Этот Новый Век

Проходит почти две недели после Гоммажа, а Гюстав так и не встречает ни единого представителя семьи Дессандр – они словно сквозь землю провалились. Это странно. Он понимает, что должен испытывать облегчение после всего того хаоса и неразберихи, которые эта загадочная семья привнесла в его жизнь. Но вместо этого с ним лишь стойкое предчувствие беды. И тревога. В основном за Маэль; образ её бледного, напряжённого лица всплывает в памяти каждый раз, когда он ложится спать. А иногда, как ни странно, он беспокоится о Версо. Гюстав то и дело замирает, завидев вспышку нежно-голубого цвета – будь то блестящее цветное стекло или утренний океанский прибой, – и в мыслях внезапно встаёт его взгляд. Чтобы отвлечься, он с головой уходит в работу. Впервые после несчастного случая лодочный мотор в его мастерской остаётся почти без внимания, пока Гюстав носится по всему городу, ремонтируя водонагреватели, газовые плиты, тостеры и газонокосилки – что угодно, лишь бы занять руки – руку – делом, и хоть как-то отвлечь мысли. Одного из его старших подмастерьев принимают в гимназию в соседнем городе, и Гюстава приглашают на праздничную вечеринку. Он жуёт канапе, потягивает пунш и улыбается шуткам других взрослых, толпящихся на краю парка, где мальчишки затеяли футбольный матч. Он ни с кем из них не водит близкого знакомства: их будничные, пустые разговоры разбиваются о него, как волны о скалы. Совершенно ясно: как бы он ни стремился сойти за своего, Гюстав – не «один из них». В конце концов он вежливо извиняется и уходит, когда солнце уже садится. Он застаёт Люнэ за закрытием магазина – она ещё не остыла после очередной стычки с родителями на всё те же старые темы, – и вдвоём они направляются в винный бар на другом конце города. Это небольшое здание, возможно, одно из старейших в Люмьере, стоит дальше всего от берега, на холмах, откуда открывается вид на пышные поля и тёмные просёлочные дороги. Его клиентура в основном состоит из тех, кто постарше – моряки, рабочие или родители, улизнувшие на вечер от детей. Кажется, в своём почтенном возрасте здание держится в основном на мрачных углах да липких столах. Повсюду разносится густой запах спиртного и дерева. Люнэ и Гюстав забираются в свободный угол с облезлыми красными сиденьями и принимаются жаловаться друг другу на жизнь. Не обходится без вина. Целого моря вина. — Город, Гюстав, — стонет в какой-то момент Люнэ, подпирая ладонью щёку, как шаткую Пизанскую башню, — весь мир. Есть же в нём что-то ещё. Должно быть! Я хочу... увидеть это... я хочу увидеть всё. Париж. Лондон. Нью-Йорк. Художников. Писателей. Магия где-то там – только руку протяни. А вместо этого я здесь. В книжном магазине. В этом городишке. И почему? Потому что родители не могут меня отпустить, потому что я не могу отпустить их, — она строит гримасу, размышляя, — или потому что я не могу позволить родителям отпустить меня? — Я не могу спать по ночам, — говорит Гюстав чуть позже. — То есть я пытаюсь. Но лезут всякие кошмары. Или сны. Сам не пойму. Мне всё кажется, что я проснусь, шторы в спальне будут открыты, а он просто стоит там с ножом. Или без рубашки. Иногда он без рубашки. Почему он был без рубашки? — Господи, какой ужасный вкус, — с гримасой отвращения произносит Люнэ, глядя в свой бокал, а затем отправляется за добавкой. — И ещё кое-что, — говорит она спустя какое-то время, сжимая в кулаке кудри Гюстава и убирая его голову подальше от винной лужи, которую он налил на своей стороне стола. Он ворчит в знак благодарности. — Сиэль. Сиэль должна увидеть большой город, я думаю. Я думаю... это пошло бы ей на пользу. Мы могли бы поехать вместе! Я и Сиэль, — продолжает она, будто Гюстав задал вопрос или вообще мог что-то спросить, лежа лицом вниз, — в город. Вместе. — Привет-привет, Люнэ, – говорит Марго, их старая школьная знакомая, временами работающая в баре, – мне вызвать такси, чтобы отвезти этого бедолагу домой? В её тоне, к счастью, нет осуждения, но она поглядывает на руку Гюстава. Люнэ издаёт губами неприличный звук. — Тогда, пожалуй, такси для вас обоих, – весело замечает Марго и отходит, чтобы позвонить.

