Что-то, что мы можем построить

— Это тупо, — громко сказал Шейн, сверля взглядом телевизор. — Не могу, блядь, поверить, что он это сделал. — Фу, — согласилась Светлана. — Некоторые из этих придурков вообще не воспринимают соревнования всерьёз. Им что, плевать, что фанаты целый год ждут этого? Ужасное отношение. — Вот именно, — кивнул Шейн. — И вообще… им самим не стыдно играть так расхлябанно? Они же там как «Звездные игроки» — элита. Разве не должны хотеть доказать, что заслужили это? — А вместо этого валяют дурака, как дети на ярмарке! — горячо поддержала Светлана, энергично закивав. — Ты бы сыграл гораздо лучше, если бы мог выйти на лёд. Ты и Илья всегда знали, как дать болельщикам то, что они хотят: жёстко играть, красиво показываться, чтобы чувствовалось — перед тобой настоящие суперзвёзды. — Может, сам турнир будет получше, — мрачно сказал Шейн. Ему отчаянно хотелось быть там, на Матче всех звезд. Всего месяц назад он нервничал из-за того, что вообще мог не попасть в состав: от каждой команды в лиге было гарантировано только одно место, и в «Бостоне» это всегда означало Илью. Он капитан, он играет за «Медведей» всю карьеру. Единственный шанс Шейна — голосование болельщиков. И он понятия не имел, чем всё закончится. Но он прошёл. Шейн Холландер всё ещё был достаточно хорош для Матча всех звезд — или хотя бы достаточно популярен. Печально известен — если уж на то пошло. Как бы там ни было, бюллетени подсчитали, и он должен был лететь во Флориду к своему парню. Он даже подумывал устроить что-нибудь романтичное — отметить (более-менее) год их отношений, какими бы неопределёнными они ни были тогда. Для Шейна Флорида навсегда останется точкой отсчёта. Одной из многих. Он переживал, что не пройдёт. Потом испытал облегчение — людям всё ещё было не всё равно, они проголосовали за него. А потом оказалось, что всё это — зря, потому что чёртов Комо сломал ему ключицу. И вот Шейн сидит на диване в красивой, почти аскетичной квартире Светланы, ест попкорн без масла и соли и жалеет себя. — Кто твой любимый игрок? — внезапно спросила Светлана по-русски. Шейн пару секунд пытался разобрать фразу, прежде чем уловил общий смысл. Она согласилась заниматься с ним языком, но его всё равно смущало, насколько корявым оставался его русский. — Мой любимый игрок — это… меня? — неуверенно произнёс он. — «Я сам», — поправила она, не комментируя его искалеченное произношение. — “Myself”. — Я сам, — повторил Шейн, кивнув. — А мой дважды любимый… — Нет. «Мой второй любимый…» — Мой второй любимый игрок — это, — он улыбнулся, — Хейден Пайк. Она рассмеялась. — У тебя ужасный вкус. — Нет. У меня не ужасный вкус. Светлана задумчиво протянула: — Его дети милые, — сказала она, а потом сморщила нос. — Пока находятся в пяти футах от меня. — Учту, — усмехнулся Шейн. Рекламная пауза закончилась. Шейн ковырялся в миске с попкорном, решая, хочет ли доедать, когда Светлана вдруг выпрямилась. — О, смотри! — проворковала она. — Как мило! Ты знал, что они это сделают? Шейн поднял глаза. Во время перерыва в конкурсе мастерства кто-то решил собрать нарезку лучших моментов с его участием. Он почувствовал, как лицо заливает жар. — Нет, конечно нет! — выпалил он. — Я бы попросил их этого не делать! Комментатор говорил о его травме, из-за которой он выбыл из матча всех звезд, хотя был первым номером по итогам голосования болельщиков. На экране — он поднимает над головой Кубок Стэнли (в первый раз), затем — его первый хет-трик, затем матч 2015 года, где он забил пять голов. Светлана хохотала. — Господи, вот это уже лучше! — заявила она. — Наконец-то нормальный хоккей. Эти ведущие знают, чего хочет народ. — Замолчи, — проворчал Шейн. Он уже представлял, как его будут подкалывать партнёры по команде, когда завтра он придёт к Клиффу смотреть настоящий турнир. Показали целиком фрагмент его первого звездного матча. За кадром диктор говорил о рекордах — о том, как Илья обошёл Скотта Хантера в конкурсе на точность броска, а затем Шейн взял и срезал с его результата ещё секунду. Картинка сменилась. Шейн узнал этот матч. Плей-офф прошлого сезона, третья игра полуфинала конференции — одна из последних, которые он сыграл за «Вояджерс», а не против них. Он тогда играл хорошо, несмотря