Этот Новый Век

Уже стемнело, когда Алисия добралась до поместья. Вокруг мрак, и она совсем одна. Гюстав искал вместе с ней сколько мог: помогал пробираться сквозь плотные толпы ликующих посетителей и ярмарочные ряды, мимо сюрреалистичных красок крутящихся каруселей и детских игрушек, вспыхивающих в лучах солнца. Поиски продолжились, когда солнце стало погружаться в пурпурную бездну, а толпа юнцов поредела, разойдясь по домам. На празднике остались только взрослые, лениво беседующие в сонных, уютных закутках. Они встретили друзей Гюстава, его бывшую девушку, его сестру – никто из них не видел молодого человека с тёмными волосами и светлыми глазами. Версо исчез. Когда Алисия наконец подходит к дому, тьма окончательно сгущается; родители ждут её снаружи у фонтана. Мать, с покрасневшими от слёз глазами, демонстративно отворачивается, не удостоив даже взглядом. Но в глазах Ренуара лишь страх и огромная, тяжелая грусть. Стоит Алисии отрицательно покачать головой и разрыдаться, как он тут же заключает её в объятия. — В этом виновата только ты, — в ярости выплевывает Алина. — Я найду его. Он знает, что здесь его дом, что мы – его дом. Он вернется домой со мной. — Алина, — говорит Ренуар, прикрыв глаза от усталости. — Он напуган. Он совсем запутался… — Он наш сын, — твердит она, — он вспомнит об этом. Не может не вспомнить. «Мне жаль», — хочет написать Алисия, хочет произнести вслух. Она утыкается лицом в грудь отца и заливает его пиджак слезами. «Простите, это всё из-за меня. Мама права. Она права. Это я виновата. Если бы только я не позвала Писателей к себе, если бы не была такой дурой…» — Алина! — рявкает Ренуар. — Надо же, — раздается за их спинами бесстрастный, но знакомый голос. — Вижу, морской воздух прямо-таки сотворил с вами чудо. Алисия резко оборачивается, ошеломленная. Она не сомневается: у неё сейчас точно такое же выражение лица, как у отца с матерью. Клеа стоит по другую сторону фонтана; дорожное пальто переброшено через плечо, у ног – небольшой чемодан. Длинные волосы убраны в косу, а под глазами залегли тени, которых раньше не было. В дальнем конце подъездной аллеи тарахтит уезжающий автомобильчик, его огни подмигивают, исчезая в темноте дороги. — Где Версо? — требовательно спрашивает она, и её голос звучит холодно в мёртвой ночной тишине.