***

Утро приходит со светом и стуком в парадную дверь. Гюстав приходит в себя, распластавшись прямо поверх одеяла, полностью одетый, насквозь пропахший вином. Но беспокоит его другое: он проснулся от солнечных лучей, потому что занавески в спальне распахнуты, и ему виден весь утопающий в зелени двор. К счастью, там его не встречают никакие фантомы – ни без рубашек, ни как-либо иначе, – только частичный вид на пухлую белую лапу Франсуа, который примостился на подоконнике и умывается. Спустя пару мгновений он осознаёт, что стук был вовсе не отголоском сна, а вполне реальным звуком, становящимся всё более раздражённым с каждой секундой. Гюстав стонет, переворачивается и падает с кровати. Он ковыляет через коттедж, добираясь до двери как раз в тот момент, когда стук прекращается. — Что? – выпаливает он, всклокоченный и дезориентированный, но мгновенно осекается, когда видит за порогом камердинера Ренуара. Тот уже прошагал полдороги к калитке и с изумлением оглядывается на него. — Месье, – приветствует его пожилой мужчина немного настороженно, окидывая Гюстава взглядом. — Я пришёл… не вовремя? — Э-э, — произносит Гюстав, а затем, выпрямившись, проводит рукой по лицу и отросшей щетине, качая головой, — нет. Нет! Вовсе нет, прошу прощения. Я, э-э... Просто засиделся допоздна, вот и всё. Его слабый смешок звучит фальшиво даже для его собственных ушей. Камердинер лишь склоняет голову в недоумении. — Месье Дессандр просил передать, чтобы вы явились в поместье, — медленно произносит он, словно активно пересматривая распоряжение своего хозяина прямо в процессе речи. — Он упомянул, что вы предлагали свои услуги механика, а у нас возникли проблемы с котлом. — О. Вот как! — Гюстав выпрямляется, пытаясь привести в порядок воротник. — Сегодня? Да-да, безусловно, я, гм... Я сейчас же приду! Камердинер кивает и собирается уйти, но снова медлит, когда Гюстав делает шаг за порог. — Может быть, сначала душ, месье? — говорит он, придирчиво его осматривая. Гюстав оглядывает себя. Рубашка наполовину расстёгнута, обнажая грудь, покрытую красноватым от вина румянцем и потный отпечаток простыней на коже. Его пустой рукав болтается, манжета тоже в красных пятнах. На нём всего один ботинок. Тот, кто укладывал его спать – он надеется, что это была Люнэ, – явно обладал ограниченным запасом сил. — Да, — говорит он, прочищая горло, — да, сначала душ, пожалуй. — Вот и славно, — одобряет камердинер и, кивнув, уходит тем же путём.

***

Свежевымытый, выбритый и причёсанный, Гюстав идёт по извилистой тропинке через лес к особняку, когда внезапно осознаёт, что́ на самом деле сулит ему визит в поместье Люмьер. В спешке, стараясь не опозориться, он не подумал о том, что увидит не только Ренуара, но и всю семью целиком. Маэль он не опасается – напротив, он искренне рад будет увидеть её спустя две долгие недели. Но вот что касается её брата и матери... Гюстав застывает среди деревьев, вслушиваясь в шум ветра в кронах и птичьи голоса. Тропинку к поместью обозначают белые столбики – ещё один пережиток давно ушедшей эпохи. Ярко выделяясь на фоне тенистого подлеска, они странным образом напоминают ему клавиши пианино. Впереди деревья начинают редеть, солнечный свет снова пробивается яркими вспышками зелени и золота. Гюстав крепче сжимает сумку с инструментами, делает глубокий вдох и идёт дальше. Прошло много времени с тех пор, как он в последний раз посещал поместье Люмьер, и сразу становится ясно, едва он выходит из леса к подножию холма, ведущего к выбеленным стенам, что его новые обитатели приложили огромные усилия, чтобы вернуть ему былое величие. Путь Гюстава приводит его к торцу здания, а не к парадному входу. Но добираться по главной дороге одному казалось слишком неловким без автомобиля, а на автомобиле – слишком