на то, что в самом начале первого периода его впечатали в борт, когда защитники оставили его одного на льду. На экране мелькали быстрые нарезки: три его гола и передача на Хейдена. Он едва узнавал себя. Он десятки, сотни раз пересматривал свои игры, анализировал, искал, как стать лучше. Но эти матчи он избегал. Из них нечему было учиться. Шейн не хотел играть так, как играл в последние месяцы с «Вояджерс». Слишком резко. Слишком механически. Команда ему не помогала — но и он сам вцепился в шайбу с маниакальной одержимостью, подставляя себя под бесконечные удары. Он выигрывал вбрасывания ценой более выгодных розыгрышей. И всё равно это не имело значения — его точность была безупречной, но пустой. Безжизненной. Каждый клип обрывался до того, как становилось видно, как вяло товарищи по команде отмечали его голы. Но Шейн это помнил. Даже если сами матчи расплывались в памяти туманом, он помнил ощущение. Он тогда не присутствовал по-настоящему. И не играл как он сам. Он играл так, как о нём говорили: Машина. Робот. Монстр. Зверь. Его глаза — и без того тёмные — становились плоскими. Будто переставали отражать свет. Он выигрывал вбрасывания, не моргнув, подхватывал шайбу, мчался так, словно не был избит, уставшим, израненным — и забивал. Снова и снова. На его лице не было радости. Празднования — в лучшем случае формальные, а иногда и вовсе отсутствовали. В некоторых матчах только Хейден и Буазьё подъезжали, хлопали его по плечу, а остальные «Вояджерс» уже разворачивались к скамейке или катились к центру. А он почти не реагировал. Он не знал, было ли это заметно другим. Комментаторы и фанаты, конечно, обсуждали, как изменился его стиль — механически идеальный, но без искры. Но видели ли они, насколько глубоко в нём осела эта пустота? Он тогда не заходил в соцсети. Писали ли там, что он выглядит бездушным? Мёртвым изнутри? — Илья тоже так делает. Иногда. Шейн перевёл на неё взгляд. Светлана по-прежнему ела попкорн — по одному зёрнышку, когда конкурс мастерства наконец продолжился. — Делает что? Она больше не улыбалась. — Выключается. Диссоциация — так это по-английски? Шейн прикусил язык. — Dissociation, — медленно поправил он. — Да. — Она небрежно кивнула на экран. — У него на лице появляется такое же выражение, как сейчас у тебя. Как будто… он выходит из тела. Он сам так однажды сказал. — На льду? — спросил Шейн, пытаясь понять, как он мог это не замечать. — Во время хоккея? — Нет. — Она наконец посмотрела на него, серьёзно и прямо. — Никогда во время хоккея. Хоккей для него — это спасение. От него ему не нужно спасаться. — Она склонила голову. — Обычно в России. С отцом. Иногда с братом. — О. — Возможно, при тебе этого не было, — тихо сказала она, но Шейн не был уверен. — Я увидела это в тебе в прошлом сезоне и поняла, что происходит, потому что видела это у Илюши. Слишком много давления. Слишком много негатива — и ты выключаешься. Шейн помолчал, затем кивнул. Отрицать было бессмысленно — доказательство только что показали по телевизору, и Светлана явно знала, о чём говорит. Он всегда знал, что при сильном стрессе склонен к таким провалам на льду. Но никогда это не случалось так часто, как в прошлом сезоне. С начала нынешнего сезона — ни разу. Илья заметил это ещё в предсезонке. Сказал, что не хочет играть с роботом. Держал его «здесь», возвращал в тело, пока Шейн снова не вспомнил, как быть собой. Как жить в собственной голове. — Это… — Шейн прочистил горло. — С ним тоже так бывает? Он попытался вспомнить. Были моменты, когда Илья замыкался. Расфокусировывался. Но ненадолго. Стоило Шейну сосредоточиться на нём — и Илья возвращался. Но, может быть, он должен был распознать эту плоскость во взгляде. Узнать её, как отражение в зеркале. Плечо заныло — фантомная боль. Светлана пожала плечами. — Это не твоя вина. Но ты можешь это понять. А значит… возможно, сможешь ему помочь, да? Медленно Шейн кивнул. — Я постараюсь, — сказал он, глядя ей в глаза, чтобы она поняла, насколько это серьёзно. — Обещаю. Я постараюсь. Она улыбнулась. — Илья заслуживает того, кто будет стараться. — Она взяла его за руку. — Как и ты. На экране Илья выиграл конкурс самого быстрого конькобежца. Они оба закричали от радости — хотя, конечно, он их не слышал.

