Что-то, что мы можем построить

— О боже! Да ты же Шейн Холландер! Шейну нравилось, как люди с густым бостонским акцентом произносили его фамилию. В этом звучании было что-то от стадионных кричалок — будто тысяча голосов одновременно смазывали гласные и согласные, превращая слова в гулкую волну шума. Он поднял взгляд, улыбнулся и бросил упаковку сушёных водорослей в корзину. — Ага. Привет. Мужчина напротив был примерно его возраста и роста, но смотрел на Шейна так, словно перед ним стоял великан. — Можно с тобой сфотографироваться? Шейн снова улыбнулся. — Конечно. Со временем Шейн заметил, что в Бостоне его узнавали куда реже, чем в Монреале. Там он был одним из всего двух открытых геев — звёзд НХЛ, к тому же его имя связывали с Роуз Лэндри, а потом, разумеется, грянул скандал. В итоге Шейн стал известнее и узнаваемее почти любого игрока лиги — кроме разве что Скотта Хантера после его поцелуя на Кубке Стэнли. С такой степенью публичности, даже спустя годы на вершине, было тяжело справляться в лучшие дни. Иногда — невыносимо. Но сейчас, как он начинал понимать, всё понемногу успокаивалось. Прошёл почти год с момента утечки видео. Больше шести месяцев минуло с тех пор, как его резкий обмен из «Вояджеров» сопровождался бешеным ажиотажем и шквалом публикаций. А шесть месяцев — это вечность по меркам культуры знаменитостей. Болельщики переключаются. Репортёры бросаются за более горячими темами. Появляются новые драмы — и они волнуют куда более широкую аудиторию, чем люди, которым вообще есть дело до НХЛ или до сексуальности незнакомых игроков. На пресс-конференциях и в медийных давках Шейну, вероятно, никогда не избавиться от вопросов об утечке, видео и собственной ориентации. Но широкой публике плевать на интервью с хоккеистами. А в Бостоне, где хоккей не самый популярный вид спорта и Шейн — далеко не самый любимый игрок, он иногда чувствовал себя… почти обычным. Например, он мог сам сходить за продуктами. В отличие от Монреаля, здесь его обычно останавливали всего несколько человек — чтобы сделать фото или сказать пару слов о случившемся. Почти всегда — неловко, но искренне поддерживающих. Если он надевал бейсболку и солнечные очки (пусть Илья и посмеивался над этим), большинство людей ограничивались двойным взглядом, пожимали плечами и шли дальше. Это было похоже на невидимость — в самом хорошем её проявлении. Или, по крайней мере, на максимально близкое к ней состояние, которое вообще могло быть ему доступно. Так что, когда после нескольких безвылазных недель в доме у него закончились самые необходимые вещи, Шейн решил сходить в ближайший супермаркет и аптеку, а не заказывать всё онлайн. Это был первый раз, когда его узнали, — и он с удовольствием согласился на фото. Телефон парня издал тонкий щелчок затвора, когда они сделали селфи. Шейн улыбнулся, зная, что выглядит чуть скованно, — как, впрочем, на всех снимках с фанатами, и до утечки, и после неё. — Спасибо, бро! — радостно сказал тот, отступая. — Чувак, я так охренел, когда тебя обменяли. В этом году Кубок точно наш, бро! — Мы очень стараемся, — согласился Шейн, всё ещё улыбаясь. Он пожал протянутую руку и пошёл дальше по своим делам. Взял сырный попкорн — на случай, если Илья снова останется ночевать, — и пакет шпината для себя. В детстве, мечтая о большой лиге, Шейн и представить не мог будущее, в котором ему нужно будет сначала «иметь хороший день», чтобы вообще решиться купить себе продукты. Но оно того стоило. Он очень старался, чтобы оно того стоило. Он вышел из прохладного нутра магазина на улицу. День был солнечный, но морозный, несмотря на ясное небо и сухой асфальт. Бостонская погода его не пугала — после жизни в Канаде. Наоборот, она казалась знакомой. И Илья был прав. Смотреть, как листья меняют цвет, было по-настоящему красиво.