официальным. Он взбирается на пригорок и смутно надеется, что его не заметит прислуга и не примет за какого-нибудь проходимца, задумавшего неладное. Гюстав не уверен, что переживёт второй подобный позор за сегодня. Но когда он наконец преодолевает склон и ступает на территорию поместья, его встречают не обвиняющие крики, а слегка раздражённые возгласы и плеск воды. Он идёт на шум в саду за домом, где открытые лужайки сменяются аккуратными живыми изгородями и фигурно стриженным самшитом, огибает особенно пышный куст и натыкается на совершенно неожиданную сцену. На территории поместья есть плавательный бассейн. Сколько Гюстав себя помнил, он стоял пустой и заваленный листьями, но теперь сверкает водой, играющей на солнце, словно осколки хрусталя. Вокруг бассейна расставлено несколько белых деревянных скамеек с зонтиками под бдительным взглядом окон тыльной стены поместья. У края бассейна сидит маленькая фигурка, знакомые рыжие волосы убраны с лица в высокий хвост, а ноги осторожно плещутся в воде. Маэль в бледно-золотистом купальном костюме, плечи ссутулены, она смотрит в сторону здания, где под тенью тента стоит незнакомая женщина. Уперев в бока руки, та продолжает тираду: — …это и вполовину не так забавно, как ты себе воображаешь, Версо! Она хороша собой, хотя её вид внушает трепет: строгое лицо и тяжёлая волна тёмных волос до талии. На ней мужская рубашка и длинная, ниспадающая до земли юбка, а светлые глаза сосредоточенно следят за бассейном, где… Ох. — Не будь занудой, — отзывается Версо, лениво рассекая воду. Его тёмные волосы гладко зачёсаны назад, а белые плечи мощно и мерно движутся. — Посмотри, Алисия надела свой. Ну же, заходи, поплавай. — Алисия слишком легко поддаётся чужому влиянию, — говорит женщина, — как нам всем хорошо известно. — Клеа! — осаживает её Версо, на этот раз более резко, но Гюстав замечает, как плечи Маэль вздрагивают от этой колкости, и уже выходит на открытое место. Его испачканные грязью ботинки оставляют нечёткие следы на безупречно чистом бетоне. — Прошу прощения! — восклицает он чересчур громко, пытаясь скрыть замешательство, и радуется тому, как лицо Маэль расплывается в улыбке, когда она резко оборачивается к нему. — Я не хотел мешать. Ваш отец сказал, что возникла проблема с котлом? Маэль вскакивает, бледные ноги разбрызгивают воду во все стороны, когда она бросается к Гюставу. Женщина – Клеа, как её назвал Версо – наблюдает с едва скрываемым отвращением. — Мой отец действительно вызывал механика, — произносит она медленно, с подозрением прищурившись. — Вы что, вышли прямо из леса? — Гюстав живёт неподалёку, — говорит Версо. О, он тоже улыбается, хотя, пожалуй, совсем иначе, чем Маэль. Он лениво подплывает к ближайшему краю бассейна, хватается за бортик и выталкивает себя из воды одним мощным… Merde. Гюстав поспешно переводит взгляд на лицо Маэль и от всей души надеется, что его собственное – не такое красное, каким он его ощущает. — А-а, — произносит Клеа, — знаменитый Гюстав. Ясно. — Знаменитый? — Гюстав выдавливает смешок, упрямо стараясь не опускать взгляд ниже шеи. — Не уверен, что заслужил такое звание. — Я склонна согласиться, — холодно отвечает она. — Рад снова видеть тебя, Гюстав, — доброжелательно вставляет Версо, подходя слишком близко. Гюстава охватывает паника, он бросает на него взгляд, а затем тут же опускает глаза. И замечает, что Версо без перчаток. А ещё с удивлением осознаёт: он и понятия не имел, что плавательные костюмы бывают такими короткими и настолько вызывающе полосатыми. По крайней мере, слабо утешает себя Гюстав, Версо негде спрятать нож. — А-а, взаимно, — он заставляет себя улыбнуться. — Сегодня... прекрасный день для купания, я совершенно согласен. Маэль тянет его за руку, указывает на стоящую рядом