***

— Ну что, как тебе в списке травмированных, мистер Холландер? Прекрасно устроился? Чувствуешь, как тебя лелеют? Шейн закатил глаза, пытаясь одной рукой сложить бельё. Он как раз занимался этим, когда Илья позвонил ранним утром в день турнира. — И кто именно, по-твоему, меня балует? Светлана? Они оба фыркнули от этой мысли. — Юна, значит, не ослушалась твоих приказов? Не примчалась нянчить тебя в моё ужасное отсутствие? — Нет, я смог её удержать, — сказал Шейн, не уточняя, каких усилий это стоило. Во время краткой дисквалификации Ильи они импульсивно уехали в коттедж — после ночёвки у Пайков, к восторгу его крестников. Несколько дней, проведённых в объятиях Ильи, пока тот переживал самые тяжёлые побочные эффекты лекарств и отёки, были прекрасны. Родители Шейна снабжали их едой и с удовольствием проявляли чрезмерную заботу, но когда пришло время возвращаться в Бостон, Шейн был твёрд: он справится один. — Боже, не могу поверить, что у меня наконец появился отпуск — и я проведу его травмированным. — Отпуск — иллюзия, — уверенно сказал Илья. Шейн улыбнулся. Он попытался представить, где тот сейчас, и вообразил его развалившимся на гостиничной кровати (в той самой комнате, где Шейн когда-то признался, что он гей, и где Илья впервые открылся о своей семье — хотя это было маловероятно). Илья, наверное, сидит, прислонившись к изголовью, закинув руку на глаза, и полностью сосредоточен на телефоне. — Это сезон, Холландер. Никакого настоящего отдыха не существует. — А я-то думал, что работаю с девяти до пяти. — Ещё одно доказательство, что ты не только скучный, но и глупый. — Эй! — возмутился Шейн. — Так с бойфрендом не разговаривают. Но даже он слышал, как в голосе звенит счастье, когда он произносит это слово. — Ну что ж, бойфренд, — поддразнил Илья, — раз уж я должен доказать, что я заботливый партнёр… как твоё плечо? Лучше? — Гораздо лучше, — ответил Шейн. — Тренеры говорят, я иду по графику, так что пропущу максимум одну-две игры после перерыва. — Он фыркнул. — И это хорошо, потому что меня всё ещё бесит, что я пропустил матч звезд и Олимпиаду. — На Олимпиаде тебя всё равно бы не было, — сухо заметил Илья. Шейн снова фыркнул. Руководство НХЛ, к возмущению игроков и болельщиков, решило не отпускать хоккеистов на Игры в Пхёнчхане. Они даже перенесли звездный матч и неделю паузы в календаре так, чтобы участие в Олимпиаде означало пропуск матчей лиги. Шейн был не единственным, кто злился. Он отчаянно хотел выиграть золото для Канады — и прямо так и сказал Илье, разразившись тирадой по телефону. — Я до сих пор не могу поверить, что позволил Скотту Хантеру меня обойти, понимаешь? — горячился он. — Это была моя мечта с детства. Я думал, у меня будет ещё хотя бы два-три шанса. Я не хочу ждать ещё четыре года. И то — только если лига или МОК, или кто там ещё, вдруг передумают. — Даже если передумают к следующим Играм, — тихо сказал Илья, — я не думаю, что когда-нибудь снова сыграю за Россию. Понимаешь? — О, — Шейн неловко пытался сложить футболку, прижимая её к груди подбородком, но выронил. Та мягко спланировала на пол. — Илья… прости. — Нет-нет, я понимаю. Я давно об этом думаю. Я даже не уверен, что хочу играть за Россию. Отец всегда говорил о русских наградах и американских наградах, но ему никогда не были важны мои награды. Я всё время подводил Россию, но Россия никогда не выигрывала для меня. Почему я должен приносить ей медали? Я… не хочу. — Шейн слушал его дыхание, едва заметные подъемы и падения голоса. — Мне кажется, что нет. Там есть места и люди, семья, от которых я не хочу отказываться. Но я так устал думать о России. Я слышу оттуда только плохие новости. Я не хочу возвращаться. Или… думаю, что не хочу. Трудно понять. — Может, съездим туда вместе? — осторожно предложил Шейн. — Летом. Ненадолго. Ты покажешь мне свои любимые места. Может… это поможет. Даст тебе какую-то… не знаю. Завершенность? И тут он вспомнил, глядя на смятую футболку на полу: ему в Россию нельзя. Придётся снова стирать. В какие ещё страны ему теперь небезопасно ехать? — Не знаю, — устало повторил Илья. Шейн не понял, подумал ли он о том же самом. — Может быть. Не знаю. — У нас есть время решить. — Да. Есть. — Илья вздохнул. — Я подумаю. Спасибо, что сказал. — Конечно, Илья. — Просто… — Он оборвал себя. Шейн представил, как тот раздражённо качает головой, и снова пожалел, что его русский продвигается так медленно. Даже после выходных занятий со Светланой он не смог бы выдержать такой разговор на чужом языке. — Просто… я бы хотел, чтобы всё было либо только хорошим, либо только плохим. Чтобы было просто. Если бы Москва означала только моего отца — отлично, пусть бы сгорела дотла, и я