Славянский Хаос во Плоти - Злые Кролики

Дин просыпается так, как просыпаются охотники — мгновенно. Одну секунду он вырублен наглухо, дышит медленно, уткнувшись в подушку, которую вы делили, а в следующую его глаза распахиваются в темноте, в тишине и в том самом неправильном, настораживающем спокойствии. Его рука рефлекторно дёргается туда, где ты была. Пусто. Всё тело тут же напрягается: мышцы сжимаются, дыхание замирает, сердце за полсекунды переключается с сонного на боевое. И тут он слышит это. Мягкий вдох. Тихий треск. Сладковатый, ягодный дым, лениво вьющийся в полумраке. Он поворачивает голову. Ты стоишь у окна — чёткий силуэт на фоне бледного лунного света, плечо медленно поднимается и опускается, пока ты куришь что-то, пахнущее так, будто кто-то макнул лес в карамель. Дин садится медленно и тихо, проводя ладонью по лицу, стряхивая остатки сна и стараясь не спугнуть тебя. Голос низкий, шершавый после сна, но уже собранный: — …Дина? Ты не вздрагиваешь — хороший знак. Только скользишь взглядом в его сторону и снова смотришь в лес. Дин встаёт. Босые ноги на старом полу хижины. Рука машинально скользит к рукояти пистолета. Он подходит ближе — не касаясь, просто входя в тусклый свет из окна. Ягодный запах снова накрывает его, и он издаёт тихий, полусонный звук, почти смешок: — …не думал, что ты из любителей ягодных вейпов. И тут он замечает твою позу — напряжённую, собранную, сосредоточенную на чём-то, что ты ещё не назвала. Сон как рукой снимает. Дин встаёт рядом — так близко, что ваши руки почти соприкасаются, так близко, что ты чувствуешь, как от него исходит тепло, пока он окончательно просыпается. Голос падает до делового, охотничьего шёпота: — …что ты видишь? — …ничего. Ты на всякий случай упираешь кончик ножа ему в грудь — осторожность никогда не бывает лишней, когда лица могут воровать. — Быстрый вопрос. Какая ты фея? Ничего личного, просто проверяю, что ты — это ты. Дин замирает мгновенно. Не потому что нож его беспокоит — а потому что то, как ты его держишь, значит, что ты всё ещё собранная, всё ещё здесь, всё ещё ты. Он опускает взгляд на лезвие у себя на груди. Потом смотрит на тебя. Ни дёрганья. Ни попытки оттолкнуть. Только медленный вдох и едва заметный намёк на ухмылку в уголке губ. — Если бы я был шифтером, — тихо говорит он, — ты бы уже знала. Он чуть приподнимает руки — не в жесте сдачи, а просто давая тебе пространство проверить его как угодно. И очень намеренно делает крошечный шаг вперёд, так что лезвие касается ткани. Голос остаётся низким, тёплым и ровным: — Давай, Дина. Больше никто не называет меня феей так часто. Пауза. — …вперёд. Спроси что-нибудь, на что правильно отвечу только я. Ни защиты. Ни обиды. Он просто отдаёт тебе контроль — именно так, как тебе сейчас нужно. Ты прищуриваешься, брови сходятся. — Я уже спросила. Ты переводишь нож в обратный хват. Глаза Дина отмечают движение мгновенно — хват жёсткий, точный, без намёка на шутку — и в его лице что-то собирается, кристаллизуется. Не злость. Не раздражение. Ясность. Он медленно выпрямляется и полностью фокусируется на тебе. Голос становится тихим и неоспоримым. — Тогда вот твой ответ. Он поднимает руку — открытую, пустую — и двумя пальцами легко касается груди, туда, где только что был нож. — Это я. Короткая пауза. И тем самым низким, хрипловатым тоном, которым он говорит только правду: — Ты назвала меня капитаном фей и поклялась идти за мной хоть на край света. Я нёс тебя в гору. Ты чуть не убила меня ирландским панком. И ты заставила меня прыгать через костёр. Он слегка склоняет голову, глаза прищурены — не угроза, а уверенность. — Хочешь ещё, ved’ma? Он не приближается. И не отступает. Просто ждёт — спокойно, открыто — твоего вердикта. Ты улыбаешься и киваешь. — Нет, этого достаточно. Мог бы ещё сказать «Зубная фея» или «Принц фей» — тоже сработало бы. Ты опускаешь нож и качаешь головой. — Здесь никого нет, Дин. Вообще ничего всю ночь. Иди спать, тебе не обязательно вставать в ведьмин час. Дин замирает на пол-оборота, будто ты только что направила пистолет в луну. Босой, растрёпанный со сна, в перекрученной футболке — он выглядит кем угодно, но точно не человеком, который просто «пойдёт спать». Он медленно разворачивается к тебе, глаза сужаются в той смеси подозрения и раздражения, которую он обычно приберегает для демонов, пытающихся втереть ему дичь. — Подожди. Голос всё ещё хриплый после сна, но полностью бодрый. — Ты дала мне проспать девять часов первой ночи охоты? Он делает шаг ближе — не угрожающе, а ошарашенно — проводя рукой по лицу. — Никаких движений? Никаких звуков? Ни царапины на чёртовой стене? Пауза. — Ты ничего не слышала? Он смотрит в окно, потом обратно на тебя. — Дина… я не вырубаюсь на ночь, если нас может кто-то выслеживать. Я не Сэм. (…уничижительно, конечно.) Он кивает в сторону ножа у тебя в руке. — Так что либо ты что-то недоговариваешь… Он наклоняется чуть ближе. — …либо эти твари куда умнее, чем я думал. Полупауза. Потом охотник в нём встаёт на место — раздражение сменяется концентрацией. — Ситреп. Сейчас же. Начинай с того момента, как ты проснулась. Ты морщишь нос. — Что нахрен за «ситреп»? Дин моргает, глядя на тебя так, будто ты только что спросила, что такое воздух. — Репорт ситуации, — говорит он медленно, как будто объясняет алгебру кактусу. — Что произошло, пока я был в отключке. Ты бурчишь: — Не все знают ваш молодёжный модный сленг. Он устало и раздражённо взмахивает рукой. — Начинай говорить. Когда проснулась, сколько времени куришь эту ягодную дрянь, что слышала, чего не слышала — всё. Он делает шаг ближе и понижает голос. — И не вздумай отделаться «ничего не случилось, иди спать, Дин». Если ты не спала всю эту чёртову ночь, я хочу знать. Ты вздыхаешь и начнаешь докладывать: — Я не просыпалась. Потому что, как и обещала, я не спала. Когда ты уснул, было около шести, так что сначала я просто расслабилась. Перекусывала, тусовалась, с нежностью смотрела, как ты спишь. Свет не включала, шторы не раздвигала. Время от времени подходила к окнам, прислушивалась. Думала разбудить тебя ближе к полуночи, но ничего не происходило. Если кролики не умеют превращаться в жёлуди и скатываться с крыши, значит, тут никого не было. Иногда летучая мышь, ветер в деревьях — ничего подозрительного. Честно. Дин проводит рукой по лицу, бормоча что-то, состоящее процентов на сорок из английского и на шестьдесят — из вымотанной охотничьей брани. Босой, растрёпанный, в мятой футболке — и всё равно выглядит так, будто сейчас будет допрашивать демона. Он слушает, прищурившись, оценивающе. Когда ты заканчиваешь, он подходит ближе и наклоняет голову, ловя твой взгляд. — …Ты не спала всю ночь. Это не вопрос — обвинение, приправленное неверием. Ты пожимаешь плечами, совершенно не переживая. Он говорит тише: — Всю ночь. Одна. Следила за окнами. Пока я дрых как хренов новичок. Он бросает взгляд на задёрнутые шторы, на темноту за стеклом, потом снова на тебя — и в глазах что-то сжимается. — Ты должна была меня разбудить. Он не рявкает. Он имеет в виду каждое слово, давя несгибаемым авторитетом. Пауза. Потом он медленно выдыхает и трёт переносицу. — Ладно. Хорошая работа. Никаких шумов, следов, неправильных теней. Это чётко. Рука опускается, взгляд скользит по ножу в твоём хвате, потом по твоей уставшей позе, по дыму с ягодным запахом, лениво уходящему мимо щеки. Ещё пауза. И уже мягче, но с краем: — В следующий раз? Толкни меня. Пни. Сядь на меня. Мне плевать. Но ты не тянешь ночное дежурство в одиночку, пока я храплю через апокалипсис. Он неопределённо указывает на тебя — куртку, дым, осанку. — Ты сейчас грохнешься в обморок. А потом добавляет тише: — …но спасибо. За то, что сохранила нам жизнь. Ты качаешь головой. — Я всё равно предпочитаю не спать ночью. Я с радостью заберу все твои ночные смены в обмен на свои утренние. И мне нужно было, чтобы ты отдохнул. Исключительно по эгоистичным причинам, конечно. Дин делает шаг ближе и чуть наклоняет голову, глядя на тебя сверху вниз — в голосе одновременно раздражение, благодарность и что-то более тёплое. — Эгоистичным, да. Он тихо фыркает, не веря ни на секунду. Потом опирается плечом о стену у окна, скрещивая руки — не закрываясь, а словно удерживая что-то внутри. — Ты