***

Гюстав возвращается к себе в коттедж в полной темноте. Он предложил проводить Маэль до поместья, но она побледнела, замолчала и лишь покачала головой, когда стало ясно, что их поиски не увенчаются успехом. Вместо лесной тропинки она выбрала главную дорогу. Её хрупкий силуэт таял среди зарослей прибрежной травы и дорожных знаков, пока она шла вверх по холму туда, где в отдалении белел неясный контур Поместья Люмьер. Гюстав стоял и смотрел ей вслед, пока не перестал различать серое пятно её платья на фоне далеких полей, и только тогда, нехотя, тоже повернул к дому. На улицах всё ещё были люди. В основном взрослые: они выпивали, танцевали или болтали, сбившись группками за заставленными посудой столами. Улицы тонули в ворохе флажков, цветочных лепестков и сдувшихся шаров. Скрипач всё ещё играл где-то на окраине площади, и его навязчивый мотив тянулся вслед за Гюставом на всём пути по темнеющим улочкам, пока впереди не показался его коттедж, глядящий на него стеклянными глазами окон. Он останавливается у входной двери, на миг прислонившись к ней лбом, и лишь мгновение спустя выуживает ключи и скрывается в тёмном проёме. Здесь как-то непривычно пусто, сильнее, чем обычно. Не спасают даже рисунки Маэль, оставленные на кофейном столике, и грязная посуда у раковины. Одной рукой Гюстав кое-как стягивает пиджак, позволяя ему упасть бесформенной грудой у двери. Скидывая на ходу остальную одежду, он глубоко вздыхает и бредет в ванную. Стоит под струями душа, настолько горячими, насколько можно вытерпеть, не обварившись, потому что всё, что прохладнее, напоминает морскую воду. Он пытается усмирить рой мыслей и смятение в голове, превратив их в ничто, в чистую, глубокую пустоту. Выключает душ. Вытирается. Шлёпает босиком в тёмную спальню и копается в комоде, пока не находит поношенные хлопковые штаны, и натягивает их, неуклюже балансируя на одной ноге. Он включает настольную лампу и… нет, он вовсе не вскрикивает, как девчонка, когда замечает в углу комнаты фигуру, притаившуюся под подоконником в густой тени. Версо вскидывает голову, и его глаза ловят лунный свет из окна, вспыхивая полированным серебром. Гюстав застывает. Он не совсем понимает почему. Какой-то первобытный инстинкт велит ему не делать резких движений. Версо смотрит на него исподлобья, сжавшись в комок, и в этом чудится что-то почти звериное. Его взгляд неподвижен. Сам он напряжён как струна, только Гюстав не понимает, готов ли тот напасть или сбежать, – и не уверен, что хочет это выяснять. На какое-то время они застывают в немом поединке, пока Гюстав не обретает дар речи, издав сухой, сдавленный звук пересохшим горлом: — Твоя сестра места себе не находит от беспокойства. Версо молчит. В груди у Гюстава закипает что-то похожее на гнев; он сжимает кулак, заставляя голос звучать ровно: — Она искала тебя повсюду. Мы оба с ног сбились. Почему ты сорвался вот так? Версо молчит. Он просто сидит и сверлит Гюстава взглядом, словно чего-то ждёт или ищет. Гнев перерастает в раздражение, и Гюстав не выдерживает: — Ради всего святого, Версо, тебе пора домой. Как ты вообще пробрался ко мне? Зачем ты сюда пришел? Это же абсолютный абсу… Гюстав и сам не замечает, как начинает идти к выходу из спальни, но его резко останавливает рука Версо. Тот вцепился в его ногу – он чувствует жар его ладони сквозь тонкую ткань пижамных штанов. В другой руке Версо держит нож, взятый с его же кухни. Тепло, оставшееся после душа, мгновенно улетучивается, и Гюстава снова пробирает дрожь. — Ты, — говорит Версо с трудом, будто слова ему незнакомы. Гюстав ждет. Сердце колотится так сильно, что он боится, как бы Версо не услышал этот стук – доказательство нарастающей паники. — Тебя не было на картине, — произносит тот, словно в этом есть хоть какой-то смысл. Его брови сдвинуты, он явно в замешательстве. — Я не понимаю, что это значит, — отвечает Гюстав, понижая голос до шепота Версо; так дети делятся секретами в темноте. — Семейный портрет, — говорит Версо. — Слева направо: Клеа, Версо, Алисия, Алина и Ренуар. С-семья. Моя семья. Я помню это… Я помню их. Я не помню тебя. Лезвие ножа ловит лунный свет, когда он распрямляется и плавно встает на ноги, замирая в пугающей близости от Гюстава. Гюстав вдруг понимает, что за его странностями стояли не капризы высшего света, а нечто куда более зловещее. В свете лампы Версо выглядит по-волчьи: в его диковатой повадке и пугающей неподвижности угадывается азарт ищейки, взявшей след. Гюстав, стоящий перед ним босиком и с голым торсом, кажется самому себе абсолютно беззащитным. — Тебя не было на портрете, — настаивает Версо, — значит, ты не часть семьи. — Нет, — говорит Гюстав, тяжело сглатывая, чтобы скрыть дрожь, — нет, Версо, я не твой… я не твой родственник. — Тогда почему, — шепчет Версо, и его широко распахнутые глаза странно блестят, — Алисия постоянно с тобой? Всё должно быть не так. Версо же... Я её брат. Ренуар говорил, что... что до пожара она всегда шла ко мне. Доверяла мне. Я её брат. Это моя... моя обязанность. Он запинается, путаясь в словах, но Гюстав не может оторвать взгляда от гипнотического лезвия кухонного ножа. Тот дрожит в руке, выписывая в воздухе дуги, точно кисть художника. На Версо нет перчаток. Его руки изуродованы ожогами. Они ужасны, некоторые даже