***

Между играми — когда победы постепенно перевешивали поражения — у Шейна наконец появилась возможность увидеть Бостон. Не издалека, не силуэтом, не через живые изгороди и не урывками между дверями катка и очередной машиной. «Медведи» взяли на себя миссию показать ему все туристические места города. SMM-команда была в восторге. Даже Уиллоу, которая ни разу не была довольна выступлениями Шейна и Ильи на откровенно ужасных пресс-конференциях, однажды кивнула ему и сказала: — Хорошая работа. Бостонцы обожают поливать говном туристическую хрень. Продолжайте в том же духе. Сент-Симон и Клифф затащили его на Фенуэй Холл. — Я диету не нарушаю, — упрямо сказал Шейн, но улыбался. Сент-Симон тут же начал пихать ему в руки маленькие бумажные стаканчики. — Пробники! — заявил он. Шейн заметил телефоны, направленные на трёх узнаваемых игроков «Медведей» в толпе. — Пробники не считаются калориями, Холландер! Это всем известно! — Это неправда! — рассмеялся Шейн. Но сдался. Совсем чуть-чуть. Только потому, что до следующей игры было два выходных. Клифф и Сент-Симон победно взревели. Он сходил на матч Boston College вместе с Паммелом и другими новичками — те знали нескольких игроков первого дивизиона. Они шумно болели и приветственно махали каждый раз, когда камера снова и снова выхватывала их с трибун. Было приятно смотреть хоккей, который не имел к нему никакого отношения, — без личных счётов и соперничества. Когда после игры его пригласили в раздевалку, он согласился. Это было тщеславно, но с возрастом Шейн начал по-настоящему ценить благоговейные взгляды молодых игроков, обращённые на него. Он побывал в доме Пола Ревира и нескольких музеях с Амандой, которая училась в аспирантуре на историка США. Шейн не знал об истории или искусстве практически ничего, но слушать рассказ о прошлом нового города от человека, который любил его так же сильно, как она, было неожиданно приятно. Когда их ребёнку исполнилось несколько месяцев, Бенджи и его жена пригласили команду на большой барбекю у себя во дворе. Шейн всё ещё немного терялся от количества людей и возни, но жена Бенджи с улыбкой вручила ему малышку. Шейн с удовольствием держал девочку почти весь день (и использовал её как чрезвычайно эффективный щит от буйных «Медведей»). Жена Бенджи сфотографировала его — маленькая ладошка крепко сжимала его палец. Она выложила фото в Instagram, а Хейден и Джеки тут же репостнули его, добавив снимки Шейна со своими детьми. — Ты слишком хорошо смотришься с младенцами, — проворчал Илья позже. — Ты подкидываешь мне идеи. — У тебя и так идей хватает, — рассмеялся Шейн. — Тогда не подкидывай новых, Холландер. Однажды после тренировки Клифф буквально вынес дверь раздевалки, влетев внутрь с шестью огромными пакетами. За ним по пятам шла PR-команда, уже снимая всё на телефоны. — Холландер никогда не ел канноли из Bova’s! — возликовал Клифф. Для Шейна это не значило ровным счётом ничего, но команда взорвалась реакцией. Игроки тут же кинулись к пакетам, вытаскивая выпечку. — Я не ем канноли, — сказал Шейн, не глядя в камеры. — Боже, Клифф, чем моя диета тебе так насолила? — Это традиция, — возразил Клифф. — Роузи, скажи ему! Он обязан! — Это традиция, — пожал плечами Илья. Он принял коробку, переданную ему через головы игроков, приоткрыл крышку, показывая чудовище, усыпанное сахарной пудрой. — Но ты — Шейн Холландер, — добавил он, подмигнув, зачерпнул пальцем крем и отправил его в рот. — И ты делаешь, что хочешь. (Шейн съел канноли. Это было настолько вкусно, что он чуть не расплакался.) Он нашёл ритм общения с Хейденом и его семьёй — видеозвонки, поздние вечерние сказки по Skype. Постепенно он снова взял под контроль свои соцсети: выкладывал фото с «Медведями», с празднований и побед, иногда переписывался с Буазьё и Митти и — к собственному удивлению — с несколькими игроками «Вояджеров», которые за последние месяцы вышли на связь, извиняясь за свою реакцию или молчание. Это потрясло его. Но Шейн принял извинения. Несмотря на ледяную ярость Ильи. Шейн хотел двигаться дальше. Хотел, чтобы всё было нормально. И, пока он пытался именно это сделать, прошла осень. Его жизнь изменилась — и обрела устойчивость.

***

— Что делаешь на Рождество, Холлзи? — спросил Клифф, барабаня пальцами по подлокотнику. Он всегда выглядел так, будто его втиснули в самолётное кресло, даже в частном джете. — Еду домой, в Оттаву, — ответил Шейн. — Просто навещу родителей. Всё спокойно. — Класс, класс, — кивнул Клифф. — А они не прилетают сюда? Что, мы ещё не убедили тебя, что Бостон — лучший город на свете? Шейн рассмеялся. — Нет, не совсем. — Он пожал плечами. — Я скучаю по дому. Надо съездить. Может, заеду в Монреаль и проведу День подарков у Пайков. Улыбка Клиффа смягчилась. Он был огромным парнем, но теперь Шейн понимал, почему они с Ильёй так сдружились. Оба шумные, грубые, вульгарные — и при этом внутри самые настоящие плюшевые мишки. — Здорово, чувак. Ну, знаешь… если в следующем году останешься в городе на праздники — ты всегда желанный гость у меня! Вся моя семья из Бостона, клан Марлоу просто ебически огромный, но у нас всегда найдётся пара лишних мест за столом. Роузи обычно приходит, но в этот раз он вроде в отпуске с другом или кем-то там. Светлана — ты с ней знаком? Шейн что-то пробормотал в ответ, чувствуя приятное тепло от мыслей о следующем годе. Он взглянул через проход. Илья спал, растянувшись на трёх креслах и пуская слюну себе на руку. Светлана летела на праздники в Россию, к родителям. Илья ехал в Оттаву. С Шейном. — Эй, — сказал он. — Спасибо, Клифф. Правда. Это много для меня значит. Клифф протянул руку, потом замер. Вместо того чтобы хлопнуть Шейна по плечу, он неловко махнул и превратил жест в нечто вроде салюта. — Без проблем, брат. Он оглянулся через плечо, потом снова посмотрел на Шейна. — Серьёзно, — повторил Клифф. — Это вообще не проблема, чувак.