бы не моргнул. Больше не думал бы. Но Москва это также и мой брат, которого я когда-то любил. Моя племянница и ее мать. Москва это и моя мама. Она принадлежала мне. Почему я не могу быть частью этого? Почему мне это не положено? — Я не знаю, Илья. Думаю, мы никогда этого не узнаем. Шейн закрыл глаза. В трубке повисла тишина. Он услышал тихий вдох — предвестник слёз. — Моя мама была фигуристкой, — очень тихо сказал Илья. — Она была очень хорошей. Но так и не стала профессионалкой. Она рано родила нас. И отец не позволил бы ей продолжать. Но на льду… она была такой красивой. Такой сильной. Я помню её грустной. Часто. Но на льду этого не было видно. Самые ранние мои воспоминания — мы с ней на катке. — Короткий вдох. — Она держит меня за руку. — Она, наверное, уже тогда знала, — тихо сказал Шейн, — каким ты станешь. Наверное, это было видно. Илья всхлипнул. — Может быть. А может, нет. Не знаю. Видео с её выступлениями почти нет. И те — плохого качества. Жаль. Шейн подумал о том, чтобы нанять кого-то, кто перероет архивы в поисках записи выступлений Ирины Розановой. Но понимал — Илья наверняка уже пробовал. Вряд ли что-то сохранилось: непрофессиональная фигуристка в Советском Союзе восьмидесятых — просто белое пятно в истории. — Но ты её помнишь? — мягко спросил Шейн. — Помнишь, как она каталась? — Да. — Это и есть самое главное. Я её не знал, но думаю, для неё это было бы важнее всего. — Она была такой красивой, — повторил Илья, и голос у него сорвался. И вот тогда Шейн возненавидел Комо. Раньше — нет. Сколько бы ни было ярости, обиды, горечи, он не чувствовал настоящей ненависти ни к кому из «Вояджеров». До того момента, пока Илья не плакал во Флориде, а Шейн сидел в Бостоне со сломанной ключицей.

***

Шейн никогда не был у Клиффа без Ильи. Это ощущалось странно. Если честно, он вообще редко проводил время с «Медведями» без него. Иногда ему казалось, что он всегда просто пристраивался рядом — как ребёнок, вцепившийся в край пальто отца, слишком стеснительный, чтобы заговорить первым. Клифф написал в общем чате, что оставил входную дверь открытой (что Шейна ужаснуло). Шейн стоял на крыльце, сжимая бутылку вина как опору, и собирался с духом, прежде чем войти без звонка. Он машинально бросил взгляд на лестницу в холле. Покраснел. — Привет? — крикнул он. Он опоздал — Илья заранее предупредил сообщением, что явиться ровно вовремя было бы безумием. Из глубины дома доносились голоса и шум. — Холзи! — новички высыпали из столовой, взбудораженные и счастливые, заметно отдохнувшие после паузы. — Холзи пришёл! С кухни раздался хор радостных воплей — и всё вдруг стало знакомым. Сейчас они пообедают, включат ESPN, будут ждать начала матча всех звезд и подшучивать над капитаном с другого конца континента. Обычная командная встреча. Как у Хейдена дома. Шейн одарил одного из новичков строгим взглядом. — Тебе девятнадцать, — сухо заметил он, кивнув на пиво в его руке. — А ты канадец! — отозвался Сидни. — У вас же это легально? Дай пожить, дед! Шейн не удержался от улыбки. Закатил глаза — и новички с визгом умчались, спасаясь от возможных нравоучений. Он прошёл по знакомым коридорам. В задней части дома располагалась огромная объединённая кухня-гостиная, занимавшая половину первого этажа. Людей было много: кто-то валялся на диванах, смотрел студенческий футбол, кто-то толпился у плиты, где Клифф раздавал тарелки с яйцами и беконом. — Свинина на гриле! — сообщил он Шейну. — Ещё часик — и будем жрать сэндвичи весь день! Как раз к турниру! — Привет, Шейн! — радостно крикнула Аманда. Судя по всему, она уже успела выпить — висела на широких плечах Сен-Вика, едва ли не сползая со стула. — Я скучала! — Руки прочь от моей девушки, Холландер, — подмигнул Сен-Вик. Шейн закатил глаза. Ребята рассмеялись. (Это нормально, напомнил он себе. Плечи чуть расслабились.) — Видел твою нарезку вчера! — крикнул Бенжи. — Чёрт, я почти забыл тот выход один на один во второй игре против Торонто — это было огонь! Ты собираешься так же жечь в плей-офф в этом году? — Не сглазь! — выкрикнул Паммел — самый суеверный в команде. Остальные дружно расхохотались. — Может быть, — сказал Шейн, смущённо ставя бутылку вина на столешницу. — Хотя я теперь не центр, так что… не совсем так же. Но медленнее я не стал. Они засмеялись, будто это была шутка, и Шейн пожал плечами, подыгрывая. — Садись, садись, — сказал Сен-Вик. Он стянул Аманду со стула и усадил к себе на колени. Она фыркнула, встала между его ногами, откинулась на его грудь. — Ну, попытка не пытка, — весело сказал он, отпихнув табурет. — Садись! Шейн сел. — Как Рози? — спросил Сен-Вик, наклоняясь ближе. — Радуется победам? Самый быстрый, да? — Розанов