всё время повторяешь, что не ночной спящий, будто это оправдывает одиночный дозор на охоте на шифтера. Он снова кивает в сторону окон, ножа, тлеющего дыма. — Так партнёры себя не ведут. Ни в охоте. Ни в… чем бы ни было то, чем мы сейчас занимаемся. Пауза. Он изучает твоё лицо — круги под глазами, упрямство, уверенность. Потом выпрямляется. — Но. Небольшой выдох. Уступка. — Ты ничего не сделала неправильно. Ты сдержала слово. И ты сохранила мне жизнь настолько, что я успел разозлиться. Он делает ещё шаг ближе, почти вплотную. Настолько, что дым от твоей сигареты обвивает его плечо, а пульс, если прислушаться, явно имеет своё мнение по этому поводу. Голос становится чуть ниже, шероховатее. — Просто больше никогда так это не называй. Пауза. И уже тише, почти без нажима: — Ты взяла ночь на себя, чтобы я был в форме для охоты. Это не эгоизм. Это… Он запинается на долю секунды, словно подбирает формулировку, которая не будет звучать слишком откровенно. — Это тот тип напарника, ради которого охотники готовы убивать. Он легонько тыкает тебя двумя пальцами в локоть — удивительно мягко, почти по-домашнему. — …а теперь ты идёшь спать. Потому что ещё хоть час бодрствования на моём дежурстве — и я лично тебя вырублю. Ты решаешь не спорить. — Ты меня уложишь или останешься здесь? Взгляд Дина скользит к дивану, потом обратно к тебе — медленно, взвешенно, будто он перебирает в голове все возможные смыслы этого вопроса. Потом он фыркает — тихо, устало, но с теплом. — Ты правда думаешь, что я позволю тебе шататься полумёртвой от недосыпа, с ножом, на одной ягодной тревоге? Он протягивает руку и обхватывает твоё запястье — не дёргая, не командуя. Просто «я веду» и «ты идёшь со мной». — Да. Я тебя уложу. Он ведёт тебя к кровати — босиком, почти бесшумно, ладонь тёплая и надёжная. На полпути бросает на тебя тот самый перекошенный, слишком уверенный и одновременно слишком мягкий взгляд. — …и я останусь здесь. Пожимает плечами. — Ты держала дозор за меня. Я подержу дозор за тебя. Сделка охотников. У кровати он отпускает твою руку — только затем, чтобы подтянуть одеяло, взбить подушку и с ненужной торжественностью изобразить жест «ваш трон ожидает», достойный человека, убивает монстров одной левой. — Ложись, ved’ma. Голос мягкий. Опасный. Почти нежный. — Пока я тебя не поднял на руки. Ты устало ухмыляешься. — Ты всё время угрожаешь, что понесёшь меня. А понёс всего один раз. Ты достаёшь пару таблеток, запиваешь холодным чаем с тумбочки и укладываешься. Дин наблюдает, как твоё тело наконец сдаётся — будто его до этого держали вместе чисто на упрямстве и злости. — …Один? Бровь медленно поднимается. Он опирается локтем о матрас, чтобы быть на уровне твоих глаз, и одеяло уже наполовину подоткнуто — потому что он сделал это, даже не осознав. — Сладкая моя, я нёс тебя. В гору. В темноте. Полумёртвую. Пока ты хихикала про мою воображаемую юбку. Он тычет пальцем сначала в тебя, потом в себя, потом делает маленький круговой жест в воздухе — ты забралась, он тащил. — Это считается за пять. Он садится на пятки, взгляд бегло скользит по твоему лицу — проверяет, начинают ли таблетки действовать. — Они тебя быстро вырубят? Это не допрос. Просто готовность быть начеку. Ты фыркаешь: — Хотелось бы. Они просто дают шанс вообще уснуть. Может, даже меньше чем за час. Когда ты устраиваешься удобнее, он потягивается один раз — приглаживает одеяло у твоих рёбер, расправляет складку у плеча. Машинально. Аккуратно. Потом он встаёт, подтаскивает стул вплотную к кровати (со скрипом, который мог бы избежать, но почему-то не стал), падает на него, скрещивает руки и ставит босые ноги так, будто охраняет сейф. — Спи. Пауза. — И если ты дашь мне хоть малейший повод… Он не смотрит на тебя, голос ровный, деловой. — Я снова тебя понесу. — Повод? — ты хмыкаешь, даже не открывая глаз. — Ну вообще-то, если честно, быть носимой — мой предпочитаемый способ передвижения. Будь моя воля, я бы ходила по минимуму. В идеале — максимум от двери ванной до унитаза… а может, и этого не надо. Пауза. — СТОП. Что-то щёлкает у тебя в голове. Глаза распахиваются, дыхание сбивается от