скамью, где лежат блокнот и карандаши вне зоны досягаемости случайных брызг. Там же стоят напитки в высоких хрустальных бокалах, украшенных поблескивающими ломтиками фруктов. Гюстав почти инстинктивно собирается последовать за ней, когда тяжесть сумки напоминает ему, что он здесь по делу, и он извиняюще морщится. — Прости, Маэль, мне действительно нужно сначала поговорить с твоим отцом. — О, да брось, — произносит Версо, застыв в улыбке, — хотя бы ноги окуни. — Отца в данный момент нет, — бросает Клеа, и теперь он видит сходство в их скулах и цвете глаз, – он и дорогая Mamán решают деловые вопросы в городе. Я попрошу, чтобы вас проводили в котельную. Это займёт много времени? У меня ещё полно собственных дел. Она бросает взгляд на его сумку с инструментами. На его руку. Между её бровей залегает складка, но Гюставу не кажется, что это от жалости. — Ну, я не узнаю, пока не посмотрю, — говорит он чуть твёрже, и она уступает, кивнув, и ведёт его к дому. Он слышит шлепанье ног по камню – Маэль торопится за блокнотом, – но Версо хранит молчание, пока Гюстав неуклюже пробирается мимо него вдоль бассейна к спасительным задним дверям поместья и сияющей белизне плитки внутри. Он рискует оглянуться, на всякий случай, и видит, как Версо с вежливым интересом принимает записку, которую протягивает ему сестра. Однако его взгляд остаётся прикован к Гюставу, и когда тот оборачивается, их глаза встречаются, и Версо улыбается, сверкнув на удивление острыми белыми зубами. Кисть руки, в которой он держит листок, пестрит красным и розовым, а грубые белые шрамы переплетаются на ней, словно верёвки. Гюстав сглатывает и входит в особняк, скрываясь от палящего солнца.

***

Хорошая новость в том, что котельная и близко не так красива, как остальная часть особняка, и она сразу настраивает Гюстава на рабочий лад привычностью горячего влажного воздуха и перепачканных каменных стен подвала. Здесь он в своей стихии: снимает куртку, вешает её на ближайшую трубу и опускается на корточки, чтобы изучить котёл. Махина оказывается ожидаемо огромной, и Гюстав осматривает её, а затем набрасывает в записной книжке эскиз с указанием размеров и деталей – на тот случай, если понадобятся запчасти или если его, упаси бог, призовут сюда ещё раз. Плохая новость в том, что спокойствие Гюстава улетучивается почти сразу, как только он как следует изучает проблему. Она, по большому счёту, заключается в серьёзной утечке. Само по себе это не критично и вполне ожидаемо для систем отопления в столь огромных зданиях. Уплотнители имеют тенденцию со временем разрушаться, требуя регулярной замены. Трубы также нуждаются в периодическом осмотре и обновлении. Это один из самых частых поводов, по которым его вызывают в старую ратушу или в школу, когда наступает зима и котлы запускают на полную мощность для постоянного использования. Всё дело в том, что Гюстав – мастер своего дела и прекрасно знает, как выглядит стандартный износ. Но эти трубы и уплотнители не износились от времени. Они выглядят так, будто их старались разбить тяжёлым тупым предметом. Всё искорёжено, треснуто и погнуто в самых разных местах, словно вся система побывала в пасти какого-то огромного зверя. Гюстав видал детали целее даже в груде металла после автокатастроф. В горле у него пересыхает, и он сглатывает, бросая взгляд через плечо. К счастью, он всё ещё один в подвале. Горничная, которую позвала Клеа, чтобы проводить его вниз, исчезла почти мгновенно, отвесив вежливый реверанс, и вернулась к своим обычным обязанностям, явно радуясь возможности выбраться из удушающей, гнетущей жары котельной. В огромном тёмном помещении нет никого, кроме Гюстава. Пот катится по его загривку, наверняка пятная воротник рубашки, а сверху доносятся отголоски смеха – звонкого, мужского.