всегда радуется, когда выигрывает что угодно, — ответил Шейн, а потом, уже смелее, добавил: — И знает, что ему повезло, что меня там нет в этом году. — О-о! — загоготал Сен-Вик. — Вот это я понимаю! — Я скажу Рози, что ты так сказал, — тут же вставил Клифф. — Омлет? Яйца? В холодильнике пиво и газировка, а у WAGs где-то лежат бутылки вина. — Не только у WAGs, — заметил Алиу, потрясая почти полным бокалом розе. — Я весь сезон пью только это. — Мы знаем, — хором отозвались несколько «Медведей». (Плечи Шейна окончательно расслабились.) Он переходил от группы к группе, болтал. Посмотрел пару минут футбол с Варковым и Кармайклом, но футбол терпеть не мог — постоянные остановки сводили его с ума. Умилялся фотографиям Бенжи-младшего, предложил передать контакты его жены Джеки, если понадобится совет. Терпеливо выслушал шуточные жалобы на проигрыш, когда он был травмирован, а Илья — дисквалифицирован. Улыбался, смеялся, открыл банку газировки. Скучал по Илье. Но чувствовал себя нормально. Уютно. Через какое-то время, однако, Шейн — несмотря на дружелюбную атмосферу — ощутил лёгкую тесноту и вышел во двор под предлогом проверить мясо на гриле. Несколько детей играли на газоне под присмотром родителей. Шейн чувствовал себя неловко, стоя с перевязью. Ему хотелось, чтобы Илья был рядом. — Холландер! Как ты? Он обернулся, автоматически улыбаясь. К нему подходил ЛеКлэр. — Хорошо. Разочарован, конечно, что пропускаю матч. — Ещё бы. Всегда приятно смотреть, как ты выступаешь на турнирах. Думаю, сегодня ты не единственный, кто разочарован, — добродушно заметил ЛеКлэр. (Ещё одно различие между «Медведями» и «Вояджерами», которое поначалу шокировало Шейна: Терио уважали как эффективного тренера, но не любили. Его не приглашали на такие встречи вне арены. А если бы и пригласили — вряд ли бы пришёл. Без камер и хоккея он исчезал.) — Да, мои родители, например. Им всегда нравится смотреть. Мама, правда, всё время жалуется, что лучше бы играли обычные матчи. ЛеКлэр рассмеялся. — Я встречал твою маму. Верю. Он кивнул на перевязь. — Плечо как? — Хорошо. Всё по графику. Надеюсь, скоро разрешат тренировки. — А сезон как? — спросил он, затем поднял ладонь, останавливая возможный ответ. — Не очки, не статистика. У тебя многое изменилось. Я давно не спрашивал. Как ты? Шейн замер. — Я… хорошо. ЛеКлэр жестом предложил продолжить. — Честно? Были причины, по которым я хотел в Бостон. И к концу прошлого сезона мне действительно нужно было уехать из Монреаля. ЛеКлэр сочувственно кивнул, не перебивая. — Но я не думал, что команда мне подойдёт. И город. — Шейн поморщился. — И я точно не думал, что впишусь к ребятам. — А вписался? Вне льда у вас хорошая динамика? Ты близок с Розановым, да? И с Марли, Сен-Виком? — Да. — Шейн улыбнулся. — Да. И, если честно, со всеми. Это… — он покачал головой, глядя на задний двор Клиффа. — Я просто не ожидал, что всё будет так хорошо. — Я видел, что ты переживал в предсезонке, — сказал ЛеКлэр. — Притирка — это нормально. Нормально, но временно. Ты счастлив в Бостоне? В памяти вспыхнули новые барные стулья у стойки. Две зубные щётки — в двух квартирах. Вид из окна спальни Ильи. Панорама Бостона из гостиной. — Очень. — Хорошо. — ЛеКлэр улыбнулся. — Кого-нибудь особенного уже встретил? Шейн замешкался. — Можешь не отвечать, — спокойно добавил ЛеКлэр. — Но если захочешь поговорить — можно. Я был на свадьбах половины этих ребят. Личная жизнь — не табу. — О, ну до этого нам ещё далеко, — выпалил Шейн. Но перед глазами внезапно возник Илья в смокинге, с уложенными кудрями, улыбающийся ему на лужайке у коттеджа. Он точно покраснел. ЛеКлэр рассмеялся. — Может, и не сейчас, — сказал он, — но я узнаю этот взгляд, Шейн. Тридцать лет в браке. Если понадобится совет — мой кабинет знаешь. И если решишь что-то рассказать публике — мы прикроем. Предупреди медиакоманду, они помогут с чем угодно: подписи, фотосессии… Они для этого и существуют. Шейн мельком подумал: сказал бы он это, если бы знал, что речь о товарище по команде? Потом осторожно оттолкнул мысль. Да, сказал бы. ЛеКлэр, скорее всего, сказал бы то же самое, даже если бы знал, что Шейн влюблён в Илью. Шейн протянул руку, с трудным, непривычным, но тёплым чувством в груди. — Спасибо, тренер. Правда. ЛеКлэр крепко пожал её. — Я рад, что мы тебя получили, Шейн. Знаешь, на драфте владельцы сильно продвигали Розанова. И это был отличный выбор для «Медведей», без сомнений. Но именно я громче всех говорил: «Не списывайте Холландера. В этом парне упорства больше, чем вы думаете». — Он подмигнул. — В итоге получили лучшее из двух миров, да? Розанов и Холландер в первой тройке. В какое время живём! Шейн мог только согласиться.