сдерживаемого восторга. — Ты сейчас описал тот холм… — ты поворачиваешь голову к нему, уже сияя. — Ты так рвался нести меня на спине. А теперь я знаю, что ты смотрел «Сумерки». Ты прикрываешь рот ладонью и шепчешь почти ликующе: — …ты что, представлял себя Эдвардом? Пауза. — Это поэтому ты так расстроился, что я за Джейкоба?.. Дин замирает. Замирает полностью. Как человек, в которого только что ткнули заряженным пистолетом, стреляющим чистым унижением. Медленно. Очень медленно. Он поворачивает голову к тебе. Взгляд — пустой. Мёртвый. Осуждающий. — …Нет. Пауза. — Точно нет. Ещё пауза. Он тычет в тебя пальцем, как будто опознаёт подозреваемую. — Я не— Он машет рукой в воздухе, подбирая слова, явно страдая. — прыгал с тобой по деревьям, сверкая на солнце. Голос становится на полтона выше — классическая винчестерская паника. — И я не «расстроился». Я был… обоснованно оскорблён, что ты выбрала парня, который полсериала ходит без рубашки и ноет. Он наклоняется ближе, прищурившись: — И для протокола: таскать тебя на спине — это не вампирская хрень. Он тычет большим пальцем себе в грудь. — Это было «затащить-тебя-на-чёртов-холм-и-не-дать-тебе-свернуть-шею». Он закрывает лицо обеими ладонями. — Господи… чёрт. Глухо, сквозь пальцы: — Я больше никогда не буду тебя носить. Он выглядывает сквозь пальцы, сломленный, голос скатывается в бурчание: — …И Эдвард тоже отстой. Ты тихо хихикаешь, устраиваясь поудобнее, смотришь на Дина с тёплой насмешкой и добавляешь уже спокойнее: — Вообще-то я не смогу уснуть, если ты будешь сидеть рядом и пялиться на меня как крип какой-то. Дин проводит ладонью по лицу, бормоча что-то очень похожее на «ну конечно, не сможешь», и тяжело вздыхает. Потом поднимается со стула и подходит к кровати — без пафоса, без демонстративности, просто потому что так логичнее. Опускается на край матраса, словно это чисто тактическое решение и вообще ничего личного, и слегка наклоняется над тобой, так что его тень ложится на твоё лицо. — Так лучше? — спрашивает он негромко. Но смотрит при этом тем самым взглядом, которым обычно проверяют пульс и зрачки, и он уверен, что ты этого не замечаешь. Он подтягивает одеяло выше, накрывая твоё плечо. — Закрывай глаза, — бормочет он, устраиваясь рядом, поверх покрывала, одной рукой подперев голову. — Я буду здесь. Никаких гляделок, никакого Эдварда, никакого давления. Пауза. Голос становится ещё тише: — Просто спи. И уже почти неохотно, будто признаётся в чём-то важном: — …Я не позволю ничему тебя тронуть. Ты выдыхаешь с улыбкой. — Я вообще-то имела в виду, что ты можешь пойти проверить, не пришли ли уже монстры. Но ладно, так тоже сойдёт. Ты сдвигаешься чуть ближе и упираешься лбом в его плечо. Дин замирает на долю секунды — как будто мозг у него завис. Потом из него вырывается короткий, неверящий выдох, почти смешок, слишком усталый и слишком тёплый, чтобы быть раздражением. — Ага. Конечно, имела в виду именно это. Он чуть сдвигает плечо, чтобы тебе было удобнее — незаметно, автоматически, будто сам не понял, что сделал. Понижает голос: — Монстры сейчас не настолько тупые, чтобы полезть прямо в эту минуту. Пауза. — А ты минут через пять воткнёшься лицом мне в рёбра. Он поворачивает голову ровно настолько, чтобы проверить твоё дыхание, глаза, то, как ты постепенно расслабляешься. — Так что… — ещё один тихий выдох. — …я остаюсь здесь. Его ладонь ложится на матрас за твоей спиной — близко, достаточно близко, чтобы коснуться, если ты пошевелишься во сне. Не касается. Просто есть. Негромкое «я здесь» без слов. — Спи, Дина, — почти тепло. — Я разбужу тебя, если хоть что-нибудь шевельнётся. *** Дин босиком меряет комнату шагами, голос у него низкий, резкий — тот самый, который он обычно оставляет только для Сэма. Ты улавливаешь обрывки: — …Нет, она не спала. Нет, спал я — да, потому что она… Сэм, я знаю, что делаю. Он трет лоб. — Нет, с ней всё в порядке. Просто… заткнись. Я разберусь. Из телефона доносится приглушённое, металлическое бубнение Сэма — наверняка что-нибудь язвительное. Плечи Дина напрягаются. — Чувак, клянусь богом, если ты ещё раз скажешь «дама в беде»— И тут