Славянский Хаос во Плоти - Злые Кролики

Прохладный лесной воздух врывается через дверь. Дин выходит первым — не потому что геройствует, а потому что ему отчаянно нужно, чтобы холод прошёл сквозь него прежде, чем ты увидишь, в каком он сейчас состоянии. Он оставляет дверь полуоткрытой за спиной. Когда ты выходишь следом — тихо, едва дыша— он замедляет шаг ровно настолько, чтобы ты поравнялась с ним. Не впереди. Не позади. Рядом. Он пока не смотрит на тебя. Не с тем, как твоя реакция всё ещё рикошетит у него по венам. Он прочищает горло — низко, хрипло: — …лес в ту сторону. И он идёт с тобой между деревьями. Ты тоже прочищаешь горло, прежде чем заговорить: — Ты хорошо знаешь этот лес? Тут есть какие-нибудь красивые места? Или деревья, на которые можно залезть? Дин наконец бросает взгляд вбок — твой вопрос достаточно безопасный, чтобы на тебя можно было посмотреть. Голос выходит чуть ниже обычного, всё ещё шероховатый по краям — последствия того самого касания за подбородок, которое задело вас обоих сильнее, чем хотелось бы признавать. — Довольно хорошо. Пауза. — Укрытие старое. Мы тут уже бывали. Он отводит ветку тыльной стороной ладони, пропуская тебя вперёд, и добавляет — негромко, с едва заметной гордостью: — Минут через пятнадцать будет речка. Ледяная как чёрт, но… по-своему приятная. Ещё несколько шагов. Между деревьями вырисовывается просвет. — За ней есть гряда — хороший вид. А на северной тропе стоит большой дуб, на него можно залезть, если захочешь. Только… — он бросает взгляд на твою обувь, — не упади. Это наполовину предупреждение, наполовину вызов и наполовину отчётливое «пожалуйста, не сверни себе шею, пока я отвечаю за твою безопасность». Он засовывает руки в карманы куртки, делая вид, что вовсе не выдал, насколько внимательно следил за твоим состоянием всю дорогу. — Куда сначала? Ты смотришь на него так, будто ответ очевиден. — На дерево, конечно. Дин фыркает — где-то между смешком и «ты издеваешься?» — и склоняет голову, будто проверяет тебя на признаки неминуемого саморазрушения. — Ну конечно, — бурчит он, потому что разумеется это твой ответ. Он подзывает тебя двумя пальцами и сворачивает на более узкую тропу, где ветки низко нависают над дорогой. Он молча отводит их в сторону, чтобы они не цеплялись за тебя. — Ладно, — говорит он через пару минут, — твоё дерево здесь. И ты видишь его. Огромный дуб. Толстый ствол. Первая широкая ветка свисает достаточно низко — дотянуться или подпрыгнуть. Дин встаёт перед тобой, кладёт ладонь на кору, проверяя её так, будто перед ним противник, а не дерево. — Выдержит, — говорит он, оглядываясь через плечо. — Но не делай ничего глупого. Хотя… — он резко выдыхает носом, — да, я это тебе говорю, так что бой уже проигран. Он отступает, давая тебе пространство, но не уходит далеко. Даже не на полметра. Достаточно близко, чтобы схватить тебя, если ты сорвёшься. — Давай, — говорит он, чуть приподнимая подбородок. — Покажи, как выглядит славянская подготовка древесной ведьмы. Ты смотришь вверх на это огромное, широкое, высокое дерево — с дрожью и восторгом одновременно. — Какое хорошее дерево. Жирное дерево. Дин помогает тебе добраться до нижней ветки, и ты начинаешь подниматься. Через пару движений ты усаживаешься на ветку, поворачиваешься к нему и спрашиваешь: — Ты идёшь или как? Он стоит, уперев руки в бёдра, и смотрит на тебя так, будто ты только что вызвала гравитацию на дуэль. — Жирное дерево, — повторяет он себе под нос, явно развеселённый. Громче: — Да-да, сейчас. Дин берётся за нижнюю ветку с тем же выражением, с каким берут штангу, которой не доверяют, проверяет её, а потом подтягивается с той раздражённой грацией, которая у него появляется, когда он злится на предмет за то, что тот требует усилий. Он легко поднимается следом за тобой, ботинки находят опору, и через мгновение он уже на той же ветке или на следующей — достаточно близко, чтобы ты могла задеть