***

— Вы, должно быть, шутите, — говорит Клеа, морща нос при виде сметы, которую он пододвигает ей через стол испачканными в масле кончиками пальцев. — Вы знаете, Маэль делает точно так же – носом, — смеётся Гюстав, а затем поспешно превращает смех в кашель, когда глаза женщины становятся ледяными. Они сидят в гостиной, залитой солнечным светом; панорамные окна делают пространство воздушным и светлым. Поначалу Гюстав медлит на пороге, оглядывая мягкие чистые диваны и расставленную для него хрустальную посуду. Он остро чувствует, насколько грязна его рубашка – она наверняка воняет после того, как он провёл все нужные замеры в подвале, – и замечает масло на своей руке, а возможно он мог размазать его и по лицу, утирая пот. Однако Клеа молча пролетает мимо него и устраивается в кресле, поджав босые ноги, и Гюстав торопливо идёт следом. Сейчас он примостился на самом краю стула и готов сорваться с места и сбежать, стоит ему почуять малейшую угрозу. — Боюсь, что нет, — виновато продолжает он. — Ваш котёл, э–э, изрядно пострадал. Мне придётся полностью заменить трубы и уплотнители, разумеется, а учитывая его размер, сами понимаете… — он снова машет рукой в сторону листка с расчётами, лежащего между ними. — Это нелепо! — фыркает Клеа. — Отец уверял меня, что не поскупился на расходы, когда приводил это поместье в надлежащий вид. Как оно могло развалиться за столь короткое время? Это вы устанавливали здесь всё изначально? Она не скрывает своих подозрений, и, честно говоря, Гюстав в глубине души не может её за это винить. — К сожалению, нет, — говорит он. — Что же до поломки… тут я, хм, затрудняюсь ответить. Но я точно не видел ничего подобного раньше, если вам от этого легче. — Поразительно, но не легче. И на какой срок всё это затянется? — Если вы не против, чтобы я привлёк помощников – лишние руки не помешают, ха-ха, – я управлюсь за… две недели. Или три? — Гюстав вздрагивает, когда её лицо искажается в холодном оскале. — Это сложная конструкция, мадам. Две недели – это и так оптимистичный прогноз, а я, боюсь, лучший механик, которого вы найдёте в городе. — Это по вашим словам. Гюстав склоняет голову, признавая её правоту. После долгого раздумья Клеа глубоко вздыхает, откидывая голову назад и открывая взору длинную бледную шею. — Чёрт с ним, — бормочет она, — всё равно я здесь надолго не задержусь. Немного холодной воды – это даже меньше, чем они заслуживают за то, что вообще переехали в эту дыру. — Ну, — хмыкает Гюстав, — я полагаю, они всё ещё могут греть её по старинке. Чтобы слуги носили в вёдрах. Представляю, в какой «восторг» они придут, но всё же… — Меньше, чем они заслуживают, — повторяет Клеа себе под нос, а затем качает головой и прищуривается, глядя на него внезапно острым взглядом. — Маэль. — Простите? — Моя сестра. Вы упорно зовёте её Маэль, а не Алисией. Почему? — О, — Гюстав моргает, — она сама так назвалась при первой встрече. Потом уже ваш отец объяснил мне, что раньше это была её игра. — Наша, — поправляет она. — Алисия, Версо и я иногда играли в рыцарей. Алисия была мелковата, но ей нравилось таскаться за нами. По крайней мере, были места, где мы с братом могли спрятаться и избавиться от неё, но... — она отводит взгляд, и её глаза, ловя свет, становятся словно хрустальными. — Как странно, что она так привязалась к вам. Примите мои извинения. В груди у Гюстава что-то сжимается. — Я не против, — протестует он, пожалуй, излишне решительно. — Маэль… Алисия – милая девочка и хороший друг. Мне очень нравится проводить с ней время. — О? — говорит она. — У вас нет друзей своего возраста, Гюстав? Он ловит себя на том, что смеётся, качая головой. — Что? — Ничего, просто ваш брат сказал мне то же самое при нашей первой встрече. — Мой брат, — повторяет Клеа. — Да, он заходил ко мне домой. — К вам домой, — повторяет она. Гюстав медлит и смотрит на неё в нерешительности. Клеа замерла в своём кресле, и выражение её лица становится каменным, а взгляд – бездонным. В его сознании всплывает образ хрупкого льда, скрывающего глубокие тёмные воды. — Да, — говорит он после долгой паузы. Клеа медленно и глубоко вдыхает, а затем тянется к столику, берёт хрустальный бокал, графин и открывает пробку. — Коньяк? — Нет, спасибо, — отвечает Гюстав, растерявшись. Она