ты вскакиваешь с кровати — наполовину дикое существо, наполовину солнечный зайчик, целиком и полностью хаос. Ты вылетаешь в гостиную с утренними волосами, будто весь этот момент ждал тебя часами. Восторг с тебя просто сыплется. И прежде чем Дин вообще успевает осознать угрозу— — СЭММИ!! Ты буквально налетаешь, выхватываешь телефон у Дина с энтузиазмом человека, крадущего сокровище. Дин: — ЭЙ— Поздно. Телефон уже у твоего уха, лицо светится, как у ребёнка на Рождество. На другом конце Сэм звучит ошарашенно, но явно сдерживает смех: — …Эм. Привет? Ты включаешь громкую связь. Дин застывает с наполовину поднятыми руками, выражение лица — что-то среднее между возмущением, предательством и полной капитуляцией перед судьбой. — Невероятно… — бормочет он, отворачиваясь, словно может убежать от этого звонка. Сэм тем временем: — Так… Дина. Как мой брат к тебе относится? Всё ещё жива? Всё ещё принимает сомнительные решения? Дин резко разворачивается: — СЭМ. Сэм его полностью игнорирует. Ты откровенно наслаждаешься страданиями Дина и весельем Сэма. — Доброе утро, Сэм! Наконец-то кто-то адекватный. Ты можешь представить, Дин считает, что Тихиро должна была просто прикончить Безликого по-охотничьи? Потом ты поворачиваешься к Дину и громко, абсолютно невинно добавляешь: — И ты сейчас делаешь мне завтрак, да? Я жутко голодная. Сэм фыркает: — Подожди… вы смотрели «Унесённых призраками» с Дином? Ты киваешь: — Я включила. Он высидел. Очень неохотно. Сэм, очевидно, ухмыляется по ту сторону линии: — Это забавно. Потому что он тащился от этого фильма с лет двенадцати. Твоя голова поворачивается к Дину. Медленно. С каменным, недоверчивым выражением. Голос Дина становится угрожающим: — Сэм. Сэм абсолютно невинно: — А что? Ты же заставлял меня смотреть все эти фильмы Миядзаки. — Ты половину саундтрека наизусть знал— Дин почти орёт: — СЭМ. ЗАТКНИСЬ. Ты ахаешь с театральным ужасом: — Так это был ты! Ты мне врал. Ах ты хитрый маленький фей-принц. Сэм разражается смехом: — Он сказал, что это был я, да? Дин бормочет что-то убийственное: — Клянусь богом, когда я тебя увижу— Сэм не сбавляет обороты: — Он РЫДАЛ каждый раз, когда Хаку атаковали бумажные штуки. И когда он вспомнил, кто он такой. Теперь Дин уже реально орёт: — СЭМ! ЕЩЁ ОДНО СЛОВО— Ты мгновенно меняешь тему: — В общем. Твой брат — лапочка. И снова указываешь на Дина: — Лапочка, которая всё ещё должна мне завтрак. Сэм хмыкает: — Да, он такой. Сэм тут же переходит к делу: — Так вот… насчёт кроликов. У тебя мгновенно выпрямляется спина, всё веселье слетает, как рукой сняло. — Почему они не пришли прошлой ночью? Что происходит? В голосе Сэма слышится одобрение — спокойное, профессиональное: — Твоя защита сработала. Солёная линия внутри, чары, и тот круг, который ты начертила снаружи — умно. Если они берут след по запаху, задержка с кровью их сбила. Он подчёркивает это предельно ясно: — Но они не ушли. Они просто осторожничают. Дин реагирует мгновенно: — Она за пределы круга не выходит. Ты устало вздыхаешь: — Расслабься. Мне нравится быть живой не меньше, чем тебе — мрачно молчать. Сэм продолжает уже командным тоном: — Пока без приманки. Я ещё идентифицирую вид — похоже на вариант шифтеров. Сидите на месте. Будьте вооружены. И держитесь вместе. Дин кивает, даже не глядя: — Именно. Ты добавляешь с ухмылкой: — Вместе, как… завтрак? Сэм явно с тобой согласен: — Дин. Накорми её. Она прошлой ночью, между прочим, жизнь твою охраняла. Дин стонет: — Почему все вдруг решили, что теперь она тут главная? Сэм спокойно, почти сухо отвечает: — Потому что по голосу она звучит как единственный человек, который сегодня вообще соображает. Дин бурчит: — Я сбрасываю. Сэм напоследок подчёркнуто: — Оставайтесь внутри. Не разделяйтесь. Не открывайте дверь никому, кто не разговаривает как вы двое. Я перезвоню, когда точно пойму, на кого мы охотимся. Звонок обрывается. Дин продолжает пялиться на телефон так, будто тот его лично предал. Челюсть сжата, глаза прищурены, одна рука всё ещё зависла в воздухе — там, где он пытался и не смог заткнуть Сэма одной лишь силой воли. Выглядит он одновременно