страшнее, чем у Маэль: глубокие, зияющие шрамы на ладонях и костяшках. Его кисти и сами напоминают перчатки – насквозь пропитанные кровью, какие носят убийцы. Версо даже нож сжимает неловко, подстраиваясь под раны, неестественно изгибая запястье. Когда Гюстав не отвечает сразу, Версо прослеживает за его взглядом. — Я не могу писать картины, — бормочет он, — но я всё ещё могу быть ей братом. Гюстав выжидает одну секунду, вторую. И когда понимает, что Версо до сих пор смотрит в сторону, бросается к двери. Всё заканчивается постыдно быстро. Ладонь Гюстава едва касается дверного косяка, когда его жёстко швыряют на пол. Чужой вес наваливается сзади, сковывая бедра и не давая сдвинуться с места; одна рука дёргает за кудри, запрокидывая голову, а другая прижимает лезвие к горлу, вплотную к щетине. Гюстав лишь судорожно хватает ртом воздух. — Версо, — в отчаянии произносит он, — Версо, я не совсем понимаю, что происходит, но… — Заткнись, — рычит тот ему в ухо, его дыхание обжигает щеку. — Тебе нужна помощь, — по-глупому настаивает Гюстав. — Нет! — бросает Версо, и в его тоне проскальзывает ужас. Гюстава начинает подташнивать. — Нет, нет, не нужна! Я не болен, я не в бреду, я не… мне тут не место. Ты понимаешь это? Гюстав-механик? — Тогда где же тебе место? — огрызается тот. Лезвие у горла больно жалит, прочерчивая на шее узкую полоску крови. — Дома, — жалобно тянет Версо. В любых других обстоятельствах — при виде его тёмных волос, чувствуя его тепло и то, как его ноги обхватывают бедра Гюстава, – тот мог бы призадуматься над этим тоном. Но мысль утекает, словно вода, а сказанное падает в желудок тяжёлым свинцовым комом, отзываясь тупой печалью. — Версо, — пробует он, смягчая голос и в отчаянии пытаясь поймать его взгляд через плечо, — твой дом сгорел. Маэль… Алисия мне рассказала. Ты поэтому здесь, да? Твой дом сгорел, и тебе понадобился новый… Версо издает сдавленный, полный отчаяния звук, и внезапно его тяжесть исчезает – он резко отталкивается и вскакивает, подальше от Гюстава. Тот мгновенно перекатывается на спину и, отползает назад, не сводя с него глаз, а Версо начинает мерить комнату шагами, яростно вцепившись свободной рукой в собственные тёмные пряди. — Дом, — твердит он в исступлении. — Дом – это железнодорожная станция. Деревня Жестралей. Деревья! Горы! Снег! Моноко. Ноко. Дом! — он размахивает ножом. — Мой дом. Я помню его… Papá говорит, прошло всего несколько дней, но для меня это были годы, целые десятилетия… Он не может просто делать вид, будто ничего не произошло! Это произошло со мной! Теперь они находятся в коротком коридоре между спальней и кухней. Если он рванется, то сможет обогнуть Версо у кухонного стола и выскочить через заднюю дверь. Но что ждет его там, в ледяной ночи, в темноте леса? До поместья Люмьер – приличное расстояние. И преодолеть его босиком, полураздетым – задача почти невыполнимая. К тому же Версо погонится следом: его волчья тень будет плясать между деревьев, а бледные глаза не выпустят Гюстава из виду. Но, может быть… Наконец что-то из речей Версо просачивается в серое вещество объятого паникой мозга, и Гюстав цепляется за эту мысль с ослепительной ясностью, словно за луч света во тьме. — Погоди, — произносит он, снова поворачиваясь к нему лицом. — Что ты сказал? Версо рычит, не переставая ходить взад-вперед. Нож теперь – лишь продолжение его руки, не более. Он даже не направляет его на Гюстава. Скорее всего, вообще забыл о его существовании. Но тот теперь предельно сосредоточен: информация в его голове складывается воедино, словно чертежи. — Версо, — настаивает он, — что именно ты сказал? О живописи? — Я не могу, — стонет Версо, качая головой, — Слишком больно, руки не слушаются… а кисти такие маленькие… — Ты художник, — с благоговением произносит Гюстав, и голос его дрожит. — Версо. Ты художник? Или даже… Художник? Версо наконец смотрит на него, совершенно потерянный. — Как пишут в газетах, — напирает Гюстав, — та самая Гильдия Художников в Париже. Те, кто может... кто может вдыхать жизнь в холст, создавать нечто из ничего. Ты... ты один из них? Был одним из них? — он смотрит на изувеченные руки Версо. Долгое время кажется, что тот не ответит, но он наконец прекращает ходить взад-вперед и смотрит на Гюстава своим полубезумным, сбитым с толку взглядом. Нож в его руке теперь лежит свободно. Кажется, он действительно о нём не помнит. — Я не хотел им быть, — горестно шепчет он, — не особо. Я предпочитал музыку. Пианино, — он смотрит на свои руки и вдруг фыркает, на его лице появляется кривая усмешка. — Полагаю... полагаю, теперь и это мне не под силу. Mamán была бы довольна, не будь она в такой ярости. Она ненавидит это, — выдает он, словно великую тайну, понизив голос, и пряча глаза, — ей неприятно видеть мои руки. Заставляет меня носить перчатки, хотя я их ненавижу. Я не хочу их носить. — Понимаю, — слабо говорит Гюстав, и в каком-то смысле он действительно начинает понимать. — Был пожар, и с тобой что-то… случилось, и теперь ты не можешь творить как Художник, и твоя мать расстроена. Так, Версо? — Всё это было взаправду, — упорствует тот, пошатываясь. — Версо? — Мне что-то нехорошо, — произносит он, и в один миг оседает на пол. Беспамятство обрушивается на него, как тяжёлый молот, окутывает, словно саван.

