Чужая

Агония у эльфов усиливалась. Седрик резко выгнулся, будто внутри него что-то сломалось и тут же попыталось встать на место. Дыхание сбилось, стало рваным. Киаран рядом дернулся почти одновременно — сначала слабо, потом сильнее, словно волна боли прокатилась по телу. Лаэр побледнел. Это было заметно даже в полумраке. Он шагнул к Киарану, но тут же остановился, словно наткнулся на невидимую стену. Взгляд метнулся к Еве и обратно. Высунув голову из трюма, он резко и очень громко позвал кого-то на Старшей Речи. Сегерим проснулся от крика и, молча поднявшись, прижал к себе младенца покрепче, наблюдая и не вмешиваясь. В трюм вбежали медички. Сначала одна, потом вторая. Они засуетились, доставая что-то из сумок. Потом появился Иорвет. Он вошел резко, как порыв ветра, и одного его присутствия хватило, чтобы трюм словно сжался. За ним шел ведьмак. Белоголовый бросил взгляд на Седрика с Киараном, цепким взором быстро просканировал камеры. Кошачьи глаза с лёгкостью выхватили знакомую пустую колбу у стены, он сразу все понял. — Ты всё-таки дала эликсир. Ева открыла рот, чтобы что-то сказать, но не успела. Одним быстрым движением Иорвет схватил её за горло и прижал к стене, так, что в спине что-то хрустнуло. — Почему ты думаешь, что имеешь право решать за других?! — его голос рвался сквозь зубы. — Это не твоя жизнь, чертова dh’oine. Эльф сжал пальцы ещё сильнее, но взгляд его был куда страшнее физической силы, в нём бурлила ярость, холодная и безжалостная. — Я х-хотела п-помочь, — прохрипела Ева. — Тебя никто не просил! — продолжал он, как зверь, готовый растерзать. — Это может стоить ему жизни. Ева закашлялась, но он не отпустил. Его единственный глаз горел ненавистью. — Достаточно, — спокойно сказал ведьмак. — Давай без лишних трупов сегодня. Девчонка никак не может сообразить, что, играя с судьбой, всегда проиграешь. Иорвет разжал руку, и Ева рухнула вниз. — Bloede beann’shie, — сплюнул он. Горло горело огнем, слезы обиды вот-вот готовы были сорваться с ресниц. Стиснув зубы, она не позволила себе расплакаться. Девушка поднялась, опираясь на стену, и шатаясь подошла к Седрику. Что-то изменилось. Его дыхание стало ровным, мышцы перестали хаотично сокращаться, лицо больше не выглядело бледным, как полотно. Жизнь возвращалась в тело по капле. Она не заметила, как возня в камере Киарана притихла. Медички удалились, а Геральт и Иорвет о чем-то тихо переговаривались. Лаэр истуканом стоял в углу. Неожиданно в камеру бочком вошел краснолюд Бертольд. — Милсдарыня, а я вас обыскался. Извольте с нами поесть, — смущенно пробасил он. — А это тебе, Сегерим, — он протянул миску эльфу, — и жинку покорми. Беглецы из Флотзама, скоя’таэли — все, кто плыл на этой несчастной барке, на мгновение забыли обо всем и мирно поглощали пищу. Где-то звучала Старшая Речь, где-то раздавался смех. Лютик бренчал на лютне что-то невнятное, лениво перебирая струны. — О-о, лесная дева! — булькнул Золтан, делая глоток какого-то мутного пойла. — Садись рядышком, аккурат тут. Ева только шагнула ближе, как Лаэр бесшумно переместился вместе с ней, ровно на полшага позади. Золтан покосился на него. — Это ты садись, дева. А тень свою можешь оставить стоять. Ева осторожно присела на деревянный ящик, потирая шею. — Это называется «утешительный эль», — заявил Золтан, тыкая мясистым пальцем в кружку. — Говорят, лечит усталость, а на вкус… ну, скажем так, лучше пить быстро и с закрытыми глазами. — Утешительный — это то, что нужно, — горько усмехнувшись, сказала Ева. — Если хочешь, могу сыграть мелодию «Как утешить юную деву»… Это, кстати, хит сезона, — прощебетал Лютик, подвигаясь поближе к Еве. — Лютик, да отстань ты со своими хитами. Лучше дай даме поесть. А я налью выпить, — ухмыльнулся Золтан. — Конечно, конечно, — Лютик засуетился и через мгновение вложил в ладонь Евы кусок вяленого мяса. — Увы, сударыня, придется есть прямо так. Без приборов, как дикари. Ева осторожно взяла кусок и, разглядывая его, сказала: — Это съедобно? — Безусловно! — Лютик подпрыгнул, как будто она только что оскорбила его талант. — В этом мясе вся прелесть дикого леса. Запах — «лесная симфония», вкус — «поцелуй дикого зверя». Девушка быстро положила кусок в рот и, борясь со рвотным рефлексом, почти не жуя, проглотила его. — Запей, — Золтан протянул кружку «утешительного» пойла. Ева сделала глоток и поморщилась. «Зато органическое», — зачем-то утешила она сама себя. — Ну? — бард склонил голову набок, наблюдая за ней с выражением придворного дегустатора. — Раскрылись ли перед тобой ноты мха, хвои и трагической судьбы кабана? Ева вытерла губы тыльной стороной ладони. — Я почувствовала… отчаяние. И немного старый сапог. Золтан хрюкнул от смеха. Лютик трагически прижал ладонь к груди. — Какая неблагодарность! Я ведь лично выбрал для тебя самый прекрасный кусочек. — А вот рыбка. Ну-ка попробуй, дорогая. — Он протянул ей нечто, отдаленно напоминающее