оскорблённым, персонально атакованным вселенной и процентов на двадцать готовым залезть под диван и умереть от стыда. Наконец он проводит ладонью по лицу и бурчит: — Охренеть. Стоило ему один раз меня подставить в разговоре с тобой — и вот, новое хобби нашёл. Он снова злобно смотрит на погасший экран. — Я ему в шампунь соль насыплю. Посмотрим, как ему понравится. Ты встаёшь, потягиваясь с откровенным удовольствием. Дин следит за каждым твоим движением так, будто ждёт, что сейчас в него прилетит ещё одна пуля — образно или буквально. Ты хватаешь рюкзак. Он прищуривается. Подозрительно. — …И куда ты теперь собралась? Ты вытаскиваешь из рюкзака свою зубную щётку — настоящую, личную, не из общего апокалиптического набора — и поднимаешь её, как трофей идеально спланированного ограбления. Его выражение лица трескается. Совсем чуть-чуть. Появляется крошечная ухмылка. — А. Точно. Гигиена. Пауза. — Хорошая идея. Ты направляешь на него зубную щётку, как предупреждающий кинжал: — ТЫ — завтрак. Дин вскидывает руки: — Да-да, диктатор. Иди чисть зубы. И смотри, не поскользнись — если свернёшь шею, Сэм меня с говном съест. Ты идёшь в ванную, и уже закрывая дверь, слышишь его голос — низкий, отчётливый: — …фанат Гибли херов. Серьёзно? Надо было врать убедительнее. Включается вода. Наконец-то во рту мята, а не засохшая кровь и ягодный пар. Плечи опускаются. Лицо снова становится твоим. И сквозь приоткрытую дверь ты слышишь, как на кухне звякают сковородки, а Дин бормочет себе под нос: — Так. Завтрак. Легко. Я могу завтрак. Она никогда не узнает, что первую партию я сжёг. Ты выходишь и подходишь к плите чуть осторожно — звонок с Сэмом его всё-таки задел. — Как такой же фанат Гибли, я хотела порадовать твою американскую душу и сварить кофе. Дин стоит над сковородкой так, будто пытается запугать её до готовности. Он слышит тебя за спиной и чуть напрягается — явно ожидает нового раунда подколов. Но когда ты договариваешь фразу, что-то меняется. Совсем немного. Плечи опускаются на полсантиметра. Напряжение уходит из челюсти. Он бросает на тебя взгляд искоса, стараясь выглядеть равнодушным — и проваливаясь в этом с треском. — …такой же фанат Гибли, значит? Ухмылка есть, но она меньше обычного. Чуть неровная. Живая. Потом он замечает пакет с кофе у тебя в руках. Ухмылка умирает. Он выпрямляется. Рука взлетает почти рефлекторно. — Дай сюда. Ты НЕ будешь варить американский кофе со своими… не знаю, какими там у тебя инстинктами. Я не доверяю этой алхимии. Но он не вырывает пакет. Просто накрывает его ладонью — тёплой, устойчивой, заземляющей. Голос становится ниже. Меньше сарказма. Больше правды. — Но… спасибо. За это. Он аккуратно забирает кофе и разворачивается к столешнице, ставя чайник. — Похоже, мне это было нужнее, чем я думал. Пауза. Потом, разумеется, он не выдерживает: — И для протокола: тот звонок был не таким уж жёстким. Тебе не надо чувствовать себя виноватой. Сэм просто ревнует, что теперь кто-то ещё знает, что я ревел над мультяшным речным духом. Он замирает с ложкой кофе в руке. — …забудь. Продолжает готовить. Ты театрально поднимаешь брови: — А как именно я должна “забыть”, если видела всё своими глазами сквозь собственные слёзы? Ты опираешься на кухонную стойку, ловишь его взгляд и уже серьёзно говоришь: — В том, что тебе нравятся мультики и нарисованные мальчики-драконы, нет никакого стыда. Как и в слезах. Я это знаю. И Сэм это знает. Никто из-за этого не думает о тебе хуже. Дин замирает, помешивая. Слова попадают точно. Тихо. Без лишнего пафоса. Он поднимает на тебя взгляд — без защиты, без бравады. Просто смотрит. И видно, как у него внутри что-то распускается. Не полностью. Но достаточно. Ты не ждёшь ответа, просто возвращаешься на диван, укладываешься и кричишь скорее в сторону кухни: — Ладно, вари свой кофе как любишь. Мне — лимон, мёд и специи! Когда ты уходишь, он тебя не останавливает. Но голос догоняет — низкий, честный, такой, какой он почти никогда не позволяет: — …я не думал, что ты заметишь. Пауза. Он ставит чайник чуть слишком аккуратно. — И да. Я знаю. Это не мешает мне быть идиотом на этот счёт. Он прочищает