***

Первым делом Гюстав извлекает нож из ослабевшей хватки Версо и прячет его – вместе со всеми прочими ножами – в коробку на полке кладовой. Вторым делом Гюстава накрывает такая паника, что его едва не выворачивает наизнанку. Застыв на ватных ногах над раковиной в ванной, он брызгает в лицо водой, отчаянно пытаясь остановить бьющую его крупную дрожь. — Блядь, — тяжело дышит он, глядя в свои широко раскрытые карие глаза в зеркале. — Блядь, блядь. Гюстав вылетает обратно в коридор: Версо всё так же неподвижно распластан на полу и не подает признаков жизни. Ещё раз выдает «Блядь!» для порядка, и возвращается в ванную, чтобы попсиховать ещё немного. В итоге даже собственное отражение начинает смотреть на него с раздражением; он выпрямляется и – для пущей уверенности – несколько раз прочищает горло. — Так, Гюстав, — твердо говорит он себе, — соберись. Ты мужчина. Ты справишься. Просто… просто будь мужиком. Умение воодушевлять людей никогда не входило в число его талантов. Люнэ всегда готова ему об этом напомнить. Причем делает это с нескрываемым удовольствием. — Ладно, — тяжело вздыхает он и возвращается в коридор.

***

Невероятно трудно затащить находящегося в отключке мужчину роста и телосложения Версо в спальню и водрузить на кровать. Тем более если у тебя в распоряжении, сука, всего одна рука.

