Чужая

Сентябрь. Съемная квартира. Карандаш скрипел по ватману. Линия вышла кривая — Ева чертыхнулась, схватила ластик, стерла. Провела снова. Опять не то. Она откинулась на спинку стула и потерла глаза. На часах — половина первого. Завтра смена в супермаркете с восьми утра, но спать не хотелось. Курсы архитектурного проектирования оказались не «просто посмотреть». Она записалась. Заплатила первую часть — скопленные с трех зарплат копейки. Получила доступ к видеоурокам и первое домашнее задание: построить план небольшого жилого помещения с соблюдением ГОСТов. ГОСТы. СНиПы. Миллиметровка. Масштаб один к ста. В этом не было магии. Вообще. Только сухие цифры, допуски, толщина стен и радиус поворота лестницы. И Еву это устраивало. Она снова склонилась над ватманом. Линейка, карандаш, транспортир — девушка вымеряла каждый угол с точностью, граничащей с одержимостью. Здесь всё было понятно. Здесь она контролировала каждую линию. Никто не откроет портал за ее спиной. Никто не примет за нее решение. Только она сама. Закончив чертеж, Ева отложила карандаш и оглядела работу. Кривовато. Углы не идеальны. Размеры, кажется, плывут на полмиллиметра. Но это был ее план. Сделанный ее руками. Она потянулась за чашкой с остывшим кофе и случайно сдвинула стопку бумаг на краю стола. Сверху лежал дневник с рунами. Сколько он не открывался? Три недели? Больше? Пальцы сами потянулись к потертой обложке. Девушка пролистала страницы — знакомые завитки, ее собственные пометки на полях, обрывки транскрипции. Ей так и не удалось расшифровать надписи. Ева захлопнула дневник. Положила обратно под стопку кальки. Он был там. Под бумагами. Под линиями. Под ее новой жизнью. Не исчез. Не забылся. Просто теперь рядом с ним появилось что-то еще.

***

Клуб исторического фехтования. Декабрь. В раздевалке пахло потом, железом и дешёвым дезодорантом. Ева сидела на лавке, расшнуровывая обувь. Мышцы гудели — тренер сегодня гонял в полную силу, отрабатывали уход с линии атаки. Левое плечо ныло, но это была хорошая боль. Рядом переодевались две девушки. Вика — высокая блондинка, фехтовала лет семь, держалась уверенно и чуть свысока. И Катя — помладше, восторженная, вечно с кем-то спорящая. Они обсуждали какую-то книгу, Ева не вслушивалась, пока не прозвучало имя. — ...ну конечно, у эльфов там своя эстетика, — Вика стянула футболку через голову, голос звучал глухо. — Но Иорвет? Серьёзно? Автор совсем берега попутал. Евины пальцы замерли на шнурке. — А что Иорвет? — Катя, кажется, обиделась. — Он сложный персонаж. Трагический. У него там целая арка! — Арка аркой, а роман с человеческой девушкой — это фансервис чистой воды, — Вика хмыкнула. — Ты вспомни, кто он такой. Он людей ненавидит. Не «недолюбливает», не «относится с предубеждением», а именно ненавидит. У него на руках крови больше, чем у иного маньяка. — Но он же может измениться, — упрямо сказала Катя. Ева сняла обувь, поставила на пол. Взялась за носки. Движения простые, механические. Как на кассе. Пик. Пик. Пик. — Измениться? — Вика фыркнула. — Может. Но не настолько. Понимаешь, такие, как он, не строят отношения с людьми. Максимум — переспать. Да и то вряд ли. Для него человек — это враг. Другой вид. Ну вот представь, что ты всю жизнь воюешь с волками, а потом вдруг решаешь жениться на волчице. Абсурд. — Сравнение так себе. — Сравнение нормальное. Я не говорю, что он плохой персонаж. Он крутой. Но романтика с человечкой — это бабы придумали. Чтобы пощекотать себе что-нибудь. Типа «я особенная, он ради меня изменился». Катя замолчала. Кажется, задумалась. Ева сняла тренировочные штаны. Выпрямилась. Надо было идти в душ, но она почему-то не двигалась. В голове всплыло: его рука на её лице. Прикосновение губ к коже. Он гладил её по голове. Изменился ли он? Да. Настолько, чтобы позволить себе слабость? Нет. — А ты чего молчишь? — Вика вдруг повернулась к Еве. — Ты ж вроде фэнтези читаешь? Как тебе такое? Ева подняла глаза. Вика смотрела на неё без задней мысли — просто поддерживала разговор. Катя тоже обернулась, ожидая ответа. Пауза. Три секунды. Четыре. — Я думаю, — медленно сказала Ева, — что любовь к врагу — это не про «исправить» его. Это про то, чтобы увидеть живое существо за всей ненавистью. И не отвернуться. В раздевалке повисла тишина. Катя смотрела с интересом. Вика — чуть прищурившись, будто пыталась понять, шутит Ева или нет. — Ну ты философ, — наконец сказала Вика и усмехнулась. — Ладно, пойду душ займу, пока горячая есть. Она накинула полотенце и вышла. Катя ещё секунду помедлила, глядя на Еву. — Мне кажется, ты права, — тихо сказала она. — Ну, про увидеть. И выскользнула следом. Ева осталась одна, посидела ещё немного, глядя на свои руки. На правой ладони красовалась мозоль от рукояти. Она появилась ещё в Вергене. Девушка сжала пальцы в кулак. «Я не «человечка», — подумала она. — Я Ева. И я его видела.» Она встала и пошла в душ. Вода была почти холодная — Вика все таки успела потратить горячую. Но Еве было безразлично. Стоя под ледяными струями, она впервые за долгое время не чувствовала себя пустой.