***

Шейн распахнул входную дверь, когда Илья был уже на полпути по дорожке к дому. Илья расплылся в улыбке, уронил сумку на землю, и Шейн бросился ему навстречу. Сильные руки обвили его талию, а ладони — на время освобождённые из бандажа — обхватили голову Ильи. — Нам точно пора перестать встречаться вот так, — сказал Шейн, улыбаясь прямо в губы Ильи. Они не отстранялись — почти не целовались, просто прижимались лицами, носы утыкались в щёки, губы касались друг друга, пока они говорили. — О, нет, — выдохнул Илья. — Даже не думай. Это лучшее «добро пожаловать домой», какое только можно представить. — Не лучше того, что ты устроил мне, — возразил Шейн и опустил руки ниже, так что теперь они обнимали друг друга, будто медленно танцевали. — Простите, мистер Розанов, но ключа от дома у меня для вас нет. — О, мистер Холландер, — протянул Илья с притворной укоризной, — вы что, не купили мне роскошную машину в честь моего невероятного выступления на матче всех звезд? — Я бы купил тебе Jeep, — сказал Шейн, прикусив губу. — Что-нибудь практичное. Чтобы и по снегу, и по этим чёртовым бостонским ямам нормально ездило. Может, хэтчбек. Илья издал абсолютно искренний звук отвращения. — Я выиграл. Думаю, заслуживаю большего. Шейн задумчиво промычал, будто всерьёз обдумывал. — Нет, — наконец сказал он. — В прошлом году ты был лучше. — В прошлом году, — Илья крепче сжал его и напряг мышцы так, что Шейн почувствовал это от рёбер до поясницы, — я играл с тобой. Это нечестное преимущество. Я так привык к своему телепатическому левому крайнему, что теперь трудно играть без него. Они все такие, блядь, медленные. — Я думал, это я медленный. — Они медленнее. Шейн прижался к нему сильнее. Было холодно, середина дня, но Илья — тёплый. — Я скучал по тебе, — тихо сказал он. — Господи, как я скучал. — Покажи мне, насколько, ладно? — ответил Илья и вдруг подхватил его на руки, подставив одну ладонь под ягодицы. — Илья! — пискнул Шейн, слишком громко для улицы, но ему было плевать. — Илья, твои сумки! — К чёрту сумки, — сказал Илья. — Я хочу тебя выебать. Он донёс его до прихожей, но, пытаясь стянуть кроссовки, ужасно покачнулся. — Боже мой, поставь меня, пока не раскроил мне череп, — приказал Шейн, напрягаясь в его руках. — Мистер Холландер, я бы никогда! — возмутился Илья, но всё же опустил его на пол. — Это из-за твоего глупого правила про обувь. Без него я бы справился. — Глупого? — переспросил Шейн, делая шаг назад и складывая руки на груди, приподняв брови так, чтобы Илья всё понял. — Не глупого, — быстро поправился Илья. — Абсолютно логичного. Всё имеет смысл. Я только что был в аэропорту, а люди в аэропортах ведут себя отвратительно. Нельзя тащить их мерзкие микробы в мой прекрасный до—… — он осёкся, на лице мелькнуло удивление, потом он мотнул головой. — В мой прекрасный дом. — Что? — не понял Шейн. — Ничего, — Илья покрутил пальцами у виска. Дом. — Русский язык. Нюансы и все такое. — Сложное слово, — хмыкнул Шейн, медленно отступая. Илья сделал шаг к нему. — Я большой парень. Справлюсь. — Большой парень? Господи, ты такой идиот... Илья рванулся вперёд. Шейн увернулся и бросился вглубь дома, задыхаясь от смеха. — Мистер Холландер! — крикнул Илья, гоняясь за ним вокруг кухонного островка. — Я всё ещё считаю, что вы должны мне награду! — Я тебе ничего не должен! — выкрикнул Шейн. Они оказались по разные стороны островка: Илья — у холодильника и плиты, Шейн — у барных стульев, держась за их спинки, будто это было укрытие. — Если ты хочешь что-то, мистер Розанов, — промурлыкал он, слегка вытянув шею, — тебе придётся подойти и взять это. Илья упёрся ладонями в столешницу и одним прыжком перемахнул через неё. Его ноги с грохотом приземлились рядом с Шейном, который от неожиданности даже не успел отскочить, когда Илья обхватил