***

Спустя мучительно долгое время Версо неподвижно лежит в постели. Гюстав снял с него ботинки, а затем, с грехом пополам, пиджак. Ворот рубашки под ним снова расстегнут до неприличия, и в свете лампы на бледном изгибе обнаженного горла Версо мерцает пот. Его лоб кажется восковым, когда Гюстав убирает с него тёмные пряди. Сам Гюстав уже вовсю прикладывается к своим запасам вина, пытаясь успокоить нервы; он сидит в углу на колченогом стуле, который сам же и притащил. На мгновение он задумался о том, чтобы одеться и добежать до поместья, но не было никакой гарантии, что Версо не очнется за это время. Или того хуже – очнется, пока Гюстав будет в пути, и выследит его, чтобы довести дело до конца. Или, что страшнее всего, придет в себя и исчезнет, чтобы стать угрозой для какого-нибудь другого бедолаги в его собственном доме. Весьма вероятно, что Гюстав увидит Маэль уже завтра, если Версо проспит всю ночь и не явится в поместье утром. Или, по крайней мере, точно встретит Ренуара и его людей, обыскивающих город в поисках блудного сына. И если его теория верна и Версо – художник из тех самых Художников, то, скорее всего, этот дар есть и у его родных. А из того, что Гюстав читал, в последнее время Художники явно проигрывали в войне с Писателями из-за отсутствия своего Главы. Гюстав сильно сомневается, что родные позволят Версо вот так в одиночку слоняться по улицам, где он открыт для любой опасности и лишен защиты. Потому Гюстав остаётся, наблюдает, ждет и дает своей теории окончательно оформиться. Его знания о Художниках и их способностях, к сожалению, ограничиваются тем, что он почерпнул из газет и некоторых исторических архивов. Группа эта крайне скрытная; он знает лишь, что они работают почти исключительно под началом Гильдии Художников, базирующейся в Париже. Новые таланты быстро находят и принимают в нежные – и властные – объятия Гильдии, предоставляя им все свои богатства, пока те творят магию лишь с помощью рук и души. Руки Версо изувечены. Гюстав не знает, много ли уцелело от его души. Но среди ночной тишины, в чистом, ровном свете лампы, кажется, что Версо провалился в глубокий, спокойный сон; тёмные ресницы ложатся веерами на щеки, а сквозь приоткрытые губы то и дело вылетает глубокий вздох. Слова «Моноко» и «Ноко» ничего не значат для Гюстава, но для Версо в них заключён какой-то смысл. Или был заключён когда-то. Их отсутствие лишает его рассудка, ну, во всяком случае, какой-то его части. Но ещё больше его подкашивает поведение матери; Гюстав до сих пор помнит выражение лица Версо, когда тот смотрел на собственные руки и говорил о перчатках. Версо вдруг тяжело вздыхает, не просыпаясь. Он ворочается, перекатывается на бок, прижимаясь лицом к подушке и жадно втягивая воздух. Гюстав замирает, боясь, что тот проснется, но он снова затихает, и медленно, постепенно Гюстав расслабляется. Что он делает? Как он оказался втянут в это безумие, в этот хаос? Всё, чего он хотел, – это проявить доброту к девочке в своём дворе, установить связь, которая казалась бы настоящей в океане соболезнований и вежливых улыбок. Теперь в его постели лежит её брат, неглубокая царапина на горле уже затягивается на прохладном ночном воздухе, а за глазами так пульсирует головная боль, что её хочется выковырять ложкой. И вот уже несколько часов он ни разу не подумал о Пьере. Гюстав наблюдает за спящим Версо и наливает себе ещё.

***

Утро наступает медленно, оно едва ползет – так часто бывает на следующий день после Гоммажа. Люмьер проснется ещё не скоро. Родители будут спать допоздна, а дети станут полноправными хозяевами парков и садов; их юная энергия заставляет любую усталость после праздника мячиком отскакивать от них. Уличные уборщики приступят к медленной и тяжкой работе, собирая разнообразный мусор, оставленный гуляками, а в здании Совета группа суровых старейшин будет отчитывать упрямых подростков, у ног которых обвиняющим вещдоком лягут пустые трубы от фейерверков. Небо расцветет красками рассвета, и лодки одна за другой потянутся из гавани, совершая свой ежедневный ритуал. Версо откроет глаза и обнаружит себя в чужой постели, в чужом коттедже, рядом с чужим мужчиной. У мужчины мягкое, доброе лицо и каштановые кудри. Он спит, ссутулившись на стуле в углу комнаты; на колени наброшен вязаный плед, а у ног стоит бокал в пятнах вина. Он похрапывает, уронив голову на грудь – обнаженную и поросшую тёмными волосами. Версо пристально смотрит на него, пока формы и краски комнаты не складываются в узнаваемые предметы – кровать, стол, комод, лампа, – эти понятия ему знакомы. Следом в памяти возникают имена: Алисия, Ренуар, Маэль, Клеа, Алисия, Mamán, Алина... и, наконец, последняя деталь встает на место, осознание вливается вместе с финальным именем – тем, что он искал, глядя на человека в углу. Гюстав-Механик. Имя добавляется в лексикон «Известных Вещей» Версо, словно нотный лист, затесавшийся в испачканную чернилами стопку, что лежала под его руками до того, как они были Погублены. Это названия реальных вещей. Вещей, которые Существуют. До пожара и теперь – после. Гюстава-механика нет на портрете семьи Дессандр. На том, который Ренуар показывал ему в больнице, терпеливо повторяя имена снова и снова, пока они не начали слетать с языка Версо с напускной легкостью. Когда он лежал в палате, а его руки были скрыты под слоями бинтов, отец не показывал ему изображение этого человека с добрым лицом. Гюстава не существовало до пожара, но он Существует теперь, в этой заляпанной чернилами стопке имён. Семья – его родители – превратила восстановление Версо в тщательно выверенный процесс. Алина жаждет вернуть то, что было раньше. Ренуар хочет, чтобы всё стало хотя бы чуть лучше, чем сейчас. Маэль – Алисия – просто тоскует по брату. Появление этого чужого человека в уравнении кажется нарушением какого-то правила. Версо не до конца понимает, зачем ему это нужно. Возможно, дело в ревности – к тому, как легко и просто этот мужчина сблизился с его сестрой. Гюстав-Вытеснитель. Или же во всем виновата та улыбка, с которой он кружил Алисию в танце, пока Версо и мать не прервали их тогда, на празднике. То, как золотились на солнце его кудри. В нем было что-то живое, согретое внутренним светом. Что-то настоящее. Чернильные листы в его сознании перемешиваются. Версо берет один и прячет его туда, где скрывает вещи, которые не хочет показывать семье. Ему интересно: делал ли он так до пожара или это тоже из «нового»? Тот, Кто Хранит Истину Ложью. Подлинник сгорел при пожаре, но Версо, совершив один из своих немногих побегов, пока они жили в Париже, укрылся в библиотеке и отыскал коллекцию старых репродукций Ренуара. Он долго не мог оторваться от той самой картины, вглядываясь в мазки краски и искаженные лица. «Pour mon fils», гласила подпись. В углу Гюстав ворочается во сне и ворчит. Версо впивается в него взглядом и встаёт.