хмыкает и всё равно наливает себе выпить. — Вы знакомы с особенностями моей семьи, месье? Её тон лёгок как пёрышко, но в ушах у Гюстава воют сирены, предупреждая об опасности во тьме. — Я… догадался по тому, что говорила Маэль. Или не говорила. И по тому, что читал в газетах. А Версо, — добавляет он, наблюдая, как её пальцы напрягаются вокруг бокала, — упоминал что-то о живописи. Так что да. Полагаю... я догадался. Что вы – Художники, — уточняет он, когда её тёмные брови взлетают, побуждая его продолжать, — что… вы были Художниками в Париже. И что случился пожар, в котором пострадала Маэль. И Версо, я полагаю, тоже – судя по его рукам. А потом вы переехали сюда. — Они переехали сюда, — уточняет Клеа, и её зубы со стуком касаются бокала, — я же осталась в Париже разбирать тот бардак, который они после себя оставили. Я здесь лишь проездом, чтобы убедиться, что они не устроили новый. И я до сих пор не убеждена, что это не так. Мне любопытно, месье, почему мои брат и сестра так охотно болтают с вами о нашей семье. Любопытно и тревожно. — Я так не думаю, — протестует Гюстав, — Маэль уж точно потребовалось много времени, чтобы открыться мне, а ваш брат… — Версо, — резко прерывает его Клеа и замолкает, глядя на свои руки. На её лице мелькает тень страдания, но она тут же отгоняет её, точно назойливую муху. — Версо сейчас… не в себе. — Да, — мягко говорит Гюстав, — да, я... я это заметил. На мгновение повисает осторожное молчание. Он гадает, сколько Клеа лет. Она определённо ведёт себя как старшая сестра. То, как она держится, до боли напоминает ему Эмму в те первые недели после случившегося с ним несчастья – когда она была единственным человеком, кто оставался рядом по ночам, обнимая его, пока он рыдал и раскачивался из стороны в сторону, отчаявшийся и растерянный. В этот миг Гюстава наполняет сострадание к Клеа. И жалость. Он жалеет её брата и сестру, чьи тела отмечены шрамами, безвозвратно изменившими их жизни, – и саму Клеа. Какие бы следы ни оставил на ней пожар, думает Гюстав, им вовсе не обязательно быть заметными, чтобы быть настоящими. — Когда я потерял руку, — говорит он спустя мгновение севшим голосом,— казалось, во всём мире нет никого, кто мог бы понять мои чувства. То, через что я проходил. Было столько боли, шума и неразберихи. И вины, — добавляет он, — невыносимой вины. В той аварии погиб мой близкий друг. Я знаю его жену всю жизнь. А потом, вот так – раз, — вырывается у него с сухим смешком, — и нет его. Остался только я. И моя единственная уцелевшая рука. Клеа молчит, но любопытный наклон её головы говорит о том, что она слушает, хоть и продолжает покачивать бокал, не сводя глаз с тёмной жидкости внутри. — Недели напролёт я тонул в собственном несчастье, — продолжает Гюстав немного нерешительно, глядя теперь на свой кулак, сжатый на колене. — Я был невыносимым. Агрессивным. Порой пьяным. Но моя сестра, — он сглатывает, — не оставляла меня в покое. Она не давала мне соскользнуть туда, во тьму, откуда за мной уже было бы не прийти. Даже если мне было больно, даже если я ненавидел это, она делала всё возможное, чтобы день за днём, неделя за неделей мне становилось лучше. Упражнения. Врачи. Лекарства. Она проходила этот путь вместе со мной, стойко вынося мою злобу, мою скорбь и мою вину. Я никогда не смогу отплатить ей за это. Никогда не подберу нужных слов. Наверное, стоит хотя бы попытаться. Он ждёт, и по мере того как молчание затягивается, его пробирает дрожь – страх, что он переступил невидимую черту, проведённую Клеа между ними. И тогда, тихо, словно извлекая звуки из самой глубины горла, она заговаривает: — И как? — Что «как»? — Стало лучше? — спрашивает она и наконец встречается с ним взглядом, в котором сквозь боль читается вызов. — Ох, — произносит Гюстав и улыбается, — ну… Мне бы очень хотелось так думать. Ведь я здесь, не так ли? — Хм, — отзывается Клеа, а затем: — Заказывайте необходимые материалы и ищите рабочих, месье. Две недели, говорите, чтобы восстановить сломанное? — В лучшем случае, — подтверждает Гюстав. — Тогда пусть это будет ваша лучшая работа, — фыркает она, вставая и складывая смету, пряча её в карман блузки, — было... весьма познавательно познакомиться с вами, месье Дюкасс. И на этом разговор окончен.