***

У Шейна не было большой родни, так что Рождество обычно проходило в узком кругу: он, Юна, Дэвид и те, кого Юна решала пригласить. В этом году — только они и Илья. Это было почти пугающе нормально — насколько по-домашнему они теперь жили. Дэвид держал в баре любимую марку водки Ильи, а он с Юной приготовили два варианта лазаньи: одну — по диете Шейна, с нутовой лапшой и заменителем сыра на основе тофу, и вторую — с двойной порцией говядины. Илья съел четыре порции второй. — Я всё равно впереди тебя в гонке бомбардиров, — заявил он с набитым ртом. — Прожуй еду, ты, блядь, мудак. Дэвид рассмеялся. — Ты играешь просто невероятно, — сказала Юна, как всегда мгновенно подхватывая хоккейную тему. — Шейн, признаюсь, я сильно переживала, когда ЛеКлэр перевёл тебя на левый фланг, но ты справляешься более чем достойно. — Спасибо, мам, — сухо отозвался Шейн. Его лазанья, если честно, была так себе. — Но над бэкхендом тебе всё-таки стоит поработать, — она фыркнула. — И, откровенно говоря, Шейн, и мне неприятно это говорить, но вратарю «Бруклин Скаутс» должно быть стыдно за тот последний гол, что ты ему забил. — Иисусе, мам, спасибо. — Она права, — проворковал Илья, наклоняясь и целуя Шейна в щёку. Шейн подался к нему, прекрасно понимая, как много для Ильи значили такие простые, открытые проявления нежности. Илья положил руку ему на бедро под столом, а Шейн стёр с его подбородка пятно томатного соуса. Дэвид передал Илье пармезан. Илья долил Юне вина. — Я права, спасибо, Илья, — сказала Юна с царственным кивком. — Это хороший совет, Шейн. Тебе стоит его принять. При всех перестановках, что были у «Медведей» в этом сезоне, команда выступает потрясающе, конечно, но это ничего не гарантирует. — Вообще-то, мы почти гарантированно выходим в финал, — сухо заметил Шейн. Сказать такое в раздевалке было бы святотатством (ЛеКлэр бы стукнул его планшетом по голове), но это была правда. Сейчас они были первой командой Восточной конференции. От одной мысли об этом его пробирало дрожью. Он и Илья — наверху. Впервые по-настоящему рядом. Делят первое место. Они улыбнулись друг другу. Юна хмыкнула, явно не впечатлённая. — Зато Западная конференция в этом году невероятно сильна. Шейн застонал. — Мам. — Что? — возмутилась она. — Я просто говорю. В Тихоокеанском и Центральном дивизионах сейчас показывают выдающийся хоккей — некоторые команды Центра играют лучше, чем за последние годы, честно. И «Мадслайдс» обыграли вас дважды. Рано ещё почивать на лаврах. — Юна, — мягко сказал Дэвид. Илья рассмеялся. — Мам, — повторил Шейн. — Нам не обязательно весь вечер говорить о хоккее. Она уставилась на него с недоумением. — А о чём ещё? Чем вы вообще занимаетесь, когда не играете в хоккей? Илья снова расхохотался. Шейн ткнул его локтем. Дэвид вздохнул. Юна побледнела и тут же подняла руки. — Нет, мне не нужно знать... — О боже! — перекричал её Шейн, заглушая уже совсем беззастенчивое хихиканье Ильи. — Мы... о боже, нет! Мы, типа, тренируемся! Смотрим фильмы и всякую хрень! Готовим ужин! Обычные парные штуки, боже мой, мам! — Обычные парные штуки, — фыркнул Илья. — Обычные парные занятия, — поправился Шейн, но Илья только сильнее захихикал. — Я тебя ненавижу. — Ты меня любишь, — пропел Илья, демонстративно вытягивая губы, при том что соуса на его подбородке каким-то образом стало ещё больше. — Поцелуй меня. Шейн положил ладонь ему на лицо и оттолкнул. Илья лизнул его ладонь. Шейн издал звук абсолютного омерзения и вскочил из-за стола, направляясь к раковине, держа руку перед собой, словно заражённую. Дэвид к тому моменту тоже смеялся, а вот Юна скрестила руки и выглядела куда менее впечатлённой, чем сам Илья. — Вам обоим уже под тридцать, между прочим. — Мы спортсмены, — протянул Илья, пока Шейн яростно намыливал пальцы. — Первые сорок лет детства надо провести как следует, знаете ли. Юна кивнула и сделала длинный глоток вина. Илья заботливо тут же долил. Она улыбнулась. — Начинаю это понимать.