его за талию и зарычал в ухо: — В следующий раз постарайся спрятаться получше. — А-ага, — ошарашенно согласился Шейн. Илья рассмеялся и снова подхватил его на руки, теперь уже как спасатель несет неудачливого пловца. — Как рука, ключица? — спросил он, шагая в гостиную. — Почему ты без бандажа? — Мне больше не нужно носить его весь день, — ответил Шейн. — Сегодня утром сделали новые снимки. Кость срослась. Просто нельзя ничего тяжёлого ещё неделю или две, пока врачи команды не разрешат. Илья довольно промычал. Он осторожно опустил Шейна на огромный диван, аккуратно с его рукой и корпусом, а потом навалился сверху, прижимая к подушкам больше чем двумястами фунтами чистых мышц. — Может, я за тебя всё тяжёлое сделаю, м? — тихо спросил он. Шейн кивнул. — Да, пожалуйста. — Хороший мальчик. Шейн судорожно вдохнул.

***

Позже они лежали, прижавшись друг к другу на диване; по огромному телевизору шёл документальный фильм про альпиниста. — Я тут подумал, — сказал Шейн. — Ох-ох, — пробормотал Илья. — Заткнись. Я разговаривал с мамой... Илья фыркнул. — Ох-ох. — Серьёзно. Послушай, ладно? Просто послушай. Илья провёл ладонью по его лицу, большим пальцем коснулся губ. — Я всегда слушаю. Разве я тебе не говорил? Шейн вспыхнул — хотя они только что кончили (дважды) — но попытался собраться. — В общем… я говорил с мамой про благотворительные инициативы в НХЛ, про работу Скотта Хантера и… про то, о чём мы с тобой тоже говорили. И я подумал — может, сейчас подходящее время в моей карьере начать что-то своё. — Благотворительность? — моргнул Илья. — Да. Например, мы могли бы открыть хоккейный лагерь. Летний. В Оттаве. Илья наклонил голову. — «Мы»? — О. — Шейн смущённо улыбнулся. — Да. Прости, я пропустил этот момент. Я думаю, мы должны сделать это вместе. — Вместе? В Оттаве? — Да. Это будет поводом для тебя быть в Оттаве летом, если кто-то вдруг поинтересуется. И мы сможем… быть рядом. И меньше переживать, что нас кто-то заметит или начнёт задавать вопросы. И… это правда будет хорошее дело. Мы можем сделать много хорошего. — Это лагерь для детей, которые не могут позволить себе обычный? — уточнил Илья. — Можно и так, если ты хочешь. Мы оба знаем, насколько дорого начать заниматься хоккеем. Но… я думал скорее о том, чтобы проводить лагеря и потом отдавать деньги. Например, организациям по психическому здоровью. Программы по предотвращению самоубийств. Что-то в этом роде. Он нашёл вторую руку Ильи и переплёл пальцы. — Думаю… это то, к чему мы оба можем относиться по-настоящему серьёзно, — признался он тихо. — Мы… многое прошли. И продолжаем проходить. Тревожность. Депрессия. Диссоциация… — он отвёл взгляд и снова посмотрел на Илью. — Мы оба это понимаем. — Да, — сказал Илья. Его большой палец снова погладил щёку Шейна. — И моя мама тоже. — И твоя мама, — тихо согласился Шейн. — Мы можем сделать это для неё. Я даже думал назвать лагерь в её честь. Может… пригласить фигуристов вести одну из смен? — Мы можем сделать это для неё, — повторил Илья. — И для себя. — Да, — выдохнул Шейн. — Именно. Илья поцеловал его. Шейн буквально растаял. — Я люблю тебя, — хрипло сказал Илья. — Иди сюда, — прошептал Шейн, чувствуя его слёзы. — Это прекрасная идея. Я хочу это сделать. У меня нет замечаний. — Отлично! Тогда я скажу маме, и она начнёт оформлять документы... Илья уткнулся лицом в его шею и тихо захихикал. Шейн шлёпнул его по плечу. — Что? Ты хочешь сам разбираться, как регистрировать благотворительную организацию в Онтарио? Нет? Вот и оставь это в надёжных руках Юны Холландер. — Самое разумное решение, — согласился Илья. Шейн прижал его крепче, радуясь, что они так и не надели футболки обратно. Через минуту Илья поцеловал его в шею. — Ладно. У меня тоже есть что сказать. Теперь ты слушай. Он сел рядом. — Мне нужно провести с