***

Солнечный свет бьёт в лицо и слепит глаза, когда Гюстав выходит из поместья во двор. Он ловит вспышку золотого – Маэль в купальнике спешит ему навстречу. Однако её прерывает голос Клеа, раздающийся позади него из глубины поместья – она зовёт сестру, и та бросает на Гюстава извиняющийся взгляд, уходя. Он глубоко вдыхает запах хлорки и тщательно ухоженных роз, окружающих внутренний двор, и поворачивается, чтобы отправиться домой. Бассейн пуст, лишь несколько брошенных полотенец да пустые стаканы напоминают о том, что здесь кто-то был. Сворачивая за угол поместья и выходя на гравийную дорожку, тянущуюся вдоль стены к самому лесу, он на миг верит, что ему удалось уйти без лишних встреч. Гюстав измотан, мышцы ноют, а кожа всё ещё липкая от пота после работы в подвале. Он смотрит вниз, вытирая пот со лба запястьем – пальцы крепко сжимают ручку сумки с инструментами, – когда натыкается на что-то твёрдое, и крепкие руки хватают его за плечи, удерживая на месте. — Опа, — говорит Версо, — осторожнее. Гюстав замирает и поднимает взгляд. К счастью, Версо набросил халат поверх плавательного костюма, но тот не завязан и распахнут, открывая его влажную грудь. На руках у него перчатки. — Mamán скоро будет дома, — говорит он, заметив взгляд Гюстава. — А-а, — красноречиво отвечает Гюстав. Он колеблется, остро осознавая, насколько уединенно это место: бесконечная белёная стена лишена окон, дорожка совсем узкая, а дальше – крутой спуск к заросшим склонам и лесу. Где-то вдалеке слышится гул автомобиля на подъездной дорожке, но Версо даже не смотрит в ту сторону; в уголках его губ затаилось веселье. — Ты починил котёл? — интересуется он с тем же видом, с каким обычно говорят о погоде. Гюстав уверенно встречается с ним взглядом. Ему приходит в голову, что он так и не сообщил Клеа о своих подозрениях. — Нет, — медленно говорит он, — нет, это займёт несколько недель. — О, — Версо изображает вежливое удивление, — какая досада. Не люблю холодные ванны. Но, полагаю, тут ничего не поделаешь. Быть может, мы с Алисией пока воспользуемся душем нашего общего друга, — он подмигивает, и Гюстав теряет самообладание: костяшки на руке, держащей сумку, белеют, а во рту разливается вкус меди и солёного пота. — Версо, — говорит он. — Да? — откликается Версо, медленно моргая, с безмятежной улыбкой. — Что с тобой произошло? Стоит прекрасный день. Светит солнце, поют птицы. Гюстав слышит низкий голос Ренуара за углом здания. Клеа отвечает ему певучим, мягким тоном. Громко хлопает дверь. Версо медленно протягивает руку, позволяя Гюставу проследить её движение, и небрежно хватается за ворот его рубашки. Он с любопытством потирает воротник большим и указательным пальцами с обеих сторон. От его кожи слегка пахнет потом и хлоркой, солнцезащитным кремом и едва уловимым горьким ароматом джина. У Гюстава перехватывает дыхание. — Это, — шепчет Версо, — вопрос точки зрения. — Ты уходишь от прямого ответа, — выдыхает Гюстав, и голос его звучит слабо. — У некоторых вопросов нет прямых ответов, — бесстрастно парирует Версо. Затем возвращается улыбка, лисья и ироничная, скрывающая под собой пласты тайн. — Тогда дай мне хотя бы ответ получше, — умоляет Гюстав. — Почему? Этот вопрос застаёт его врасплох. — Я... я не знаю, — признаётся он, следя за гипнотическим ритмом пальцев Версо так близко к своему уязвимому горлу, — но, похоже, тебе нужно, чтобы я спросил. Зачем бы ты ещё стал так себя вести? — Как «так»? — Версо! — рявкает Гюстав, и тот улыбается, сверкнув зубом, похожим на клык, а его взгляд мечется между собственными пальцами и губами Гюстава. — Этот котёл не сам сломался. — А-а, — вздыхает Версо, кивая, — ну что ж. После Гоммажа мои родители были слегка обеспокоены. «Задраили люки», как говорится. Я почти не мог больше ускользать из дома. Не так, как раньше. И Алисия уже не притворялась, будто