***

— Мне нравится, когда мы с твоими родителями, — сказал Илья намного, намного позже той ночью, когда их обычные парные занятия подошли к концу. Шейн что-то невнятно пробормотал, уткнувшись носом Илье в пупок. Он моргнул, собираясь с мыслями. — Было хорошо, — честно признал он. — Пока ты не начал меня облизывать за ужином. — Как будто на тебе и так не всё время моя слюна, — заметил Илья. — Это другое. И я всегда могу потом сходить в душ. — Не всегда. Тебе повезло, что я тебя не укусил, — сказал Илья, находя пальцами щёку Шейна и мягко её щипая. — Ты такой милый и кусабельный. Шейн отмахнулся и немного сдвинулся, устраивая подбородок уже на подвздошной кости Ильи, а не на животе. — Я не милый. — Милый, — уверенно сказал Илья. — Но всё нормально. Я не буду кусать тебя при твоих родителях. — Ты вообще не будешь меня кусать, мудак... — Но! — громко перебил его Илья. — Я говорил! Мне это понравилось. Шейн замер. Он кивнул, скорее покачав головой, чем действительно приподняв её. — Да, — согласился он, перемещая руки с беспомощно лежащего положения на бёдра Ильи, скользя ниже, чтобы почувствовать тёплую округлость его задницы. Они были в коттедже. В сезон Шейн обычно закрывал все пристройки, но главный дом был доступен круглый год, и он заранее заказал клининг к праздникам. Он не мог представить себе место, где хотел бы провести отпуск больше. — Было хорошо. Очень. Я так рад, что ты был там. Я обычно ненавижу Рождество. Илья уставился на него с недоверием. — Ты ненавидишь Рождество? Извини, а в Канаде оно как-то по-другому называется, или о чём ты вообще говоришь? Шейн ткнул его пальцем. — Будь добрее. Ты вообще его не праздновал, пока не переехал сюда. — Нет, но ты праздновал, — возразил Илья. — Я не встречал ни одного американца — или канадца, какая разница, это одно и то же, и ты это знаешь... — Это не одно и то же, мудак! — ...кто бы заявлял, что ненавидит, блядь, Рождество! Ты кто вообще, зелёный мужик, который ворует Рождество? Или скелет, который тоже его ворует? — Гринч, — вздохнул Шейн. — И Джек Скеллингтон. Но Джек Скеллингтон любил Рождество. Кажется, поэтому он его и украл. Он нахмурился, пытаясь вспомнить сюжет фильма, который не видел с детства. Илья постучал его по лбу, возвращая внимание. — Почему ты не любишь Рождество? — спросил он, и это было скорее напоминание, чем вопрос. — Я его не ненавижу, — уступил Шейн. — Просто… не знаю. Это много всего сразу. Мне нравится собираться с родителями и есть вместе, но подарки всегда такие неловкие, понимаешь? Я не знаю, что кому дарить. А если мне что-то нужно, я покупаю это сразу. Я не хочу ждать до декабря. Илья смотрел на него с хитрой, довольной улыбкой. — Привереда, — пробормотал он. — Тебе не понравились подарки, малыш? Или это были ужасные макаронные трубочки с хумусом? Шейн фыркнул. — Я не это имел в виду. Я просто… перегружаюсь. Огни, упаковочная бумага, еда, беспорядок — всё сразу было слишком. — Я знаю, — тихо сказал Илья. — Всё хорошо. Шейн слушал его дыхание, странный внутренний рокот живота. — Мне нравится Рождество с твоими родителями. Шейн наклонил голову, чтобы улыбнуться ему. — Я так рад это слышать, — прошептал он. — Это делает меня чертовски счастливым, Илья. Я просто хочу, чтобы ты был счастлив. Честно. Это единственный подарок, который мне нужен. Илья улыбнулся в ответ — тепло и хрупко. — Мне нравится, что они знают, — сказал он, притягивая Шейна за плечи, пока тот не подтянулся выше по кровати, прижав ухо к сердцу Ильи. — Твои родители. Мне нравится, что когда мы все вместе, я — твой парень, а ты — мой любовник... — Фу. — ...и мы можем целоваться и жамкать друг друга на диване... — «Жамкать»? Где ты вообще... — ...и это нормально. — Он пожал плечами. — Это нормально. Мы можем быть обычными, и всем всё равно. Твои родители просто рады, что ты счастлив, а я рад, что ты счастлив, даже если ты Эбенезер Скрудж и ненавидишь Рождество. Твои родители знают, кто я такой, тоже. И это приятно. Приятно, что хоть кто-то в этом чёртовом мире знает, кто я. Так же, как Джеки и Пайки, — он ухмыльнулся. — Мы можем делать обычные семейные дела или херню, как парочки. Я могу держать тебя за руку. Целовать в щёку. Дарить романтические подарки. Его пальцы скользнули по затылку Шейна — тем самым жестом, который он так часто делал на тренировках: незаметным, но интимным. — Я могу трогать тебя так, как хочу. Шейн сглотнул. — Не совсем как хочешь… — Мне нравится быть открытым, — сказал Илья, и Шейн знал, насколько это для него серьёзно. — Это даёт мне картинку будущего. Как однажды я смогу держать тебя за руку и целовать где угодно, и все будут знать правду. Я знаю, — он обхватил лицо Шейна, подтягивая его ещё ближе, пока тот не оказался над ним, их тела выровнялись, лодыжки переплелись, — что будущее — не сейчас. И я знаю, что ты, возможно, чувствуешь это немного иначе, чем я. Но я всё равно жду этого. Шейн действительно чувствовал иначе. Мысль о том, чтобы делиться чем-то из их отношений, не казалась ему привлекательной. То, что у них было, было личным. Настолько личным, что иногда ему казалось, будто пальцы Ильи зарыты у него в груди и ритмично сжимают сердце, не давая ему остановиться. Это не казалось тем, что должно принадлежать кому-то ещё. Он всё равно поцеловал Илью. — Я не ненавижу Рождество, — сказал он. — Я не ненавижу ничего, если это значит быть с тобой. Ты прав. Это не навсегда, это… просто не сейчас. Но я буду здесь, с тобой, что бы ни случилось. Думаю, эту часть мы сделали правильно с самого начала. Илья натянул одеяла им на головы, и зимний воздух вокруг стал теплее.