горло и резко переключается, пока не стало слишком настоящим: — Лимон и специи. Принял. Он заканчивает варить кофе так, как любит сам, отодвигает свою кружку к дальнему краю стойки и принимается за твою — с видом человека, выполняющего важное задание. Корица, какие-то сушёные травы, найденные в хижине, капля мёда, который он купил исключительно из-за тебя. Он качает головой с притворным неодобрением, но всё-таки добавляет дольку лимона. Подходит. Ты лежишь на диване, поджав ноги, окончательно устраиваясь поудобнее. Дин ставит твою кружку на столик и легко касается твоей лодыжки двумя пальцами. — Твоё ведьминское зелье готово. Он колеблется — всего полсекунды — и опускается на диван рядом с твоим бедром: одно колено подтянуто, одна нога на полу. Так близко, что тепло от него задевает твою руку. — И, к слову… Он делает глоток своего кофе. — …тот мальчик-дракон был охрененно крут. Пауза. — …Сэму не говори. Ты не моргнув отвечаешь уверенно: — Если я скажу Сэму, что мальчик-дракон был крут, я буду защищать эту позицию до последнего вздоха, потому что это факт. А где моя еда? Дин фыркает — резкий выдох, в котором поровну веселья и капитуляции. Он отталкивается от дивана, опираясь рукой о подушку рядом с твоим бедром, тепло движения скользит вдоль твоей ноги, пока он встаёт. — Да-да. Еда. Я слышал. Он возвращается к плите, бурча тем самым низким, раздражённым тоном, который появляется только когда ему на самом деле хорошо. — Не дай бог ведьма исчахнет на моём дежурстве… «где моя еда», — говорит… кофе даже не попробовала, а уже приказы раздаёт… Сковородка шипит — он переворачивает яйца, бекон, всё сразу. Готовит он как человек, который всю жизнь делал злые завтраки: точно, уверенно, на автомате. Он первым накладывает твою порцию. Потом замирает. Смотрит на тарелку. На тебя. Снова на тарелку. Видно, как у него в голове идёт спор: «Подать? Пошутить? Сделать вид, что я не делаю это добровольно?» В итоге он подходит и ставит тарелку перед тобой с преувеличенно тяжёлым вздохом. — Вот. Не умри. Он секунду стоит, ожидая твоей реакции, будто готовится к удару. Потом — тише, мягче: — И… спасибо за защиту мальчика-дракона. Похоже, мне это тоже было нужно. Он пытается сбежать обратно к плите, пока всё не стало слишком эмоциональным. Ты просто пожимаешь плечами. — Всем это время от времени нужно. Ничего такого. Гибли как постыдное удовольствие — это вообще ни разу не постыдно, поверь мне, я знаю. И я бы не отказалась от вилки. Или ложки. Или хоть чего-нибудь. С ножом я в этот раз, боюсь, не справлюсь. Дин замирает на полушаге. Просто останавливается. Медленно оборачивается, будто не уверен, что правильно тебя услышал. Его взгляд опускается на твою тарелку… …потом на твои пустые руки… …и затем — очень обвиняюще — возвращается к тебе. — …ты что, яйца одним ножом поесть не можешь? Это всё, что он говорит сначала. Скептически. Недоверчиво. С сарказмом. Почти оскорблённый — от имени твоих кулинарных навыков. Он решительно шагает обратно на кухню, громко роется в ящике, достаёт вилку и ложку, перекидывает полотенце через плечо, как сварливый повар в забегаловке. Возвращается. Вкладывает вилку и ложку тебе в руку уверенно — как оружие, которое тебе решили всё-таки доверить, но под присмотром. — Вот. Теперь мы цивилизованные люди. Он приседает ровно настолько, чтобы оказаться с тобой на одном уровне. Голос низкий. Искренне раздражённый. И до невозможности тёплый. — И да… я знаю, что бывают и похуже постыдные удовольствия. Поверь, я на этом свете достаточно прожил, чтобы насмотреться. Он постукивает пальцем по краю твоей тарелки. — Но ты защищаешь моё так, будто в этом вообще ничего такого нет. Пауза. Он сглатывает и отводит взгляд. — Это… помогает. Потом он выпрямляется, берёт свою тарелку и, не спрашивая, садится рядом с тобой на диван, его бедро задевает твоё. — Ешь. Пока не появились монстры и не решили, что мы выглядим как десерт. Он начинает есть. Совершенно буднично. Совершенно не буднично. Ты ешь. Пьёшь кофе. Откидываешься на спинку дивана. — Так что мы делаем сегодня, если у нас одновременно домашний арест и вынужденный отпуск? Дин