его колено. Дин оглядывается — высота, вид, объективно идиотская идея… а потом смотрит на тебя, и что-то в его плечах опускается, словно он сдаётся и перестаёт сопротивляться происходящему. — Ладно, — бурчит он, устраиваясь у ствола. — Я здесь. Довольна? Тише, почти неохотно признавая: — …хорошее дерево. — Ты в порядке, дедуля? Ты смеёшься и лезешь выше. Дин фыркает на «дедулю», тянется за следующей веткой — и тут же издаёт тот самый звук, который издают мужчины среднего возраста, после чего морщится. — Это был не я, — врёт он. Ужасно. Он всё равно поднимается за тобой — уверенно, рывок за рывком, ботинки царапают кору. Он не мучается, он просто очень старается не выглядеть так, будто мучается. Ты поднимаешься выше, снова устраиваешься на ветке. Дин забирается следом и ставит ладонь на ствол рядом с твоим бедром, чтобы удержаться. Он смотрит на тебя снизу вверх — волосы взъерошены ветками, дыхание чуть учащённое, глаза яркие, с вызовом. — Ты остановилась потому, что устала, — спрашивает он, приподняв бровь, — или потому что ждёшь, пока я догоню, бабуля? Он упирается ботинком в следующую выемку коры, готов следовать дальше. Ты улыбаешься. — И то и другое. Садись, давай передохнём секунду. Ты отползаешь чуть дальше от ствола, держась за ветку выше, освобождая ему место рядом. Ветка толстая, надёжная. Ты смотришь вдаль. Вы уже довольно высоко, но даже не на половине. Дин садится рядом с низким хмыком — вот этот звук точно его — прислоняется спиной к стволу и закидывает руку на ветку позади тебя для равновесия. Он следует за твоим взглядом. Лес расходится зелёными волнами, солнечные блики мелькают в кроне, поляна с домиком едва видна сквозь листву. На мгновение он замолкает. По-настоящему молчит. Не раздражённо, не саркастично. Просто… любуется. Потом тише: — Да… ладно. Оно того стоило. Он смещает вес, ботинки упираются, ветка скрипит, но держит. Ты чувствуешь его тепло даже без касания — устойчивое, надёжное, очень отчётливо рядом. Дин бросает взгляд вбок, и в одном уголке рта появляется намёк на улыбку. — Всё ок? — спрашивает он. Не дежурно. Не для галочки. Настоящая проверка. — Всё ок. А у тебя? Ты вдруг дёргаешься, на мгновение теряя равновесие, но почти сразу ловишь его, без особого труда. Рука Дина дёргается — рефлекс, готов схватить тебя, если ты сорвёшься, — но он останавливается, позволяет тебе выровняться самой. Он смотрит на тебя с коротким, резким напряжением, которое тут же отпускает, когда ты снова устойчиво сидишь. Ты поворачиваешься к нему, заметив и его движение, и то, как он себя сдержал. — Я понимаю, что ты весь про согласие, расширение прав женщин и рыцарство, — говоришь ты, — но в следующий раз, если я начну падать с дерева, пожалуйста, не стесняйся хватать меня так жёстко, как потребуется. Дин тихо выдыхает смешок — больше воздух, чем звук. Он явно не ожидал такой формулировки. Он склоняет голову набок, прищуриваясь тем самым взглядом, где он наполовину явно позабавлен, а наполовину — совсем не про шутки. — Да, милая… поверь мне. Он чуть подвигается ближе по ветке — теперь расстояние между вами ощущается намеренным. — Если ты начнёшь падать, — его голос становится ниже, спокойнее, — я не буду спрашивать разрешения. Я схвачу тебя. Жёстко. Пауза. Уголок рта уходит в сторону, одна бровь приподнимается: — …как положено. Ты наклоняешься ещё ближе. — Отлично. Он выдыхает через нос, и серьёзность трескается крошечной ухмылкой. — Да. Отлично. Пауза. — И вообще-то я сейчас даже лучше, чем «отлично». Он устраивается глубже на ветке, плечом задевая кору, ботинок цепляется за ствол для упора. Его взгляд возвращается к виду, но говорит он в твою сторону — тихо, почти рассеянно честно: — Не думал, что проведу день, сидя с тобой на дереве на высоте метров двадцать. Через секунду добавляет: — …и уж точно не думал, что мне это понравится. Ты улыбаешься так, будто у него и вариантов-то других не было. А