***

Рождественский перерыв в НХЛ был коротким — редко больше нескольких выходных дней. Уже в среду, 27-го, они снова были в дороге: сначала Буффало, потом Калгари, где они разгромили «Коалс» с самым крупным сухим счётом сезона — 6:0, затем разочаровывающее поражение в Эдмонтоне. Два вечера они провели у родителей Шейна, после чего продолжили канадскую серию выездных матчей — Ванкувер, затем Сиэтл — и только потом, наконец, вернулись в Бостон. — Я увольняюсь, — заявил Илья, когда они наконец ввалились в дом, спотыкаясь о чемоданы, с красными глазами после перелёта и злые из-за задержки рейса, которая растянула поездку ещё на один лишний день. Они скинули обувь. Шейн наклонился, аккуратно расставляя её на полке, а Илья театрально распластался по стене прихожей. — Я буду прекрасной домохозяйкой. Никто больше меня не увидит. Я буду заказывать продукты, делать тебе ужасные смузи и мыть посуду. — Нет, не будешь, — пробурчал Шейн, выпрямляясь. — Ты оставишь её в раковине так надолго, что плесень отрастит руки и ноги и попросит бутылочку. — О, как мило, ты уже думаешь о детях. Шейн рассмеялся от неожиданности и толкнул его плечом. — Фу, Илья, фу. — Зато так лучше, — сказал Илья, протискиваясь сквозь его шуточные толчки, обнимая за талию и утыкаясь носом в шею. — Что лучше? Плесневые младенцы в раковине? Сомневаюсь. — Нет, нет. — Илья прижался носом к углу его челюсти. Их лица словно идеально совпадали, как детали пазла. — Поездки. Выездные матчи. Лучше, когда ты со мной всё время. — Илья, — тихо сказал Шейн. В этом сезоне Шейн запросил отдельные номера в отелях на выездах. Его стаж и публичность позволяли такую привилегию. Вероятно, он мог сделать это ещё годы назад в Монреале, но ему всегда нравилось жить с Хейденом: знакомое лицо в каждом городе, лёгкое общение, и Хейден никогда не подшучивал над маниакальной аккуратностью Шейна и долгими вечерними ритуалами. Но теперь, с «Медведями», жить одному было логично. Шейн даже задумался, не предложило ли бы руководство это само, если бы он не попросил. Илья запросил то же самое. Плюс был очевиден: когда им хотелось, они могли незаметно пробраться друг к другу в номер, и никто бы даже не заметил их отсутствия. Почти каждую ночь, даже в дороге, они засыпали, обнявшись. Это было рискованно. Дико. И — странным образом — напоминало Шейну их самые первые перепихоны, хотя на самом деле они так и не переставали трахаться в гостиничных номерах. Просто теперь между ними было больше спокойствия, больше уверенности, больше счастья. Но всё равно — ему было страшно. Илье — нет. Шейн видел это по тому, как Илья к нему прикасался. Всегда. Независимо от того, кто был рядом. По тому, как он едва сдерживался — не потому что нужно, а потому что может. Илья жил на полную всякий раз, когда его не тянули ко дну тёмные мысли и болезненные зацикливания. В хорошем настроении (а Шейн очень надеялся, что сейчас таких дней у него было больше) Илья делал это проблемой для всех вокруг — буквально. Он был громким. Он играл утрированную версию самого себя: агрессивную, яркую, флиртующую. И Шейн знал — Илье это нравилось. Эта роль приносила ему удовольствие. И Шейн знал ещё кое-что: Илья всё равно хотел большего. Хотел чаще быть тем, кем он был на рождественском ужине. Тем, кто аккуратно ставит обувь на полку и потом молча перекладывает специи в шкафу, потому что «так логичнее». Тем, кто просит Шейна вести машину, потому что устал — и потом всю дорогу ворчит, что тот едет слишком медленно. Шейн любил всё это. Любил образ. Любил актёра. Любил человека под маской. Он просто, чёрт возьми, хотел бы не бояться этого так сильно. — Пойдём в кровать, — сказал Шейн. — Пойдём спать.