***

Февраль. Год после возвращения. Завтра у нее была смена в супермаркете. Послезавтра — занятие по строительной физике. А еще она записалась на дополнительный модуль по проектированию общественных пространств. Лектор сказал, что у нее хорошее чувство пропорций. Прошёл год, с тех пор, как Ева вернулась. А ощущалось, будто всё случилось вчера. Дневник лежал под новыми чертежами. Она вытащила его. Открыла последнюю чистую страницу. Ручка зависла над бумагой. Что написать? «Я его ненавижу»? Неправда. «Я его люблю»? Слишком просто. «Я жду»? Бессмысленно — он не придет. «Я живу, Иорвет!» — написала она. Перечитала. Кивнула сама себе. Потом закрыла дневник, убрала в ящик стола, впервые за год не оставила на виду. За окном темнело. Где-то далеко-далеко — может, в другом мире, а может, просто в другом районе города — лаяла собака. На подоконнике лежал новый эскиз — арка с нервюрным сводом. Ева даже не заметила, как нарисовала его. Арочный проем уходил вверх, линии сходились в замковый камень, и что-то в этой геометрии напоминало руины Шаэрраведда. Не специально. Само вышло. Ева улыбнулась, впервые за долгое время не через силу и обратилась к своему коту, мирно спавшему на стуле: — Ну что, Пельмешек, живем?

***

Апрель. Два года после возвращения. Она даже не сразу вспомнила, зачем полезла в ящик. Кажется, искала переходник. Или флешку. Рука наткнулась на холодный пластик. Ева вытащила свой старенький ноутбук, повертела в руках. Тяжёлый. Пыльный. Петли скрипнули, когда она подняла крышку. Экран загорелся с третьей попытки. Система грузилась долго, ворчливо жужжа вентилятором — старичок явно не ожидал, что его потревожат. Наконец рабочий стол проявился. Значки. Обои — какой-то лес, она уже не помнила, зачем поставила. И папка. В левом верхнем углу. «Мой Иорвет.» Ева замерла. Курсор завис над иконкой. Она знала, что там. Скриншоты. Кадры. Всё, что сохранила до того, как... до всего. До камня. До Вергена. До него. Внутри что-то медленно поворачивалось — будто открывалась дверь, которую давно не отпирали. Кнопка на мышке щёлкнула. Окно открылось. Список файлов. Названия ничего не говорили: «scr_012», «scr_045». Первый скриншот. Он в пещере, конец диалога с Лето. Взгляд гордый, недоверчивый. Она тогда сделала скрин, потому что подумала: «Какой красивый. И какой невозможный». Второй. Третий. Диалог с Геральтом. Эльф говорит о войне, о людях, о ненависти — Ева слышит его голос у себя в голове, в реальности он ниже, глубже. Четвёртый. Пятый. Шестой. Она листала. Не плакала. Просто смотрела. Иногда уголки губ трогала улыбка — там, где он сказал что-то особенно едкое, это было так естественно для него. Последний файл. Она не помнила, чтобы сохраняла это. Иорвет стоит у камина, в доме где он жил с другими скоя’таэлями. Ева долго смотрела на этот кадр. Потом закрыла папку. Выключила ноутбук. Аккуратно опустила крышку. Посидела в тишине. Теперь она знала: можно открыть. Можно посмотреть. И не рассыпаться. Это было новое чувство. Не счастье и не грусть. Скорее, спокойная, тёплая благодарность. За то, что было. За то, что сделало её той, кто она сейчас. Ева встала, надо было закончить проект, завтра сдавать чертежи. А папка осталась на рабочем столе. В левом верхнем углу. На самом виду.