ничего не замечает. Вот и пришлось придумать другой способ. — Для чего? — Чтобы увидеться с тобой, — говорит Версо и вжимает его в стену. Холод камня ощутимо контрастирует с жаром тела, когда Версо наклоняется и впивается в его губы глубоким поцелуем. Сумка с инструментами падает на землю. Застигнутый врасплох, он не препятствует Версо, чей язык проникает глубже; его рот пышет жаром, словно топка, словно котёл. От Версо исходит вкус джина с тоником раскалённого зноя, и чем дольше Гюстав стоит, оцепенев от шока, тем неистовее тот становится, пока его рука не начинает шарить по пояснице Гюстава, задирая рубашку, а кончики пальцев в перчатке не принимаются выводить узоры прямо по обнажённой коже. Гюстав качается, голова идёт кругом, перед глазами вспыхивают искры – веки сомкнулись сами собой под этим напором, – пока острый зуб Версо не задевает его губу, и Гюстава бьёт такой мощный импульс возбуждения в паху, что он мгновенно осознаёт реальность и с резким вдохом отстраняется. Зрачки Версо расширены, глаза кажутся скорее чёрными, чем голубыми, рот красный и влажный. — Версо? — доносится голос из-за угла дома, со стороны бассейна, уже совсем близко. — Иду, Mamán! — откликается тот, всё ещё глядя Гюставу прямо в глаза. Медленно и вальяжно он отходит назад, поправляя халат. Его лицо теперь ничего не выражает – оно серьёзно и отрешёно. — Зачем ты это сделал? — хрипит Гюстав, его ноги дрожат. — Тебе знакома история о La Belle au bois dormant? — светским тоном интересуется Версо. — Putain, — рычит Гюстав, — Версо. Будь серьёзным. — Я всегда такой, месье, — говорит тот. — Стал бы ты целовать её, чтобы она очнулась? Если бы ты любил её, решился бы пробудить от столетнего безмятежного сна, бросая в мир, который стал ей чужим… который она не узнаёт? На руках Версо машинное масло. Гюстав понимает: это от него самого. — Я не знаю, — выдавливает он; голова кружится от досады и возбуждения. — Я не знаю… что это за вопрос такой? — Весьма насущный, — говорит Версо, круто развернувшись и напоследок одарив его улыбкой. — До скорой встречи, Гюстав-механик. Он бежит трусцой обратно по тропинке, к саду и сверкающему бассейну, на манящий, подобный пению сирены, зов материнского голоса. — Блядь, — яростно выплёвывает Гюстав, хлопая ладонью по стене так сильно, что кожа начинает гореть. К его сожалению, стена не отвечает.

***

Когда Гюстав приходит к Эмме, дверь открывает Лео. На нём фартук, а в руке кухонная лопатка. Они обмениваются долгим взглядом, а затем Лео задумчиво кивает и окликает Эмму. — Что, ради всего святого, с тобой случилось? — вопрошает она, когда Гюстав с виноватым видом проскальзывает в её гостиную. Она свернулась в кресле с потрёпанным романом в руках. Это одна из его книг, осознаёт он. Должно быть, стащила её утром в день Гоммажа. — Прости, что я так толком и не отблагодарил тебя, — выпаливает он скороговоркой, начиная мерить комнату шагами, — прости, что так и не выразил это словами. То, как много ты для меня сделала. И всё ещё делаешь. Эмма, я серьёзно, мне так жаль, и я очень благодарен. — Гюстав, — произносит она потрясённо, и яркий румянец заливает её щёки. — Положу ещё один прибор к ужину, — миролюбиво говорит Лео и хлопает его по плечу, направляясь обратно в кухню. — Прости, — продолжает Гюстав, бессвязно бормоча; на глаза у него наворачиваются слёзы – великолепно, ему тридцать два года, а он плачет перед старшей сестрой как ребёнок. — Эмма, мне так жаль… Она вскакивает с кресла в считаные секунды и заключает его в свои крепкие объятия, утыкая его лицом в ложбинку на шее, от которой исходит аромат мыла и парфюма. — ...глупый, — всхлипывая, бормочет она, — не дури, Гюстав, я для тебя что угодно сделаю... Эмма внезапно умолкает, принюхивается к нему и замирает. — Ты что, плавал? — спрашивает она, и Гюстав утыкается лицом в её волосы и глухо стонет.