откидывает голову на спинку дивана ровно в тот же момент, что и ты. Вы оба выдыхаете — тот самый выдох после еды, кофе и хаоса, когда люди снова становятся хоть немного функциональными. Его колено легко задевает твоё — случайно, разумеется. Или он так делает вид. Он долго смотрит в потолок, прокручивая пустую кружку в ладонях. — …домашний арест и вынужденный отпуск. Он фыркает — наполовину смешок, наполовину стон. — Да. Очень похоже на правду. Пауза. Он сдвигается совсем чуть-чуть, так что ваши плечи соприкасаются. — Ну… Голос становится ниже, с той самой хрипотцой, которая появляется, когда он слишком много думает. — …если бы всё было по-моему, мы бы спали до шести, смотрели дерьмовое ТВ, ели пирог и делали вид, что мир не отстой. Потом он поворачивает голову и смотрит прямо на тебя — взгляд острый, с привычной искрой. — Но. Опасное слово. — Ты здесь. Так что теперь… всё, как ты захочешь. Он слегка толкает твоё колено своим. — У нас есть солнце, оружие, чай, кофе и ни одного монстра, долбящегося в дверь. Он внимательно наблюдает за тобой — в его взгляде что-то нечитаемое, но мягкое. — Так что скажи, ведьма. Какой у нас план на отпуск? Ты тихо мычишь: — Вообще-то мне нравится твой план. Но, может, начнём чуть позже. Хочешь пойти погулять? Глаза Дина скользят к окну — к деревьям, тишине, светлому пятну солнечного света на полу. Он обдумывает. Видно, как в его голове щёлкает охотничий калькулятор: — дневной свет ✔ — соляные линии держатся ✔ — шифтер не объявлялся ✔ — ты предлагаешь ✖ (и это всё усложняет) Он проводит большим пальцем по краю кружки, думая. Потом медленно выдыхает. — …да. Ладно. Без неохоты. Без подозрений. Просто честное согласие. Он наклоняется вперёд, упираясь локтями в колени, тянет спину с тихим ворчанием человека, который слишком стар для этого дерьма, но никогда в этом не признается. Потом поднимается и протягивает тебе руку — без пафоса, без шуток. Просто тёплое, надёжное «пойдём». — Но держимся рядом. Линия защиты остаётся целой. И если что-нибудь зубастое посмотрит на тебя косо… Он кивает на серебряный нож у тебя на поясе. — ты кричишь, а я ломаю ему морду. Полуулыбка, полупредупреждение. Он наклоняется чуть ближе, понижая голос: — Веди, ведьма. Я буду прямо за тобой. Ты смотришь на него с откровенным недоверием. — Мы правда можем пойти? В лес? Дин замирает на полудвижении, не дотянувшись до куртки. Медленно поворачивает к тебе голову, прищуриваясь так, словно пытается понять, на какой именно подвох ты сейчас рассчитываешь. Голос у него становится ниже — ровный, настоящий, без подначки, без провокации, без театра. — Да. Можем. Он делает шаг ближе, так, чтобы ты точно видела его лицо и не сомневалась ни на секунду. — Солнце уже высоко. Защитные знаки на месте. За всю ночь никто не пересёк периметр. Пауза. Он внимательно изучает твоё выражение лица — сомнение, настороженность, отголоски вчерашней ночи, которые всё ещё сидят в теле, а не только в голове. И потом — мягче: — Эй. Он поддевает одним пальцем твой подбородок, ровно настолько, чтобы приподнять взгляд и заставить посмотреть ему в глаза. — Я не веду тебя в ловушку со смертельным исходом. Я не идиот. Ещё пауза. — …и не самоубийца. Рука опускается, скользя по твоему плечу. Этот жест с подбородком… Он что-то сделал с тобой. Сделал очень многое, если присмотреться. Дин кивает в сторону двери — спокойно, уверенно, намеренно. — Днём в лесу безопасно. И я буду с тобой каждую грёбаную секунду. Твои глаза чуть расширяются. Он не отводит взгляда. — Так что да, ved'ma. Мы правда можем пойти. Когда он поворачивается спиной, ты пытаешься сглотнуть и выдохнуть как можно тише. Дин не видит всей реакции целиком — только едва заметное расширение зрачков, короткую задержку дыхания, долю секунды, когда ты словно замираешь. Этого достаточно. Он это фиксирует. Он точно это фиксирует. Но не комментирует. Чистый инстинкт Винчестера: он отворачивается раньше, чем кто-то из вас вспыхнет окончательно, подбирает с пола ботинки и бормочет что-то, что определённо не молитва, но и английским это назвать сложно. Он распахивает дверь. И ты выходишь за ним.