***

— Поднимайся, — бросает Клеа с порога, словно Алисия только что проснулась, а не сидела всё это время в одежде на самом краю постели, глядя в окно и готовая сорваться с места в любую секунду. — При свете дня искать будет проще. Я возьму на себя Алину, — невысказанное «потому что ты на это не способна» повисает между ними, легкое, как окровавленное перышко. — А Papá взял своего камердинера и уехал в город расспрашивать людей. Сделай хоть что-то полезное – отправляйся обратно в лес. Это не предложение. Алисия кивает и встает. Она не спала. Кожа кажется пересохшей, слишком натянутой и неудобной. Она трет глазницу, и Клеа шипит, решительно заходя в комнату: — И перестань тереть! Я думала, у тебя есть крем для этого… а, вот он, — взяв тюбик с комода сестры, она командует: — Подойди ко мне. Алисия медлит, и Клеа, прищелкнув языком, решительно шагает к ней. Подол её тёмно-синей юбки колышется, как паруса судна, захваченного яростным ветром. — Вот так, — говорит она твердо, но прикосновения её нежны, когда она берет Алисию за подбородок одной рукой, а другой начинает втирать ледяной крем в её шрамы. Та замирает под её пристальным взглядом и пользуется моментом, чтобы рассмотреть сестру. Подмечает новые тени под глазами, впалость щек. В челке Клеа появилась седая прядь – на десятилетия раньше срока. Алисия ловит себя на том, что тянется к ней и касается кончиком пальца, нежно, будто крылом мотылька. Клеа медлит. Её взгляд остаётся суровым, губы сжаты в линию. Но когда она смотрит на Алисию, в её глазах проскальзывает нерешительность. — Неужели совсем никаких перемен? — едва слышно произносит она, будто боится спрашивать. — Версо по-прежнему… такой же? Алисия опускает взгляд. — До сих пор не могу в это поверить, — продолжает Клеа, скорее обращаясь к самой себе. — Я никогда не видела, чтобы кто-то так глубоко погружался в Холст за столь короткий срок. Но, полагаю, в сложившихся обстоятельствах он пошел бы на что угодно… И вот оно. Алисия отстраняется от сестры и направляется к двери. — Алисия! — рявкает Клеа ей в спину, и голос её становится жёстким. Впереди тянется коридор, переходящий в тесную клетку усадебных стен, а за ними – лес. Бесконечная тихая сырость, где Алисия может бежать, дышать и искать брата. В конце концов, это меньшее, что она может сделать – после того, как едва не убила его.