засоленную рыбу. Ева принюхалась. И тут же зажала нос. — Этой рыбой можно пытать, — выдала она. — Пытать? — Лютик картинно закатил глаза. — Сударыня, это изыск! Это кулинарная поэма! — Это преступление, — глухо ответила Ева. — Она умерла второй раз. Золтан загоготал. — Не нюхай, ешь. Вся северная кухня держится на этом принципе. — Милая, просто закрой глаза, — вкрадчиво предложил Лютик, поднося рыбу ближе. — Представь, что это сочный персик. — Персики так не воняют, — с грустью бросила Ева. — Детали убивают романтику, — вздохнул Лютик. Золтан сунул ей кружку. — Откусила — запила. Всё просто. — Милсдарыня Ева! Милсдарыня Ева! — вдруг прозвучал голос Бертольда. Так торжественно, будто он собирался объявить победителя турнира. Гул на палубе стих, головы обернулись. Бертольд шагнул вперед, выпрямившись, как на параде, и двумя руками протянул Еве ароматное, красное яблоко. На фоне вяленого мяса, вонючей рыбы и «утешительного» эля оно выглядело как чудо. — Спасибо, Бертольд. — Ева даже слегка поклонилась. Лютик картинно схватился за сердце. — Ах! Среди солёной трагедии — алый символ надежды! Ева поднесла яблоко к лицу и вдохнула. — О нет… — протянул Лютик зловеще-сладким голосом. — Только не это. Золтан закатил глаза. — Что опять? Лютик замер. Медленно опустил лютню. — История повторяется. — Даже не начинай, — предупредила Ева, уже догадываясь. — Поздно! — торжественно объявил бард. — Красное яблоко. Прекрасная дева. Невинный взгляд. Следующий шаг — катастрофа цивилизации. Золтан хмыкнул. — Катастрофа у нас уже на борту. Это ты. — Нет-нет, — Лютик поднял палец. — Я всего лишь летописец грехопадения. Вот сейчас она предложит кому-нибудь укусить… и все. Ева лениво повернулась к нему. — Хочешь проверить? И протянула яблоко прямо к его лицу. Лютик отпрянул так, будто перед ним не фрукт, а артефакт с проклятием. — Нет уж! Я видел, чем это заканчивается. Мужчины потом веками работают в поте лица. — Ты не работаешь, — заметил Золтан. — Я творю, — с достоинством поправил Лютик. Ева пожала плечами и снова откусила. — Если из-за этого начнутся бедствия, я хотя бы поем что-то, от чего не воротит. — Вот! — Лютик указал на неё. — Цинизм. Именно так всё и началось. Золтан потёр бороду. — А по-моему, всё началось с того, что кто-то придумал засоленную рыбу. Вот это настоящий грех. — Кстати, — оживился Лютик, — если придерживаться символизма… яблоко — это искушение. Он наклонился ближе к Еве и понизил голос: — Вопрос только в том, кого именно ты собираешься искушать. Ева не задумываясь посмотрела мимо него. Туда, где стоял Иорвет. Лютик проследил за её взглядом. — О-о-о, — протянул он тихо. — Вот теперь это уже не библейский сюжет, а драма. — Что здесь происходит? — вяло поинтересовался ведьмак. — Грехопадение, — бодро отозвался Лютик. — Красное яблоко, невинность, роковые последствия. Я уже начал писать пролог. Геральт устало посмотрел на него. — Начни с молчания. Золтан хрюкнул. — Ведьмак, ты не понимаешь символизма, — возмутился Лютик. — Это судьбоносный момент. — Судьбоносный момент, — сухо произнес Геральт, — это когда ты наконец перестаешь петь. — Жестоко. — Заслуженно. Геральт помолчал секунду. И, бросив короткий взгляд в сторону Иорвета, добавил: — Радуйтесь, пока тихо. Слова прозвучали спокойно. Но смех на палубе стал осторожнее. Прислонившись плечом к мокрому дереву, Иорвет наблюдал. Взгляд его двигался по палубе: от Золтана, который гоготал слишком громко, к Лютику, размахивающему руками, будто дирижировал собственной славой, затем к Бертольду, всё еще довольному своим подвигом и останавливался на ней. Следы от его пальцев всё ещё краснели на шее девушки. Лис совершенно не жалел об этом, более того, считал что обошёлся с ней слишком мягко. Но Белый Волк был прав — лишняя возня сейчас на барке ни к чему, и тратить время на эту девку не имело смысла. А если не врать самому себе, Иорвет почти не надеялся на выздоровление брата — слишком тяжёлыми были раны. Ева тихонько смеялась, морщилась от рыбы, облизывала липкие от сока пальцы. Лицо эльфа оставалось непроницаемым. Только когда её смех стал слишком лёгким для этого места, он отвёл взгляд и повернулся к воде. — An’badraigh aen cuach, — сказал Лис и сплюнул за борт. Геральт ещё раз окинул взглядом палубу. — К вечеру следующего дня прибудем. День расстилался над водой мягким серебристо-голубым светом, лёгкий ветер играючи шевелил паруса, а мерные всплески казались такими умиротворяющими. Если забыть, что в трюме прямо сейчас умирают эльфы, а в Вергене их ждёт тяжёлая осада, затем война, то можно было назвать картину вокруг прекрасной. Ветер в лицо. Ощущение свободы, когда смотришь за борт на широкое полотно воды, сливающейся с небом. Ева выдохнула и осторожно встала. Пора проверить Седрика. Было страшно столкнуться с последствиями своего выбора, но она решительно направилась вниз, к камерам. Лаэр тихо последовал за ней, не отставая ни на шаг.