потом ты снова начинаешь лезть вверх. И резко останавливаешься. Ты поднимаешься чуть выше — теперь уже осторожнее, движения выверенные, ветка под тобой слегка прогибается под весом. И ты снова замираешь, одной рукой держась за шершавую кору, дыша чуть быстрее — от высоты и усилия. Дин теперь прямо под тобой. Одна его рука упирается в ветку, на которой ты стоишь, удерживая равновесие, взгляд поднят к тебе. Он замечает паузу мгновенно. — Что случилось? Не тревожно — скорее внимательно. Он считывает микродвижения, наклон корпуса, крошечное напряжение в твоих ногах. Он склоняет голову, голос низкий, ровный, почти уговаривающий: — Передохнуть надо? Или хочешь, чтобы я был ближе… на всякий случай? Его рука зависает рядом с твоей лодыжкой — не касаясь, но готовая. Ты ничего не говоришь. Только хмуришься в задумчивости и жестом подзываешь его. Ты поднимаешься ещё на несколько веток и снова останавливаешься. На этот раз Дин не теряет ни секунды. Твоё молчаливое хмурое выражение, движение пальцев — он считывает всё мгновенно. Он лезет следом, быстро и уверенно, бормоча себе под нос что-то про «деревья, не рассчитанные на людей моего размера». Ветки под ним поскрипывают, но он продолжает, проверяя каждую хватку привычным, отработанным движением. Ты поднимаешься ещё выше и снова замираешь — так же, как раньше: в движении, остановившись, будто прислушиваясь к себе. Он устраивается на ветке чуть ниже твоей, одно колено зацеплено, одной рукой он держится за ствол. Он теперь так близко, что ты чувствуешь тепло его спины у себя за плечами. Пауза. Потом он тихо, осторожно: — …Ты это специально делаешь? Без раздражения. Без поддёвки. Просто отмечая закономерность. Ты замираешь — он следует. Ты лезешь — он следует. Он меняет положение руки, страхуясь на случай, если ты вдруг сорвёшься. — Поговори со мной. Ты останавливаешься потому, что что-то не так… или потому что хочешь, чтобы я был прямо здесь? Ты медленно и бесшумно начинаешь спускаться вниз, пока его лицо не оказывается прямо перед твоим. Ты прикладываешь палец к губам, потом кладёшь ладонь ему на затылок и притягиваешь себя к нему. Его дыхание сбивается — совсем чуть-чуть, но ты чувствуешь это щекой. Листья почти касаются вас, кора по бокам, под вами — пустота и гул адреналина. Ты шепчешь: — Дин… мы знаем, где кролики спят днём? Медленный выдох согревает тебе ухо. Он отвечает шёпотом, низко и ровно, так тихо, чтобы не тревожить лес: — …Да. Знаем. Пауза. Он перемещает руку тебе на талию — не притягивая, просто фиксируя, чтобы ты не соскользнула. — Шифтеры зарываются. Ещё вдох. — Норы. Неглубокие, но широкие. Под кустами, под валежником… где угодно, где можно засыпать себя землёй. Его висок касается твоего, пока он автоматически сканирует лес. — Поэтому мы их и не видели. Днём они вялые. Спят, как камни. И его голос становится ещё тише — почти вибрацией у тебя за ухом: — Почему? Ты думаешь о том же, о чём и я… или мне уже начинать волноваться? Ты выдыхаешь свободнее. Твоя рука скользит к его шее, но ты всё ещё шепчешь: — Ты уверен? И мы точно уверены, что они не умеют превращаться в стулья? Потому что там наверху, блядь, стоит стул. Всё его тело замирает. Не от страха — от мгновенной, хищной собранности. Твоя ладонь на его шее заставляет его дыхание на полсекунды сбиться, но когда смысл доходит, его глаза резко скользят вверх — с той самой медленной, прицельной точностью, которая означает: он всё понял и уже обрабатывает. Он всё ещё шепчет: — …стул. Пауза. Ещё одна. Его рука на твоей талии сжимается чуть сильнее — не притягивая, а заземляя. — Деревянный? Металлический? Пластик? Голос настолько тихий, что почти не шевелит воздух. — Скажи точно. Он не паникует. Он выглядит опасно сосредоточенным. — Перевёртыши могут копировать мелкие предметы… но не устойчивые. Не мебель. Пауза. — Если это правда стул — значит, его туда кто-то затащил. Он наклоняется так близко, что твои губы