тобой трудный разговор. Трудный, но хороший. Шейн подтянулся ближе, закинул ногу на его бёдра, переплёл их пальцы. — Хорошо. — Я говорил со Светланой, и она согласна… Для меня пришло время. Я хочу открыться команде. Хочу быть собой. Для публики я пока не готов — и это небезопасно. Но для команды… да. И я знаю, мы говорили про Кубок Стэнли, но я хочу сделать это раньше. Тем более Марли и Сент-Викки уже знают, а им доверять тайны нельзя. Он вздохнул. — И потому что я хочу. Эти парни — мои друзья. Некоторые — как семья. Я уважаю их и хочу быть честным. Я не хочу притворяться только бабником — я ещё и сердцеед, да? — Да, — тихо сказал Шейн. — Определённо. Илья сжал его руки. — Это то, чего я хочу. Скорее всего, я это сделаю. Но нам нужно поговорить о последствиях. Если ты считаешь это ужасной идеей… если опасной — мы обсудим. Но это важно для меня. И ты должен это знать. Шейн закрыл глаза. Он не будет паниковать. Он глубоко вдохнул, отпустил одну руку Ильи и обхватил его шею, притянув ближе, так что их лбы соприкоснулись. — Я так тобой горжусь, — тихо сказал он. — Я так за тебя рад. Я люблю тебя. Я… счастлив, что ты чувствуешь себя в безопасности. Что рядом есть люди, которым ты можешь доверять. Илья, я так горжусь твоей смелостью. Ты замечательный. — Ты очень добрый, — голос Ильи дрогнул. Он провёл ладонью по затылку Шейна. — Это прекрасные слова. А теперь скажи, что ты чувствуешь на самом деле. — Я горжусь. И рад, — твёрдо повторил Шейн. — И? — Мне страшно, — признался он. — За тебя. За нас. — Мне тоже страшно. Но я всё равно хочу это сделать. Он поцеловал его. — Хорошо. Сначала поговорим с юристами и агентами. Со всеми. И да, без смеха — с моей мамой тоже. Нужно всё подготовить, чтобы мы были в безопасности. — Да, — согласился Илья. — А потом — конечно. Ты скажешь, кому захочешь. Когда будешь готов. В своё время. — Спасибо. — Нет. Не благодари. Господи, Илья, я люблю тебя. — Очень. И мне правда хорошо от этой мысли, — сказал Илья. — Я хочу это сделать. Он замолчал, подбирая слова. — И мне грустно, — продолжил он, — потому что у тебя не было такого момента. Ты не смог дождаться, пока сам почувствуешь готовность. Ты заслуживал этого. Шейн прикусил губу, подумал, потом слегка улыбнулся. — Знаешь, это не совсем так, — сказал он. Илья вопросительно наклонил голову. — У меня был этот момент. С тобой. Ты — единственный человек, которому я сам сказал, что я гей. Роуз догадалась, остальные — ну… Но тебе я сказал сам. И это был самый важный человек в мире. — Чёрт, — выдохнул Илья. — Прости, что я тогда засмеялся. Шейн тихо рассмеялся. — Всё нормально. Это всё равно было важно. — И ты правда не против? Что я пойду дальше? Скажу команде, тренерам, друзьям в Бостоне? Будут вопросы. Про нас. Люди будут строить догадки… Шейн глубоко вдохнул. — Я не переживу ещё одну утечку, — честно сказал он. — Не смогу. Если только мы не запремся дома и не перестанем вообще разговаривать на публике — это всегда риск. Клифф и Виктор почти всё поняли. Другие, возможно, тоже. И это ладно. Но если какой-нибудь фанат или журналист получит что-то компрометирующее… я больше не хочу так. Он посмотрел на него. — Это должно быть нашим выбором. Илья поцеловал его. — Сначала команда. А остальное — после Кубка Стэнли. — А если мы не выиграем? — поддразнил Шейн. — Будешь ждать ещё год ради своего «момента Скотта Хантера»? — Кто это? — Илья моргнул, потом усмехнулся. — А, тот очень-очень старый комментатор на ESPN? В ужасных коричневых костюмах? — Засранец. — Твой засранец. — Он снова поцеловал его. — Неважно. Мы выиграем. Легко. Просто. — Легко и просто, — повторил Шейн, качая головой и тайно наслаждаясь его самоуверенностью. — Выиграть Кубок Стэнли — легко и просто. — Нет, — поправил Илья. — Ты не понял. Легко. Просто. Потому что я уже выиграл.