***

Кто-то жжёт яичницу. Это первая мысль, которая приходит Гюставу в голову, когда он выныривает из неуютного сна; шея затекла и ноет из-за неудобной позы. Он по-прежнему сидит на стуле, ссутулившись, и теперь пытается распрямиться, морщась от того, как громко протестует его многострадальная спина. Осознание накрывает его мгновенно, стоит ему взглянуть на кровать – она аккуратно заправлена и абсолютно пуста. Гюстав едва не летит кувырком, спеша на кухню. Он не знает точно, что рассчитывает там найти – возможно, Маэль, поджидающую его с тысячью осуждающих вопросов. Вместо этого он находит Версо, который стоит у плиты и уныло тычет вилкой в содержимое сковородки. А ещё он – по непонятной причине – одет только в брюки. Белизна его груди и плеч будто сияет в солнечном свете, пробивающемся сквозь кружевные кухонные занавески и отбрасывающем калейдоскоп теней на его гладкую кожу. Вид его босых ног на кухонной плитке кажется почему-то ещё более вызывающим. — Что… — выдавливает Гюстав. — Прости, — хмуро говорит Версо. — Я давно этого не делал. Думал, у меня получится лучше. Он осторожно держит сковороду обожженной рукой. — Где твоя одежда? — спрашивает Гюстав. Версо вскидывает голову и смотрит на него, растерянно моргая. — Я воспользовался твоим душем, — говорит он так, будто это очевидно. Теперь, когда Гюстав окончательно проснулся, он видит, что его тёмные волосы влажны и зачесаны назад, а по ложбинке между голых лопаток стекают тонкие струйки воды. — Решил, что ты не будешь против. — Ну… — начинает Гюстав, но замолкает, заметив, что кухонный стол накрыт к завтраку, а один стул приглашающе отодвинут. По меньшей мере, хлеб уже поджарен, а из кухонной кладовой извлечены и выставлены в ряд всевозможные намазки и джемы; нашлось место и для фруктов. Значит, Версо был в кладовой. Разложены приборы, и среди них – кухонные ножи. Гюстав косится на тот, что ближе к нему, потом – опасливо – на Версо. Но какая бы враждебность ни владела тем прошлой ночью, она, кажется, исчезла с первыми лучами солнца. Теперь Версо глядит на него с немым ожиданием, и Гюставу ничего не остаётся, кроме как пересечь кухню и робко опуститься на стул. — Хорошо, — говорит Версо, явно смягчившись, и возвращается к своему делу. — Так ты... чувствуешь себя лучше? — отваживается спросить Гюстав, глядя на его расправленные плечи и обнаженную спину. Версо что-то напевает себе под нос, уклоняясь от прямого ответа, а затем поворачивается и перекладывает лучшие куски яичницы на край тарелки Гюстава. Всё остальное – довольно жалкое на вид – отправляется прямиком в мусорное ведро у края кухонной стойки. — Знаешь, — произносит он непринужденно, — по-моему, я уже несколько месяцев так хорошо не спал. — О, — отзывается Гюстав, следя за тем, как руки Версо осторожно берут столовые приборы. При дневном свете видно, что суставы не сгибаются до конца. Он держит приборы одними кончиками пальцев, стараясь не касаться ими искалеченных ладоней, — рад это слышать. Значит… ты вернешься сегодня в поместье? Версо смеётся и отправляет в рот кусок тоста. Вместо ответа он многозначительно смотрит на тарелку Гюстава, и тот принимается медленно намазывать джем на кусочки тоста одеревеневшими, механическими движениями. Расслабившись, Версо кивает, не переставая жевать. — Да-да. Не беспокойся. Полагаю, Mamán с Papá к этому времени уже довели себя до настоящей истерики. И я не хочу тревожить Алисию больше прежнего. — Что ж, надеюсь на это, — немного сурово говорит Гюстав. — На её долю и без того выпало немало, и разыскивать тебя по всему городу – последнее, что ей сейчас нужно. Версо перестает жевать, и Гюстав цепенеет: неужели он только что вдребезги разбил этот хрупкий купол тишины? Но тот лишь слегка улыбается. Гюставу кажется, что он бредит: ведь в этом жесте ему чудится искренняя нежность. — Совершенно верно, — тихо произносит Версо, глядя на него светлыми, голубыми и удивительно спокойными глазами. Гюстав сглатывает и опускает взгляд в свою тарелку. — У меня есть к тебе ещё вопросы, — говорит он, собрав остатки мужества, — о том, что ты сказал вчера ночью. О Художниках. — Не сомневаюсь, — отзывается Версо. — Полагаю, это означает, что мне придется вернуться. Он снова начинает мурлыкать под нос приятный мотив, и ест, улыбаясь собственным мыслям. Гюстав глядит на него, охваченный раздумьями, пока его тост не остывает окончательно, а тишину не разрывает внезапный яростный стук в заднюю дверь. Она распахивается, и на пороге появляется Маэль. На ней всё те же вещи, что и вчера, а сама она лишь беззвучно хватает ртом воздух, словно рыба, не в силах поверить своим глазам.