***

5 лет после возвращения. Еве 28. — Ты просто не встретила нормального, — сказала Вика, размешивая сахар в латте. — Вот увидишь, появится кто-то — и всё изменится. Они сидели у окна. Вика — та самая, из раздевалки, с которой они неожиданно сдружились на тренировках, — смотрела на Еву с искренним недоумением. Она только что рассказала про очередного коллегу, который звал на свидание и получил вежливый отказ. — Дело не в «нормальном», — Ева пожала плечами. — Дело во мне. — Ой, вот только не начинай. «Я не готова», «мне нужно разобраться в себе» — это всё отговорки. Ты просто боишься. Ева отпила кофе. Помолчала. Потом посмотрела Вике прямо в глаза. — Я не боюсь. Я просто знаю, что не смогу дать человеку то, что он заслуживает. Всё, что у меня есть — вот это, — она обвела рукой пространство, но жест вышел шире, чем кофейня. — Работа. Проекты. Планы. Я хочу строить, Вик. Не семью. Здания. Вика хмыкнула, но спорить не стала. Что-то в голосе подруги прозвучало так твёрдо, что аргументы кончились. А Ева подумала о том, чего не сказала вслух: «Я не хочу будить кого-то рядом и видеть не его лицо. Я не хочу сравнивать.» Именно в тот момент, впервые, она осознала свой выбор не как временное состояние, а как путь.

***

12 лет после возвращения. Еве 35. Окна её квартиры выходили на реку. Она выбрала этот район именно из-за вида — вода, мосты, огни набережной по вечерам. Дорого? Да. Но она могла себе позволить. Ева стояла у окна с чашкой кофе и смотрела, как город просыпается. На столике лежал свежий номер архитектурного журнала — её проект общественного пространства попал на обложку. Мама уже позвонила трижды, папа отправил скриншот всем родственникам. Она улыбнулась. Родители гордились. Это грело. Пельмень, старый рыжий кот, лениво перевернулся на диване. Свидетель всех её побед и поражений. — Ну что, старик, — сказала она ему. — Дожили. Пельмень зевнул и закрыл глаза. Он уже не бегал за игрушками, только ел и спал. Но пока был рядом — всё было на своих местах. Рядом с кофемашиной стоял букет и открытка от коллеги: «Ева, может, всё-таки сходим куда-нибудь? Не по работе». Завтра она улетала в Берлин, потом в Барселону, потом ещё куда-то. Конференции, выставки, проекты. Жизнь её была наполнена движением и это работало. Иногда она ловила себя на том, что смотрит на мужчину в толпе не потому, что он красив, а потому, что поворот головы или линия плеч напоминали... Она отводила взгляд. Шла дальше. Сравнение всегда было не в пользу мужчин её мира. Они не говорили на Старшей Речи. Не смотрели так, будто видят тебя насквозь. Никто не знал её историю. Да и кому рассказать? Психотерапевту? «Понимаете, доктор, меня однажды толкнул в портал эльф из другого мира». Нет. Это было только её. И она научилась носить это молча. Ева сменила несколько квартир, прежде чем смогла позволить себе купить свою собственную. Но где бы она не жила, на прикроватной тумбочке неизменно лежали нож, камень и теперь уже пустая фляга. Мужчины, которых она изредка приглашала в гости, каждый раз с интересом разглядывали эти предметы, но трогать их Ева всё также никому не разрешала. — Вы удивительная женщина, Ева, — сказал Маркус, немецкий коллега, с которым они работали над совместным проектом. — Умная, красивая, успешная. И одна. Я не понимаю. Они стояли у окна с бокалами шампанского. Внизу шумел вечерний Берлин. Маркус был хорош — седина на висках, умные глаза, чувство юмора. Он не давил, просто констатировал факт с искренним недоумением. Ева улыбнулась. Когда-то такие вопросы её раздражали. Теперь нет. — Понимаете, Маркус, — она сделала глоток. — Есть люди, которые приходят в нашу жизнь, чтобы остаться. А есть те, кто приходит, чтобы... перенастроить компас. После них ты уже не можешь идти на север, как все. Ты идёшь на свой собственный север. И это не плохо и не хорошо. Так бывает. Маркус помолчал. Потом кивнул — не то чтобы понял, но принял. — Der eigene Norden, — повторил он по-немецки. — Свой собственный север. Красиво. Они чокнулись бокалами и заговорили о другом. О фасадах, о новых материалах, о следующей выставке в Милане.