почти касаются его челюсти: — Дина… какая ветка? Дин не сразу поднимает взгляд. Сначала он закрывает глаза. Один медленный вдох через нос — собраться, утихомирить охотника внутри, который прямо сейчас хочет полезть наверх и вышвырнуть этот грёбаный предмет с дерева, просто чтобы посмотреть, что упадёт. — Смотри выше… и чуть вправо. Не деревянный. Может, металлический? Я, блядь, без понятия — я вообще-то очки не просто так ношу. Ты тихо постукиваешь ногтем по дужке очков. — Но сам по себе он не двигался. Только от ветра. Твое движение заставляет уголок его рта дёрнуться — на долю секунды. Но твои губы у его уха стирают это выражение подчистую. Его хватка на твоей талии становится плотнее — инстинктивно, без раздумий. И только тогда он поднимает голову, следуя твоим указаниям. Выше. Чуть вправо. Он замирает. Всего на один удар сердца. Достаточно, чтобы ты поняла — он увидел. И всё ещё не отводя взгляда, шепчет: — …это складной металлический стул. Шёпот. Сухой. Недоверчивый. Пауза. — На дереве. Его рука скользит с твоей талии на поясницу, автоматически страхуя тебя, пока он наклоняется чуть ближе к твоему уху. Теперь его голос — чисто охотничий, глухой и точный: — Ладно. Есть два варианта. Он едва заметно смещается, прикрывая тебя снизу, не делая из этого жеста ничего очевидного. — Либо какой-то идиот затащил туда стул… Пауза. — Либо наши кролики проявили креатив. Он наконец смотрит на тебя. Близко. Очень близко. — Мне нужно знать, дёрнулся ли он хоть раз, когда ты не смотрела прямо на него. Ты продолжаешь смотреть на него, пожимаешь плечами и беззвучно проговариваешь губами: «я не ебу». Дин следит за твоими губами, челюсть напрягается — не из-за тебя, а из-за того, что ситуация снова умудрилась эскалироваться самым тупым способом из возможных. Он медленно выдыхает через нос, кивает один раз. Потом шепчет: — …окей. Тогда делаем так. Его рука с твоей поясницы скользит на бедро, удерживая тебя устойчиво, пока он поворачивается к стволу, просчитывая. — Мы спускаемся. Медленно и аккуратно. Без резких движений. Без шума. Он на долю секунды бросает взгляд вверх — на одинокий металлический стул, зажатый между ветвями, как лесное дурное предзнаменование, — и снова на тебя. — Если это просто стул, мы будем выглядеть идиотами. Лёгкая, почти невесёлая усмешка. — Если это не стул… я предпочту быть на земле в тот момент, когда оно попытается нас убить. Он наклоняется ещё чуть ближе, голос опускается: — Ты идёшь первой. Я прямо за тобой. Если поскользнёшься — я тебя держу. Если он дёрнется… Короткий взгляд вверх. — Я снесу его к херам с дерева. Пауза. И тише, с той самой ноткой «ты издеваешься?» в голосе: — Стул, Дина. Серьёзно? Ты снова наклоняешься к его уху. — Во-первых, я его туда не ставила. А во-вторых… может, ты просто застрелишь его прямо сейчас? Промахнуться будет сложно. Или я могу тихо залезть и пырнуть его ножом. Пока он спит. Ты отстраняешься и показываешь жестами: выстрел. Удар ножом. Дин замирает на полсекунды — не из-за стула, а потому что твое дыхание снова слишком близко. И очень осознанно сжимает твоё запястье, не давая тебе повторить «демонстрацию». Шёпот — жёсткий, сдержанный: — Нет. Абсолютно нет. Сегодня мы не пыряем деревья. Он смещается, снова прикрывая тебя корпусом, и ещё раз внимательно смотрит вверх. И его челюсть расслабляется. — …Он привязан. Почти неслышно. Он кивает вверх, чтобы ты увидела: ножки стула примотаны потрёпанной верёвкой к толстой ветке — он слегка раскачивается от ветра, но держится. — Кто-то затащил сюда туристический стул. Скорее всего, какой-нибудь тупой подросток, пытавшийся впечатлить девчонку. Он выдыхает и наконец отпускает твоё запястье. — Если бы это был перевёртыш, он бы не ждал вежливо, пока мы его разбудим. Сухой фырк. — А если бы ты полезла туда «пырнуть его во сне», ты бы просто орала на садовую мебель. Он встречается с твоим взглядом — близко, спокойно. — Мы