Моя личная муза

Юн Чон У.

На улице накрапывает дождь, а мы едим печенье (не все же рамен мучить, правильно?), запивая чаем и смотря какой-то фильм, сюжет которого сильно не фиксируем. Мун Чжо развалился головой на моих коленях и смотрит то на лицо, то на грудь, прикрытую рубашкой. От столь сосредоточенного внимания я слегка улыбаюсь и запускаю руки в его волосы: за время, проведенное вместе, это вошло в привычку. Всегда, когда он чем-нибудь меня смущает, я начинаю гладить его макушку, чтобы по своему желанию он либо продолжил, либо спустил накал на нижнюю ступень. Однако сейчас кажется, что его ничего не остановит. Мой лис вообще всегда слишком активный, что его не удержать. Врут те люди, что знают его “сдержанным и немногословным стоматологом”. Из этого правда только про профессию. Не более. На деле он еще та прилипчивая шерстëнка! Улыбается так хитро, щурится, жмется щекой поближе к моему животу. — Ты фильм вообще смотришь? — по устоявшейся привычке стремлюсь вернуться к ворчливой душе, что дается с трудом при таком-то шикарном мужчине, лежащем рядом. — А ты? — парирует брюнет, не теряя позитивного настроения и касаясь носом где-то в зоне моего пупка, но через футболку, поэтому не щекотно. Скорее только мурашки вызывает. — А ты на меня своих грехов не переводи. Я первый спросил. — Что же случится, если переведу? Отомстишь? — все напоминает он мне о фразе с нашего первого раза, где я выдал, что отомщу, если будет подсматривать за тем, как раздеваюсь. Мол, какая разница вообще, если все равно увидел бы меня голым? Ничего ты не понимаешь, пенек недоделанный! Я, вообще-то, универсал, а не актив, чтобы спокойно реагировать на прелюдии. — Вот и отомщу. Сковородкой дам по твоей милой головоньке. Как раз той, что ты мне подарил на восьмое марта, хотя я парень, если ты не забыл. — Ну ты же моя женушка, значит, я тебя могу и с восьмым марта поздравлять. Что не так-то? — посмеялся тихо Со, а я лишь в очередной раз цыкнул. — Ну ладно, ладно, извини. Но я же в следующем году ничего не дарил! По крайней мере, на этот праздник. — Ага. Зато на день матери мне принес скульптуру младенца. Извращенец. Точно омегаверса перечитал. — Ну это по приколу было! И вообще, чего это ты разворчался? Целоваться хочешь? — голос снова стал весь такой из себя загадочный, что захотелось бы согласиться, но это был бы не я. — Это ты целоваться хочешь, вот и липнешь. А я если что и хочу целовать, так это твои плечи, потому что мышцы как всегда отпад. — Ага, рассказывай мне тут. Плечи. Плечи его мои интересуют. Я тебе сейчас покажу, что меня в тебе интересует, — и встал с меня, наклонился, навалился лицом к лицу, смотря в глаза. — Хочешь? Между нами повисло молчание. Тягучее и горячее, подобно магме. А я, как истинный писатель с пустой головой, никак не мог придумать фразу отказа, потому что тело говорило лучше натуры, желающей пошалить и поддразнить. Осознав, что не могу идти против себя, я в очередной раз решил отдаться. Если уж и ловить кайф, то только со своего личного разрешения. Подкреплять нарциссическую душу любимого точно нельзя. Иначе это… зазвездится. Или даже не так. Залисится! Ему больше подходит. — Хочу. Бери, — шепчу ему я, и мы сливаемся в кратком, тридцатисекундном поцелуе, который кажется очень недостаточным, но довольно теплым, чтобы забыть о каплях дождя на улице и о фильме, суть которого мы так и не поняли. Его руки не могут удержаться на месте и тянутся мне под футболку. Но я останавливаю его, выдыхая и нехотя отстраняясь. — На сегодня хватит и поцелуя. Ты итак дюже тактильный. Вчера с кровати так и не слезли. Моя задница скоро завянет из-за твоих отпусков. Лучше бы съездили в океанариум. — Так без проблем. Съездим. Я тебя и там поцелую, — не унимаясь от эффекта приторности и нежности недавнего поцелуя, ответил Мун Чжо, на что мне осталось лишь закатить глаза. — Ты невыносим. Нетактильного Чон У превратил в хомяка, которого ежедневно гладят по шерстке, а тот перекрещивается перед Богом и думает «Моя шерсть когда-нибудь сотрется от этой нежности напрочь». — Шерсть не стирается. Выпадает только. Но новая появляется. Поэтому не бойся. А насчет тактильности, смею напомнить, что кое-кто вчера сам меня соблазнял трижды, то в ванную зовя вместе купаться, то на кухне под столом меня лапая, пока завтракали, то… — Так! Я понял, что у тебя хорошая память. Просто давай продолжим смотреть фильм, окей? — чуть не превратившись в закипевший от смущения чайник, остановил я своего парня, на что тот лишь снова посмеялся и обнял меня. — Да хорошо, хорошо. Прости, если переборщил с тактильностью. В следующий раз можешь меня укусить во время поцелуя, если полезу туда, куда ты не настроен. Только не обижайся и не грусти, ладно? Я люблю тебя успокаивать, но счастливым видеть люблю еще больше, — теперь на полном серьезе ответил он. А вот эту штуку в характере Мун Чжо я обожал: минуту назад он мог шутить, подкалывать, и тут же вернулся к серьезности, такту, не желая задевать мои чувства. Пожалуй, в такие моменты он милее красных панд и оленей. Или я просто его слишком люблю. Ну и черт с ним. Главное, что мы вместе. Имею право любить. — Все окей. Я не обижен. Честное Чонувское. Я люблю тебя. Как можно обижаться на того, кого любишь? — почти сразу успокоил его я, поглаживая по спине. А парню оставалось только мурлыкнуть от наслаждения. Поцеловав меня в шею, он закрыл глаза: — Я тебя тоже люблю. Всегда. Полностью. Люблю. Затем уснул. На улице все еще капал дождь, на экране горели сценки из фильма, но я только улыбался и уплывал в собственные мысли, рассматривая спящего. И я тебя люблю. Тоже всегда, полностью. Потому что ты есть. Потому что ты мой лис. И даже в тишине ты станешь моей тихой мелодией счастья, пледом и раменом. ​