***

Телефон Ильи завибрировал на тумбочке — рядом с бутылочкой лубриканта. Та дрогнула, ящик глухо загудел. — Забей, — пробормотал Илья. Пока они спали, он сполз ниже и свернулся калачиком, прижавшись к Шейну, уткнувшись лицом в нижнюю линию его грудных мышц. В спальне было, наверное, градусов сорок — они давно скинули все одеяла, ещё до того как окончательно уснули. Шейну было всё равно. Он привык просыпаться рядом с Ильёй — вспотевшим, горячим. Тёплым. Это было приятно для забитых мышц, и в кровати Ильи он спал как убитый — на простынях своей любимой марки. Телефон Ильи снова завибрировал. Шейн промычал: — Это сигналка? — Звучит как всё остальное, — простонал Илья. — Не знаю. — Нет, не так, — терпеливо возразил Шейн. Он моргнул. В доме не было ни одних часов, так что он на ощупь потянулся к тумбочке и нашёл свой телефон. — Блядь. Почти одиннадцать. — М-м? — протянул Илья. — Задержал тебя, да? Шейну совершенно не хотелось вылезать из кровати. Телефон Ильи завибрировал снова — и зазвонил. Шейн с тихим стоном приподнялся на локтях. Илья что-то недовольно буркнул и вцепился в него, как ракушка, прижимая бёдра к матрасу. — Тебе Клифф звонит, — зевнул Шейн, снова падая вниз. — Нахуй Клиффа, — пробормотал Илья. — Он твой лучший друг. — Нет. Светлана — мой лучший друг. А Клифф — это кусок мышц с мозгом… или без. Хрен поймёшь, слишком много сотрясений. — Ты такой злой, — усмехнулся Шейн. Телефон замолчал. Раздался звонок в дверь. Они одновременно сели. На экране телефона Ильи мигали три уведомления от системы безопасности: движение на подъездной дорожке, на крыльце — и у самой двери. Илья схватил телефон, повернувшись к Шейну голой спиной, сел на край кровати. — Блядь, — выдохнул он, включая камеру. Он обернулся через плечо, с расширенными глазами. — Марли и Сент-Вики. Шейн открыл рот. Телефон зазвонил снова, и Илья ответил раньше, чем Шейн успел что-то сказать. — Почему вы, блядь, у меня под дверью в такую сраную рань? — прорычал он, вставая. Шейн остался в кровати, пока Илья метнулся в ванную. Было слышно, как включилась вода. — Нет, после такой недели одиннадцать — это всё ещё сраная рань. Мы только что, блядь, вернулись. Чего вы хотите? Я только проснулся, у меня мозг ещё не работает, говори по буквам. Я—да. Да, я спущусь. Господи, Вики, заткнись. Да, я спущусь, дай мне, блядь, минуту. Он бросил трубку. Шейн услышал, как Илья чистит зубы, плещет воду себе на лицо и грудь. Илья появился в дверях — полностью голый. — Ничего серьёзного. Просто хотят потусить. Я их отправлю, — сказал он. Постоял секунду, потом резко вернулся, схватил с тумбочки спортивные штаны — понял, что они Шейна, положил обратно и вытащил свои из-под банкетки у изножья кровати. — Они знают, что я не люблю сюрпризы. Я не понимаю, зачем они это делают. — Потому что скучают по тебе, — спокойно сказал Шейн. Илья поднял голову. — Что? Шейн пожал плечами. — Скучают. Ты, наверное, не так часто с ними выходишь, как раньше. И не зовёшь к себе. Ну… со мной здесь. Они по тебе скучают. Я бы тоже скучал. Илья уставился на него. Положил руку на покрывало рядом со стопой Шейна. Шейн чуть повернул ногу и коснулся его запястья пальцами. — Я их и так постоянно вижу. — Но реже, чем раньше, — мягко настоял Шейн. Он встал и начал одеваться. (Несмотря на первые возмущения Ильи, что одежду придётся держать в гостевой спальне, у Шейна уже было два ящика белья и мягких пижам в этой комнате.) — Они по тебе скучают. Я понимаю. Тебе стоит с ними посидеть, как раньше. — Что? — резко спросил Илья. — И что им сказать? Что ты у меня ночуешь? После недели, когда мы и так были вместе двадцать четыре на семь? — Нет, — Шейн натянул футболку. — Я останусь здесь. Ты будешь внизу. Им не обязательно знать, что я здесь. — Что? — Илья резко подался вперёд. — Какого хуя? Я не буду... — Я предлагаю, — легко сказал Шейн, беря его за руку. — Тебе стоит провести время с друзьями. Я останусь здесь. Всё нормально. Он сжал пальцы Ильи. — Но не стоит заставлять их ждать. Глаза Ильи были широко раскрыты, лоб нахмурен. — Нет, — коротко сказал он. — Ты хочешь с ними посидеть? Илья замялся. Шейн поднял его руку и поцеловал костяшки. — Иди, — сказал он. — Я поваляюсь. Почитаю. Если что — напишу. — Ты не пленник в нашем доме, — резко