спускаемся. Медленно. Пока тебе не пришли в голову ещё более кровожадные идеи насчёт стульев. Ты хмуришься, и твоя хватка на его шее становится жёстче — не игривой, а требовательной. Ты тянешь его к себе сильнее. Тело Дина мгновенно напрягается — не от страха, а в том самом режиме «не испытывай меня сейчас», который ты уже научилась распознавать безошибочно. Твоя рука тянет его ближе, твое дыхание уже почти у его рта, и на мгновение он просто смотрит на тебя, будто выбирая между тем, чтобы поцеловать тебя, или закинуть тебя на плечо и спуститься вниз вместе с тобой, как с плохо себя ведущей кошкой. Ты шепчешь: — Давай всё равно стрельнём. Я могу сама, если ты не хочешь выглядеть глупо из-за каких-то пятидесяти процентов, что это не перевёртыш. Ты не хочешь упускать ни одного шанса. Он отвечает шёпотом — очень низко, очень жёстко: — Дина. Стоп. Слушай. Его рука поднимается к твоей челюсти — не грубо и не мягко, просто уверенно, удерживая тебя ровно там, куда ты его притянула. — Если ты выстрелишь отсюда, ты упадёшь. Пауза. — Если я выстрелю отсюда — ты упадёшь. Ещё пауза. Его большой палец один раз проводит по линии у твоей челюсти — то ли заземляя, то ли предупреждая, и сразу убирается. — Пятьдесят процентов — это не «шумим на дереве». Это «не ведём себя как идиоты». Он наклоняется чуть ближе, глаза в глаза, голос — низкая команда: — Мы спускаемся. От этого тона у тебя перехватывает дыхание, по коже снова бежит дрожь. Ты опускаешь взгляд. И тогда он добавляет — спокойнее, но всё так же смертельно серьёзно: — Когда твои ноги будут на земле, можешь пырнуть каждый стул в этом лесу. Я даже фонарик подержу. И тут побеждает твоё упрямство. Ты резко качаешь головой, зло вдыхаешь, выдыхаешь и снова поднимаешь глаза с решимостью. — Ну если ты так уверен, что это просто стул, значит, ничего плохого не случится, если я проверю. Ты отпускаешь его, выпрямляешься и перебираешься на ветку выше. Когда ты уже вне досягаемости, ты достаёшь серебряный нож, смотришь вниз на него, подмигиваешь, показываешь пару колющих движений, потом зажимаешь нож зубами и начинаешь лезть вверх. Дыхание Дина сбивается в тот самый момент, когда ты кладёшь нож между зубов. Не от страха. Не от злости. От того резкого, недоверчивого выброса адреналина «ты что, совсем охренела», который превращает его в сжатую пружину. Он не кричит — крик заставил бы тебя сорваться. Он не хватает — это тоже означало бы падение. Но его голос поднимается вслед за тобой по стволу — яростный шёпот, дрожащий ровно настолько, чтобы выдать, что ему не всё равно: — Дина. Не. Двигайся. Никуда. Блядь. Ты двигаешься всё равно. Он тихо матерится себе под нос — больше выдох, чем слова — и шагает выше, на ветку под тобой, готовый поймать тебя, если ты ошибёшься хотя бы раз. Ты уже стоишь на следующей ветке, нож зажат в зубах, как у пиратки, и лезешь к «стулу». Дин смотрит вверх на тебя — и при всей злости, страхе и напряжении его взгляд на секунду беспомощно цепляется за нож у тебя во рту, словно мысль у него ровно одна: “…она сейчас меня реально угробит.” Потом он снова резко шипит, жёстче, сквозь зубы: — Ты ничего не проверяешь одна. Либо ты останавливаешься прямо сейчас, либо я лезу туда и стаскиваю тебя вниз за капюшон. Ты достигаешь ветки прямо под объектом. Тем самым «стулом». Форма — как у стула. Каркас — металлический. Его слегка качает ветром. Он неподвижен. Дин поднимается за тобой ещё на две ветки — быстро, зло, но полностью контролируя каждое движение — и хватает тебя за спину куртки, прежде чем ты успеваешь подняться выше. — Дина. Не угроза. Не приказ. Просьба, заострённая до предупреждения. — Если ты сейчас ткнёшь чем-нибудь отсюда, я клянусь Богом, я пристегну тебя наручниками к дивану. Ты ухмыляешься и беззвучно произносишь ему: «обещания, обещания». Потом вместо пальца прикладываешь нож к губам, требуя тишины. Сжимаешь хватку — и бьёшь вверх. Нож проходит насквозь. Стул