***

После короткой и напряженной перепалки, во время которой Маэль колотит брата кулаками в грудь, а тот бормочет неискренние извинения в её рыжие волосы, Версо уходит одеться как подобает, а Маэль придвигает Гюставу записку: «Почему ты не сбежал?» — Не знаю, — честно отвечает Гюстав. — То есть сначала я пытался, а потом он… Я не думаю, что он правда хотел причинить мне вред. Маэль протягивает руку, и он невольно вздрагивает, когда её большой палец касается его горла, там, где горит на коже тонкая красная царапина. Её единственный голубой глаз мечется по его лицу – ищущий, растерянный, полный страдания. — Маэль, — начинает Гюстав и сглатывает. — Ты… твоя семья… вы Художники? Как те, о которых пишут в газетах, — поясняет он, когда девушка внезапно замирает. Она поспешно отступает на шаг. С её лица мгновенно сходят все краски. — Всё в порядке, если это так, — спешит успокоить её Гюстав. — Я просто хочу разобраться. Прошлой ночью Версо кое-что сказал, и… Она лихорадочно тянется к блокноту: «Что он сказал?» — Странные вещи, — признаёт Гюстав. — В них не было логики. Но этого хватило, чтобы я задумался. Его руки, — поясняет он, глядя на свою единственную кисть и машинально сгибая пальцы. Маэль смотрит в свои записи, всё её лицо выражает глубокое смятение. Больше она ничего не пишет. В таком виде их и находит Версо. Теперь это снова тот великосветский модник, которого они встретили во время Гоммажа. Перчаток на нем всё ещё нет – должно быть, потерял где-то по пути от фестиваля до дома Гюстава. Но его волосы аккуратно уложены, а глаза сияют, когда он подходит и приобнимает Маэль за плечи. — Ну что, в путь? — жизнерадостно спрашивает он. — Можешь закинуть меня себе на плечо, если хочешь, обещаю не слишком сильно брыкаться. Его шутка не находит отклика, лицо Маэль всё ещё омрачено тревогой, и он со вздохом тянет её к кухонной двери. Она чуть медлит, оглянувшись на Гюстава, и тогда Версо, проследив за её взором, расплывается в улыбке. — Не переживай, мы довольно скоро снова встретимся с нашим другом. Месье Механик, — добавляет он, одарив Гюстава улыбкой и подмигнув на прощание. Дверь во двор открывается, и брат с сестрой исчезают – их тёмные фигуры движутся вразнобой и в считаные мгновения тают в тени леса. Гюстав долго сидит неподвижно, подавленный недоумением и тревогой. Но в конце концов он встает, убирает тарелки и ставит сковороду, на которой Версо сжёг яйца, отмокать в раковину. Он идет в ванную, чистит зубы. Умывается. Бесцельно бродит по дому и возвращается в спальню, где замирает на пороге, глядя на кровать. На аккуратно заправленных простынях осталась легкая вмятина. Должно быть, Версо сидел там, пока одевался или завязывал шнурки. На подушке Гюстава лежит запонка. Этого он совсем не может объяснить.

***

Они возвращаются домой. Скандал вспыхивает и затихает; когда слёзы и порицания смолкают, превращаясь в приятный гул где-то на задворках сознания Версо, а Ренуар уходит в оранжерею предаваться мрачным думам, Алина трет покрасневшие глаза, опускает взгляд и внезапно бледнеет. — Версо… где твои перчатки? И Версо улыбается, рассыпается в извинениях и – лжёт.