***

14 лет после возвращения. Еве 37. Она нашла его утром. Пельмень лежал на своём любимом месте — на подоконнике, там, где солнце грело сильнее всего. Глаза закрыты. Лапки поджаты. Как будто уснул. Ева села рядом на пол и долго гладила рыжую шерсть. Он прожил почти двадцать лет. Длинная кошачья жизнь. Он видел её в самые тёмные дни — когда она возвращалась с кассы и падала без сил. Он мурчал ей в ухо, когда она плакала в подушку. Он сидел на чертежах и оставлял на них шерсть, и она ругалась, но не прогоняла. Теперь его не стало. Ева не плакала. Она просто сидела на полу, гладила своего друга и думала о том, как странно устроено время. Оно идёт незаметно, а потом оборачиваешься — и половина жизни позади. Похоронила она его в парке, под старым дубом. Тихо, без свидетелей. Положила в землю его любимую игрушку, мышку на верёвочке.

***

17 лет после возвращения. Еве 40. Июль. Мальдивы, остров Ваадху Этот остров Ева выбрала по одной-единственной причине — фотографии в интернете. Вода, светящаяся синим. Живой, дышащий свет, рождаемый крошечными существами, которые загораются от прикосновения. Точно как тогда. Родители звонили трижды. «Сорок лет — круглая дата, давай соберём всех, устроим праздник». Вика предлагала прилететь с ней — «Одна на Мальдивы? Ты с ума сошла, там же одни парочки». Маркус из Берлина написал, что мог бы составить компанию, если нужно. Всем она ответила одинаково: «Спасибо. Но я хочу одна». Телефон разрывался от поздравлений. Коллеги из разных городов, друзья, бывшие и нынешние поклонники. Кто-то умудрился заказать ей букет прямо на остров. А Ева стояла босиком на песке. Белом, мелком, как сахарная пудра. Солнце уже село, но небо ещё хранило остатки заката — розовые и лиловые разводы над горизонтом. Сняв лёгкое платье и оставшись в купальнике, она вошла в воду. Та была тёплой. Почти как тогда. Она закрыла глаза и позволила памяти подняться — не больно, спокойно, как вода прибывает к берегу. Тот мир. Их первая ночь у воды. Море светилось. Каждая волна, накатывающая на песок, оставляла светящийся след. Звёзды над головой отражались в воде, и граница между небом и океаном исчезла. Было непонятно, где заканчивается одно и начинается другое. Ева тогда ахнула. Сделала шаг в воду — и вокруг её ног зажглись тысячи искр. Магия. Чистая, первозданная, не требующая заклинаний. Иорвет стоял рядом. Молчал. Но Ева видела его лицо и тихое, почти детское изумление, которое эльф не смог скрыть. Они стояли так долго. Не разговаривая. Не касаясь друг друга. Ева открыла глаза и провела рукой по воде. Вокруг пальцев вспыхнули голубые искры — планктон отзывался на движение, как и тысячу лет назад, как и в другом мире . Сорок лет. Половина жизни позади. А может, и больше половины — кто знает, сколько ей отмерено. «Я выбирала себя, Иорвет. И тебя.» Раскинув руки, Ева легла на спину и позволила океану держать её. Планктон облепил тело, и она светилась — вся, с головы до ног, как существо из другого мира. Может и правда, из другого мира. Уже давно. С тех самых пор. Вот оно. Её сорокалетие. Её выбор. Её жизнь. И ей было хорошо. Позже, уже в номере, она открыла блокнот, вывела на полях дату и несколько слов: «Мне сорок. Я на Мальдивах. Вода светится. Я вспоминаю тебя без боли. Я счастлива. Этого достаточно». За окном тихо шумел океан. Утром она улетит обратно. К проектам, к дедлайнам, к родителям, к фехтованию по субботам. К своей жизни. Но эта ночь останется с ней. Как и та, первая. Две ночи. Один свет. И где-то — она знала — он тоже помнит. Ева открыла бутылку вина, налила себе немного и с удовольствием, смакуя, выпила. Вслух поздравила себя с днем рождения и плюхнулась в ароматную пенную ванну. За все эти годы она ни разу не видела Иорвета во сне. Несколько раз ей снилась Мориль с ребёнком. И всё. Верген и Флотзам мелькали иногда, но размыто, без сюжета или деталей. Будто какая-то стена стояла между её подсознанием и памятью о той жизни. Но сегодня, в день сорокалетия ей приснился Седрик. Он стоял на опушке леса. Эльф был таким же, как тогда — немного уставший, с тихой полуулыбкой на лице. — С трудом нашёл тебя, — сказал он. — Ты хорошо спряталась. Ева не выдержала и бросилась к нему в объятия. — Седрик! Ты здесь! Я не пряталась… Я хотела вернуться в Верген… Я… Это он…, — слова путались и застревали, не в силах выйти наружу. Седрик осторожно погладил её по голове. — Я всё знаю, Ева. Ваша история ещё не закончена. — Она закончилась семнадцать лет назад. — Нет, — эльф покачал головой. — Он... он тоже ждёт. Ты поймёшь, когда придёт время. Ей хотелось спросить — когда? Как? Почему сейчас? Но Седрик уже отступил в туман, лес таял, и запах хвои растворялся. Она проснулась в своем номере. За окном светало. Ева лежала и смотрела в потолок. Слёз не было. Только странное, почти забытое чувство, как будто в груди снова зажгли маленький огонь. Он тоже ждёт.