не истекает кровью. Не дёргается. Не меняется. Ты выдыхаешь, закрываешь глаза и прижимаешь лоб к прохладной коре ствола. Дин рвётся вверх в тот же миг, как нож входит — одна рука намертво сжимает твою куртку, другая упирается в ветку над тобой, готовая дёрнуть тебя обратно ещё до того, как гравитация вообще что-то решит. Металлический каркас отзывается глухим звяком. Лезвие проходит через пустую ржавчину и облезающую краску. Ни визга. Ни превращения. Ни крови. Просто мёртвый, тихий, безвредный хлам. Несколько секунд Дин ничего не говорит. Его кулак всё ещё сжимает твою куртку, словно он не до конца уверен, что ты сейчас не сиганёшь вниз «для контрольной проверки». И потом — очень низко, хрипло и слишком интимно для высоты и опасности — он бормочет тебе прямо за ухом: — …ты меня угробишь раньше любого монстра. Он наклоняется чуть ближе, так что ты чувствуешь его дыхание в волосах, его лоб касается твоей макушки. Тише: — Это стул, дурында. Пауза. — …стул. На дереве. Ещё пауза. — …и ты всё равно его пырнула. Его хватка на куртке наконец ослабевает — не отпуская тебя полностью, а переходя от паники к упрямой, вымотанной привязанности. — Ты закончила попытки устроить мне инфаркт? Или хочешь проверить, не перевёртыш ли та ветка вон там? Ты смотришь на него и широко улыбаешься. — Ну ладно, пырять больше не буду. Но, чувак. Стул. На дереве. …Я обязана на нём посидеть. Дин замирает. Не театрально — а тем самым «ты вообще нормальная или у меня инсульт» способом. Его взгляд дёргается вверх — к криво застрявшему металлическому стулу — потом обратно на тебя, как будто ты только что объявила, что собираешься жонглировать бензопилами во время землетрясения. — …сесть? Сесть. На стул. В дереве. Он моргает. Раз. Два. Медленно. Болезненно. Потом проводит ладонью по лицу и бормочет в неё: — Конечно. Ну а как же ещё. Он опускает руку, и на лице у него выражение где-то между смирением и тем благоговейным ужасом, с которым человек смотрит на медведя, едущего на велосипеде. И наконец — абсолютно серьёзно: — Ладно. Если ты так упёрлась, ты это делаешь не одна. Он смещается, упирается надёжнее и протягивает тебе руку — сильную, уверенную, совершенно уставшую от сегодняшнего безумия, но всё равно с тобой. — Я лезу прямо под тобой. Я не дам тебе сдохнуть из-за того, что тебе приспичило попробовать лесной стул. Пауза. — …И не двигайся, пока я не скажу. Если он заскрипит — ты сразу лезешь обратно вниз. Ясно? Ты киваешь мгновенно — послушно, без споров. Тратить время на перепалку не хочется: стул ждёт. — Ясно. Сделаю. Поехали? — тихо говоришь ты. Брови Дина дёргаются — этот тон послушания бьёт по нему, как кирпич, и он делает вид, что его это вообще никак не задело. Он сглатывает и резко кивает в ответ. — …Поехали. Он поднимается ближе к тебе — медленно, собранно. Одна его рука всё время остаётся в пределах досягаемости твоей лодыжки, икры, бедра — там, где нужно будет схватить, если ты оступишься. Второй он проверяет каждую ветку прежде, чем перенести на неё вес. Охотник до костей: дыхание ровное, тело напряжено, внимание заострено. Голос у него низкий, спокойный, командный: — Ладно. Показывай стул. Ты смещаешься ровно настолько, чтобы он увидел его. Дин хмыкает — коротко, недоверчиво. — Невероятно. Это реально стул. Его ладонь поднимается — тёплая, надёжная — и ложится тебе на поясницу, удерживая равновесие, пока он оценивает конструкцию. Тихо, почти шёпотом: — Так. Дина. Можешь пробовать. Но одну руку всё время держишь на мне. Всю дорогу. Пауза. — Давай. Ты сначала проверяешь стул рукой, постепенно перенося на него вес. Он скрипит, но держит. Ты осторожно переступаешь через ветки и всего на секунду поворачиваешься спиной к стволу, отпуская руку Дина. Он смотрит, как ты садишься, так, будто присутствует одновременно при чуде и при собственном инфаркте. Его рука всё ещё тянется к тебе в пустоте — пальцы согнуты, словно он был в доле