сказал Илья. — Нет, — ответил Шейн. — Поэтому я выбираю остаться. — Ты правда хочешь остаться? — Илья наклонился ближе. — Я хочу, чтобы ты был с друзьями, если тебе этого хочется. Илья, со мной всё в порядке. Я всё равно собирался читать всё утро. Если тебе будет некомфортно — мы не будем, но… мне правда нормально. Илья смотрел на него долго. Слишком долго, учитывая, что друзья стояли у двери. Потом он резко кивнул. — Минуту, — сказал он и схватил толстовку со стула. Исчез за дверью. Шейн выдохнул — нервно, с шумом — и опустился обратно, откинувшись на изголовье. Снизу включилась музыка — что-то спокойное, лоу-фай. Шейн услышал, как Илья что-то крикнул, затем — возню, удары, приглушённые вопли с улицы. Он представил, как Клифф и Сент-Симон колотят в дверь, и невольно улыбнулся — дрожащей улыбкой. Но двери он не услышал. Он нахмурился. Через полминуты по лестнице раздались громкие шаги — Илья всегда бегал через ступеньку — и дверь распахнулась. Илья вбежал в комнату, с размаху вывалив на кровать бутылку воды, имбирный эль, два пакета с морскими водорослями Шейна, запечатанную бутылку протеинового смузи и книгу, которую Шейн, видимо, оставил в гостиной. — Музыка включена и будет играть, — сказал Илья. Он обошёл кровать и резко наклонился, оказываясь слишком близко. Шейн только моргнул. — Слушай меня. Это важно, — сказал Илья, крепко обхватив ладонями его лицо и заставив смотреть прямо в глаза. — Ты слушаешь? Это важно. — Да, — выдохнул Шейн, оглушённый. — Хорошо. Слушай: это не про секретность. Это про личные границы. Про приватность, которую ты заслуживаешь и которую имеешь право выбирать. Это — про твою приватность. Но не про тайну. Ты — не мой секрет. Понял? Ты не секрет. У Шейна уже дрожали губы. — Понял, — прошептал он. — Понял? — снова спросил Илья, напряжённо. — Я их выгоню, если хочешь. — Нет, — Шейн коснулся внутренней стороны его запястья. — Не хочу. Я понял. Хватка Ильи ослабла ровно настолько, чтобы Шейн смог наклониться и поцеловать его. — Я люблю тебя, — сказал он. — Ты тоже не мой секрет. Я просто… я ещё не готов. — Я знаю. И это нормально, — сказал Илья, целуя его в нос. — Мы разбираемся. У нас есть время. — Я знаю, — кивнул Шейн. — Правда знаю. Иди. Будь с друзьями. Веселись. Со мной всё хорошо. Он кивнул ещё раз, тайком наслаждаясь ощущением, как легко двигать головой, когда Илья всё ещё держит её — словно можно не полагаться на собственную шею. — Спасибо за перекус. — Ладно, — сказал Илья и поцеловал его в щёку. — Пиши мне, если что-то изменится. Что угодно. Я вышвырну их за дверь за десять секунд. Даже Марли. — Иди, — настоял Шейн и поцеловал его в последний раз. Дверь щёлкнула. Шейн тихо выдохнул и сполз ниже по кровати, накрываясь тёмными простынями, давая себе минуту успокоиться. Снизу доносился громкий голос Клиффа и восторженные вопли Сент-Симона. Включился телевизор, и Шейну показалось, что он узнал вступительную музыку какой-то игры от EA. Он высунулся из-под одеяла, сделал большой глоток воды, надел очки и взял книгу. И устроился — тихо, как мышь. Шейн спал, когда Илья снова забрался в постель. Руки, скользнувшие под футболку, разбудили его, но он не дёрнулся и не вздрогнул — наоборот, расслабился, позволив Илье обнять себя, и сам потянулся ближе, когда тот улёгся сверху, щекой к щеке, прижимая голову к его макушке. — М-м, — зевнул Шейн. — Повеселился? — Вроде того, — спустя мгновение ответил Илья. Шейн начал было отстраняться, но Илья удержал его крепче. — Нет, — тихо пробормотал он. — Останься. Останься здесь. Я хочу, чтобы ты был у меня в руках. — Ладно, — прошептал Шейн. — Что случилось? Илья пожал плечами. — Ничего. Всё как обычно. Поели, поиграли. Сент-Вики спросил, почему я стал так редко куда-то выходить, перестал всё время встречаться с женщинами, и я даже не помню, что ответил. Что-то про график, кажется. — Его ладонь скользнула выше по животу Шейна, накрывая грудь. — И Марли снова назвал меня бабником. А я его не поправил. Шейн смотрел в окно спальни. В районе Ильи было много деревьев, дома стояли не вплотную друг к другу, но всё равно был виден угол соседнего, очень старого дома — и окно. Это его не беспокоило. Илья разрешил установить автоматические жалюзи, но чаще всего они оставались поднятыми. — Ты