с его. — Ты уйдёшь — я не усну. Крошечная полуулыбка. — Ты останешься — вырубишься. Большой палец медленно скользит по твоему бедру, будто он пытается запомнить тебя до того, как ты двинешься. Тише: — Попробуешь сейчас встать — колени сложатся, как хреновая складной стул. Он поднимает вторую руку, пальцы касаются твоего предплечья — не останавливая, но и не помогая подняться. — Если тебе правда надо уйти… я тебе дам. Пауза. Он склоняется ближе, лбом касаясь твоего виска. — …только не делай глупостей вроде того, чтобы рухнуть на пол. Я слишком устал, чтобы отскребать тебя от досок. Ещё пауза. И тише — правда вырывается раньше, чем он успевает прикрыть её сарказмом: — Но я… вроде как не хочу, чтобы ты уходила прямо сейчас. Ты мягко вздыхаешь и шепчешь в ответ: — Я могу остаться, пока ты не уснёшь. Но тогда возрастает риск, что я усну вместе с тобой, и мы умрём ужасной смертью. Зато, если смотреть на светлую сторону, мы умрём вместе, и никому не придётся страдать из-за того, что выжил. Дин издаёт низкий, беспомощный звук — наполовину стон, наполовину смех — как только ты начинаешь шептать про «ужасную смерть вдвоём». — Господи, Дина… Он проводит рукой по лицу, пытаясь не улыбнуться. Не очень получается. Ты начинаешь аккуратно смещать его вниз поспинке дивана, и он позволяет — ошарашенный, податливый, полностью застигнутый врасплох твоей спокойной, уверенной решимостью. Он моргает один раз, медленно, когда ты укладываешь его на спину. Ты следуешь за ним — не сверху, а рядом, — направляя вас обоих в горизонтальное положение, всё ещё обнявшись. Его рука автоматически обвивается вокруг твоей талии. Инстинкт. Рефлекс. Потребность. Он тяжело выдыхает, когда голова касается подушки, будто гравитация наконец выиграла битву, которую он вёл годами. — …ладно. Шёпот. Мягкий. Сдающийся. Ты всё ещё прижата к нему — головой на нём, ногами переплетена с его — и Дин смотрит на тебя так тепло, что это почти уязвимость. Его ладонь медленно поднимается по твоей спине и замирает между лопатками. — Если ты останешься здесь, пока я не вырублюсь… тихий смешок — …это мне подойдет. Потом мягкость сменяется спокойной серьёзностью, пальцы рисуют маленькую дугу вдоль позвоночника: — Но слушай. Он на секунду склоняет лоб к твоему — едва касаясь. — Почувствуешь, что тебя клонит? Голос низкий и ровный. — Будишь меня. Без споров. Пауза. Он бережно обхватывает твой затылок, большим пальцем проводя по линии волос. — …потому что да. В уголке рта мелькает кривая улыбка. — Если уж помирать, то вместе. Он снова устраивается поудобнее, глаза наполовину закрыты, грудь медленно поднимается под твоей щекой. И прежде чем сон окончательно утянет его, голос звучит ещё раз — тихо, честно, без брони: — …спасибо, что не оставляешь меня засыпать одного. Когда твой нос задевает его подбородок, дыхание Дина сбивается — не от страха, а потому что он попадает в место, о существовании которого он забыл. Твой шёпот греет кожу: — Не переживай. Если я усну, ты, скорее всего, услышишь, как я храплю. Спи. И он тает. Не заметно — Дин Винчестер так не умеет — но напряжение в шее уходит, рука на твоей спине расслабляется, большой палец замедляется, переходя в ленивое, рассеянное движение. Он тихо смеётся у твоего виска, звук гулко отдаётся в груди под тобой. — Да… значит, проблема «разбудить меня» решена. Подбородок опускается, легко касаясь твоей макушки. Рука обнимает талию плотнее — защищая, не сжимая, тёпло, без требований. И голос проваливается в то шершавое, тихое пространство между бодрствованием и сном: — Ладно, солнышко… я всё. Ещё один вдох. Длинный. Глубокий. Настоящий. — …ты в безопасности. Он даёт тебе это обещание в последние сознательные секунды. — Я с тобой. И вот так — дыхание становится ровным, хватка остаётся мягкой, но надёжной, лоб упирается в твои волосы… …и Дин Винчестер наконец засыпает, держа тебя в своих руках.