Тюрьма с бархатными стенами

Хината стояла у узкого окна своей комнаты, выходившего на внутренний двор и дальнюю стену. Отсюда не было видно ворот, но она слышала. Сначала — гул возмущённого голоса Наруто, такой родной и такой чужой теперь, будто доносящийся из прошлой жизни. Потом — ровный, холодный тон Неджи. И наконец — громовые раскаты ударов, крик, который мог принадлежать только Наруто. Она прижалась лбом к прохладному стеклу, сердце колотясь как птица в клетке. Страх и надежда боролись в ней, разрывая на части. Он пришёл. За мной. Он дерётся... Но следом за надеждой приполз ледяной ужас. Он дерётся с Неджи. У ворот. На глазах у всех. Что они сделают с ним? Что они сделают со мной? Она видела, как слуги побочной ветви метались по двору, пряча взгляды. Видела, как тётя Миюки резко прошла по галерее с лицом, высеченным из гранита. Потом наступила гробовая тишина, ещё страшнее шума. Тишина после приговора. А потом в её дверь постучали — три чётких, негромких удара. Не Неджи. Хиаши. Она проводила его в свой крохотный кабинет, дверь закрылась, и через несколько минут оттуда донёсся приглушённый, но жёсткий, как сталь, голос отца. Она не разбирала слов, но ритм был ясен: это был не диалог. Это был разгром. Мерный, безэмоциональный, уничтожающий разнос. Суд над наследником, допустившим позор у порога дома. Хината замерла у своей двери, рука невольно прижата к груди. Она боялась за Наруто. Теперь она, в какой-то извращённой логике этого места, боялась и за Неджи. Потому что его падение, его гнев — всегда отзывались в её стенах. Прошёл час. Два. В доме стояла мёртвая тишина. Она уже думала, что кошмар закончился, когда её дверь открылась без стука. Неджи стоял на пороге. Он был бледен. Не от ран — на нём не было и пылинки. Он был бледен от сдержанной ярости, которую выдавала лишь чуть заметная дрожь в сжатых кулаках и тонкая белая линия сжатых губ. Его глаза, обычно холодные и оценивающие, теперь горели тихим, ледяным пламенем унижения. Унижения, которое он только что претерпел от Хиаши за публичный скандал, за то, что допустил такое. Он вошёл и закрыл дверь. Звук щеколды прозвучал громче выстрела. — Ты видела, — сказал он. Это был не вопрос. Это было констатация вины. Хината отступила на шаг, инстинктивно прижимаясь к столешнице. Она молчала. — Ты стояла у окна и смотрела, как твой... дикарь, — слово он выплюнул с презрением, — пытается разнести наш дом. Как он оскверняет нашу репутацию. Ты смотрела и, наверное, надеялась. Он сделал шаг вперёд. Она отступила ещё. Он загнал её в угол комнаты, как когда-то она сама пряталась там от мира. — Из-за твоей слабости, из-за твоих намёков, твоих взглядов в его сторону, он вообразил себя героем. Он пришёл сюда и заставил твоего отца, главу древнейшего клана, оправдываться перед самим собой за то, что его наследник устроил цирк на улице! Его голос не повышался. Он был низким, сиплым, опасным шёпотом, который резал слух острее крика. — Ты думаешь, он тебя спасает? Он тебя убивает. Каждым своим криком, каждым ударом он заколачивает гвозди в крышку твоего будущего. После сегодняшнего никто в клане, ни в главной, ни в побочной ветви, не усомнится, что тебя нужно держать под замком. Что ты — угроза. Магнит для бед. И я... — он ткнул себя пальцем в грудь, — я из-за тебя получил от отца такой выговор, что моё положение пошатнулось. Старейшины будут говорить, что я не контролирую ни тебя, ни ситуацию. Он вплотную приблизился к ней. Она чувствовала исходящий от него холод и едва сдерживаемое насилие. — Ты хочешь знать, что будет теперь? — прошипел он. — Никаких больше «прогулок». Никакого намёка на выход из этих стен. Окна твои будут проверяться. Твои уроки с Миюки удвоятся. И если он посмеет подойти к этим стенам снова... если даже тень его промелькнёт на нашей улице... наказание получишь не он. Получишь ты. И это наказание не будет отменено или смягчено. Оно будет таким, чтобы ты навсегда запомнила, чья воля здесь закон. Моя. Не его. Не твоя. Моя. Он взял её за подбородок, не больно, но с такой силой, чтобы она не могла отвернуться. Его пальцы были ледяными. — Ты хотела быть свидетельницей? Прекрасно. Ты ею стала. Теперь будь свидетельницей последствий. Твоих последствий. Каждая слеза, которую ты прольёшь от тоски, каждая ночь, которую ты проведёшь в страхе — это будет целиком и полностью твоя вина. Ты призвала шторм. Теперь живи в его глазу. Он отпустил её, будто отбрасывая что-то грязное. На её подбородке остались белые от давления пятна от его пальцев. — И молись, чтобы твой дикарь оказался умнее, чем выглядит. Потому что следующая его выходка станет для тебя последней каплей. А я, — он выпрямился, в его глазах вновь вспыхнула та самая холодная, абсолютная уверенность, — я буду вынужден, ради блага клана, сломать тебя окончательно. До состояния, когда ты даже смотреть в окно не захочешь. Он развернулся и ушёл, оставив дверь открытой — символ того, что бежать ей всё равно некуда. Хината медленно сползла на пол в том самом углу. Но слёз не было. Была лишь пустота, густая и чёрная, как смола. Он был прав. Она видела. И теперь она увидела истинную цену своего «спасения». Наруто своей яростью не разбил её цепей. Он лишь натянул их туже, доказав всем, что она — проблема, которую нужно изолировать. И что её единственный «защитник» в этих стенах теперь видит в ней не невесту, а источник своего позора и угрозу своей власти, которую нужно обнулить любой ценой. Надежда умерла, придушенная у её же порога. Остался только страх. И знание, что любое движение к свободе теперь будет болью — для неё, а может, и для того единственного, кто за неё заступился.