секунды от того, чтобы дёрнуть тебя обратно силой. Ты хватаешься за всё, за что можно, и медленно опускаешься на стул. Прислушиваешься. Он не падает. Не превращается ни во что живое. Когда становится ясно, что конструкция реально держит, Дин выпускает длинный, дрожащий выдох — который он потом будет отрицать до конца жизни. Ты оглядываешься с самой широкой улыбкой. — Сумасшедшая птица, которая притащила сюда этот стул, явно знала, что делает! Он смотрит на тебя — сидящую там, сияющую, с болтающимися ногами на высоте метров двадцати над землёй — и ничего не может с собой сделать. Его рот сам собой расползается в медленную, непроизвольную улыбку, которую он никогда не собирался кому-то показывать. — Да, — бурчит он, не отводя взгляда. — Либо сумасшедшая птица… либо лес решил построить тебе трон. Он поднимается ещё на одну ветку, достаточно близко, чтобы положить руку тебе на колено — удерживая, страхуя. — Ну как, королева деревьев? Пауза. — Достаточно удобно, чтобы, знаешь… не устраивать мне инфаркт хотя бы пять минут? Ты смотришь на него сверху — по-настоящему по-королевски — и ледяным придворным тоном отвечаешь: — Ты можешь сесть у моих ног и тоже наслаждаться видом, если пожелаешь. Дин фыркает — не насмешливо и не недоверчиво, а тем самым сдержанным весельем, которое появляется, когда ему реально что-то нравится, а он изо всех сил старается это скрыть. Он упирается ладонью в ствол, проверяет ветку под стулом носком ботинка и поднимается ещё на шаг — так близко, что ты чувствуешь, как сдвигается воздух, когда ты дышишь. Он склоняет голову, смотрит на тебя с преувеличенным послушанием, растягивая рот в медленной ухмылке. — Ваше Величество, — тянет он низким, опасным голосом, — если я сяду у ваших ног здесь, мы оба полетим вниз вместе с троном. И всё же — нарочно — он опускается, устраиваясь на ветке прямо под твоим стулом. Одно колено согнуто, одна рука лениво обхватывает ствол. Ровно там, где ты ему велела быть. Он поднимает взгляд, ухмылка становится шире. — Ну что, довольна? Пауза. — Или мне тут ещё и корону отполировать, раз уж я внизу? Ты отпускаешь руку, которой держалась сверху, и наклоняешься к нему. Подцепляешь его подбородок пальцем и поднимаешь, заставляя встретиться взглядами. — Хороший мальчик. Челюсть Дина напрягается под твоим прикосновением — он не отстраняется, не сопротивляется, просто реагирует. Резкий, предательский вдох, который он каждый раз тщетно пытается скрыть. А потом ты выпрямляешься и снова смотришь на пейзаж, будто вообще ничего не произошло. Пальцы уходят с его подбородка, но след от них остаётся — в том, как он на тебя смотрит. Мгновение он не двигается. Потом опускает взгляд — медленно, намеренно — и тихо фыркает, будто сдерживает фразу, которую категорически нельзя произносить вслух на дереве на высоте сорока футов. Он устраивается поудобнее: одна рука перекинута через согнутое колено, другая лежит рядом с твоей лодыжкой — достаточно близко, чтобы схватить тебя за полсекунды. Он смотрит на лес так же, как ты, давая тишине осесть. — …Вид отсюда тоже ничего, — наконец говорит он, голос низкий, шероховатый, с чем-то, чему он не даёт названия. Проходит ещё немного времени, листья шевелит ветер. И он добавляет, не поднимая головы: — Скажи, когда Ваше Величество будет готово спускаться. Я прослежу, чтобы посадка не убила нас обоих. Вы ещё минуту смотрите на небо и кроны, а потом решительно говоришь: — Нам нужно принести сюда ещё один стул. Или два. Но сейчас можем слезать. Дин тихо, сдержанно фыркает — тем самым смешком, в котором читается: “конечно, ты уже приватизировала дерево, стоило только присесть на небесный трон.” Он осторожно поднимается, снова держась рядом, ладонь наготове возле твоей ноги — привычно, защитно. — Ага, — бормочет он, бросая взгляд на стул, будто всё ещё наполовину ждёт, что тот отрастит зубы. — Если ты собираешься тут править, понадобится целый чёртов садовый