***

27 лет после возвращения. Еве 50. Мама сдаёт, папа держится. Она приезжала к ним каждые выходные. Иногда чаще. Мама стала забывать — сначала мелочи, потом важное, однажды назвала её чужим именем, после чего расплакалась, поняв, что ошиблась. Ева брала её за руку и говорила: «Ничего страшного, мам. Я здесь». Папа держался бодрее, но она видела, как он устаёт. Как тяжело ему одному. Предлалага нанять сиделку — отец отмахивался. Она смотрела на них и понимала: это и есть жизнь — держать маму за руку, покупать папе лекарства, слушать их старческие разговоры о погоде и соседях. И быть благодарной за каждый день.

***

Еве 83. Осень. Её квартира. Ева лежала в постели. Окно было приоткрыто — она любила осенний воздух, пахнущий прелой листвой и надвигающимся дождём. Сил вставать уже не было, но ей и не хотелось. Родителей давно нет — она проводила обоих, держала за руки до последнего, как они когда-то держали её. Пельмешек спит под старым дубом в парке. Квартира полна света, книг и чертежей — её наследие, её след. Она смотрела в потолок и думала о прожитых годах. Их было много — полные событий, пустые, счастливые, горькие, разные. Ева не отказывалась ни от чего. Не пряталась. Не ставила жизнь на паузу. Строила. Ездила. Любила родителей. Смеялась с друзьями, ругалась с подрядчиками, мёрзла на стройплощадках и грелась в лучах чужого солнца на конференциях. Объездила пол мира. Мечтала и воплощала свои мечты. Жила. Полной жизнью. И всё это время — не вместо него, а вместе с ним. Эльф был всегда рядом. Как тихий свидетель. Как ориентир. «Я выбирала себя, Иорвет», — она сказала это мысленно. Ему. «Каждый день. Каждый проект. Каждое утро, когда вставала и шла дальше. Я выбирала себя — не потому, что забыла тебя. А потому, что ты бы не простил мне другого. Ты толкнул меня в портал не для того, чтобы я увяла. Ты хотел, чтобы я жила. И я жила.» За окном зашумел ветер. Лист клёна влетел в комнату и опустился на подоконник — жёлтый, с красными прожилками. Ева улыбнулась. «Я выбирала себя... и тебя, Иорвет. Всю жизнь. Себя — в каждом дне. Тебя — в каждой мысли о том, зачем я это делаю. Ты был моим «зачем». Не целью. Смыслом.» Дыхание стало медленным, лёгким. Где-то далеко, или близко, — запахло хвоей и металлом. «Я жила, Иорвет. Я выбрала нас обоих.» Она сделала последний выдох в этом мире и закрыла глаза.