мог его поправить, — тихо сказал Шейн. — Если бы хотел. Если бы это было для тебя важно. Илья фыркнул. — Ладно. — Нет, я серьёзно, — сказал Шейн и зашевелился, пока Илья не позволил ему перевернуться, чтобы они лежали лицом к лицу. Одну руку он положил Илье на грудь — поверх маминого крестика, другую — на щёку. Он удивился, заметив, что глаза Ильи блестят от слёз. — Эй, эй, — выдохнул он, лаская его щёку большим пальцем. — Илья… — Иногда… — голос Ильи сорвался, стал хриплым, — бывает одиноко. Я знаю, это глупо, потому что здесь столько людей, потому что Светлана знает, и твои родители, и друзья, но… мне так стыдно за то, что мне бывает одиноко. — Ты не глупый, — прошептал Шейн, чувствуя, как сжимается сердце. — Ты никогда не был глупым. — Как я вообще могу чувствовать себя одиноким, когда у меня есть ты? — сказал Илья, притягивая их бёдра друг к другу — не сексуально, а так, будто ему просто нужно было быть ещё ближе. Словно лица уже нельзя было приблизить сильнее, не теряя возможности смотреть друг другу в глаза, и потому он обвивал Шейна всем телом. — Я должен быть самым не одиноким человеком в мире. — Мне кажется, так это не работает, — мягко сказал Шейн, запуская пальцы ему в волосы. — Илья, я… я хочу, чтобы ты знал… ты должен знать, что ты можешь делать всё, что захочешь. Сердце колотилось слишком быстро. — Это твоя жизнь. Клифф — твой друг, и Сент-Симона ты знаешь дольше, чем я... — Они и твои друзья тоже, — быстро перебил Илья. — Я знаю. Вики спросил, не позвать ли тебя, посидеть с нами, и мне пришлось что-то выдумывать. Они хотели, чтобы ты был с нами, и это было так чертовски тупо — говорить «нет», когда ты и так здесь, ты прямо наверху... — Прости, — прошептал Шейн. — Прости, я сегодня не был готов. Прости, что заставил тебя так выкручиваться. Это было… глупо. Прости. — Господи, — пробормотал Илья и, видимо, больше не смог сдерживаться, потому что просто затащил Шейна к себе. Шейн подчинился без колебаний, устраивая голову Ильи под своим подбородком. — Значит, мы оба идиоты, окей? И это и так очевидно, так что больше не будем это обсуждать. — Нет, — тихо рассмеялся Шейн, — не будем. И ты не глупый. — И ты тоже. — Я знаю, — улыбнулся Шейн, перебирая его кудри и играя с крестиком. — Самый высокий IQ в лиге или что-то в этом роде, да? — Да, — Илья поцеловал его в грудь. Шейн глубоко вдохнул. — Я не хочу, чтобы ты когда-нибудь думал, будто несчастлив или… сжимаешь себя ради меня, ладно? Это твоя жизнь. Я, конечно, часть её, но она всё равно твоя. Мои загоны — это мои загоны, они не должны управлять твоими. Он отчаянно жалел, что не умеет говорить лучше. Что не учился на литературе, что не читает больше книг, что, если уж совсем честно, он не был более прокачанным квир-союзником и не знал точных слов, которые могли бы сделать Илье легче. Он хотел только этого. Илья прижался к нему плотнее, и Шейн надеялся, что всё же сказал не так уж плохо. — Я думаю, — медленно сказал Илья, его губы скользнули по редким волоскам на груди Шейна, — я начинаю понимать, что не хочу вечно сидеть в шкафу. Знаешь? Мне нравится быть снаружи. — Ладно, — пробормотал Шейн. Он вспомнил ту ночь с проклятыми уведомлениями в Twitter. Ту ночь, когда он увидел видео — запись самого интимного момента его жизни, вываленную на весь мир. Как его мир рассыпался и перестал существовать на два часа, пока Илья не позвонил. Он никогда не хотел, чтобы это случилось с Ильёй. Как долго они смогут вот так жить — просто надеясь, что никто ничего не узнает? Вся жизнь — это риск. А Илья стоил любого риска. — Ладно. Мы что-нибудь придумаем. — Не сегодня, — пробормотал Илья. — Не этой ночью. Но у нас же скоро выходные, да? Бай-вик в следующем месяце, перед Матчем звёзд? Может, тогда поговорим. Больше поговорим. — Нам вообще стоит говорить всё время, — сказал Шейн. — Мне кажется, я бы взорвался, если бы не мог разговаривать с тобой каждый день. — Это было бы очень грустно для меня, — сказал Илья. — Но, думаю, я чувствую то же самое. Может, мы оба взорвёмся одновременно — и тогда никто из нас никогда не будет грустить, так ведь? Шейн сжал его крепче. Ему не понравилось, как эти легкомысленные слова неприятно скрутили что-то в животе, но он мог признать: бывают исходы и похуже. — Именно так.