гарнитур. Он смотрит на тебя внимательно — по-настоящему внимательно, оценивая, насколько ты устойчива, насколько готова. — Ладно. Твоё решение, королева деревьев. Он протягивает руку, ладонь открытая. — Медленно. По одной ветке. Я полезу прямо под тобой. Пауза — и уголок его рта приподнимается в той самой опасно-тёплой ухмылке. — И даже не думай прыгать. Сегодня — точно нет. Спуск сначала идёт нормально… а потом внезапно начинается самое «весёлое». Ты вдруг начинаешь напарываться на все сучки сразу: куртка цепляется, рукав застревает, ботинок соскальзывает с коры ровно в тот момент, когда ты этого меньше всего ожидаешь. Движения становятся резче, неловче — высота уже не романтичная, а вполне себе ощутимая. Дин уже внизу, но ты всё ещё на самой нижней ветке и смотришь на землю с сомнением. — Так… нет, — признаёшь ты честно. — Сама я отсюда не слезу. Слишком высоко. Поможешь? Он поднимает на тебя взгляд. — То есть ТАМ было не высоко, а ТУТ вдруг стало? Но он тут же двигается вперёд — без вздохов, без подколов, без пауз. Встаёт прямо под тобой, уверенно упираясь ботинками в землю, расправляет плечи и поднимает руки. — Давай. Я здесь. Он снова смотрит вверх, отслеживая каждое твоё движение, каждый сдвиг веса. Голос у него низкий, спокойный, заземляющий. — Повернись. Пауза. — Упрись руками в ветку и опусти ноги. Остальное я сделаю. Когда ты поворачиваешься, он подходит ещё ближе, вставая ровно под веткой, как будто готов ловить падающее пианино. Он легко касается твоей лодыжки — скорее спрашивая, чем беря. — Так. Опускай ноги. Медленно. Ты так и делаешь. Он ловит тебя за колени, направляет, второй рукой берёт за бёдра и снимает с ветки плавно, без рывка — как будто ты вообще ничего не весишь. То, что секунду назад казалось высотой, исчезает. Ботинки касаются земли. Он выпрямляется, но руки ещё мгновение остаются на тебе — убеждаясь, что ты стоишь уверенно. Потом он отступает на шаг, быстро оглядывая тебя. — Вот. Лёгкая ухмылка. — Говорил же, что не дам тебе упасть носом в землю. Даже если ты и отреклась от трона. Ты слегка кланяешься, торжественно наклоняя голову. — Благодарю, благородный рыцарь. Дин отвечает тем же театральным полупоклоном — ладонь описывает широкий жест, ботинки твёрдо стоят в земле, будто он рыцарь, случайно забрёдший с ярмарки эпохи Возрождения. Улыбка при этом совсем его: кривая, тёплая и слишком довольная тем, что ты подыграла. — Всегда к вашим услугам, Ваше Величество. Он выпрямляется и подходит ближе — так близко, что ваши дыхания смешиваются в прохладном воздухе. Его пальцы скользят по твоему локтю — мягко, поддерживающе и чуть-чуть дольше, чем требуется по делу. Он кивает в сторону тропы. — Пойдём. Пока ты не решила посвятить меня в рыцари или заставить принести королевскую присягу. Пауза. Ухмылка становится шире. — Я, конечно, мог бы отказаться… но стоять на коленях в грязи? В окружении белок? Он тихо, насмешливо фыркает. — Давай оставим это для места… чуть менее публичного. Ты поджимаешь губы и понимающе киваешь. — Согласна. Наверху, на дереве, это бы ощущалось куда лучше. А теперь можем идти домой? Мне кажется, ещё две локации за сегодня я не вывезу. Дин замирает на полсекунды — ровно настолько, чтобы ты увидела, как картинка в его голове сложилась целиком: ты, он, невозможный небесный трон и слово «на коленях», намертво к нему приклеившееся. Он выдыхает неровный смешок, проводит ладонью по лицу и бурчит: — …да, это я теперь уже не вытряхну из головы. Он встаёт так, чтобы тебе было проще идти, и легко касается твоей спины — направляя, не подталкивая. — Ладно. Никаких больше живописных крюков. Никаких тронов. Никакой древесной акробатики. Пауза. Он смотрит на тебя — взгляд мягче, чем он обычно себе позволяет. — Пойдём домой. И он разворачивается, идя достаточно медленно, чтобы ты шла рядом. Листья хрустят под ботинками, плечи иногда задевают друг друга, пока вы возвращаетесь к хижине.