Этот Новый Век

Ауваувау? Что это? Версо? Это ты? Mon ami, ты вырос! Всё такой же слабый, всё такой же щуплый. Но взрослый. Что ты забыл здесь, во тьме и в глуши? Разве ты не знаешь, маленький друг, что здесь водятся существа, которые сожрут тебя целиком? Хм? Ты не помнишь? Как глупо с твоей стороны. О… о нет… не надо… не делай этого. Терпеть не могу, когда ты так делаешь. Отвратительный звук. Пожалуйста, перестань, Mon ami, мне жаль, мне очень жаль. Можешь ударить меня, если хочешь. Нет? … Версо, что случилось? Версо? Тише, мой друг… всё хорошо. Позволь мне позаботиться о тебе. Позволь Моноко позаботиться о тебе – так же, как ты когда-то заботился обо мне. Всё хорошо, маленький Версо. Пожалуйста, перестань реветь. Ты же знаешь, что от этого я тоже начинаю плакать!

***

Дни Гюстава проходят так: Он просыпается, принимает душ, одевается и направляется в поместье. Первые несколько дней ходит по главной дороге, но к тому времени, как добирается до вершины холма, он так потеет и устаёт, что ему становится неловко появляться на пороге поместья семьи Дессандр в таком непотребном виде. С тех пор он придерживается лесной тропинки. По крайней мере, так он может не показываться у чёрного входа. Солнце в последние дни палит нещадно, и он нередко слышит манящие звуки всплесков из бассейна, шлёпанье босых мокрых ног по каменным плитам. У него нет уверенности, что это непременно Версо спасается в воде от зноя, но он знает точно – выяснять ему не хочется. Поэтому он подходит к поместью со стороны леса, а затем делает крюк к парадному входу, где счищает грязь с подошв и застенчиво стучит в дверь, пока горничная не впускает его. В удачные дни прислуга беспрепятственно ведёт его по безмолвным залам прямиком к спуску в котельную. В дни, когда удача ему изменяет, он натыкается на Семью. Но не всё так скверно. Иногда это Маэль, ждущая на парадной лестнице у входа в поместье. Обычно у неё наготове блокнот и ручка, но иногда потрёпанный роман в мягком переплёте. Ей нравится дразнить Гюстава, перегибая обложку книги во время чтения; это оставляет на корешке глубокие борозды, которые он с тоской разглядывает, когда она незаметно подкладывает книгу в его сумку, чтобы он ознакомился и поделился мыслями. Иногда она встречает его с прохладительным напитком или полотенцем, чтобы промокнуть пот со лба, пока он работает внизу. Прислуге и в голову не приходит такая забота. Такие дни проходят хорошо. Гюстав проводит несколько минут, болтая и смеясь с Маэль у лестницы, пока стук в дверь не возвещает о прибытии рабочих из города; те входят, нагруженные сумками, и с благоговением взирают на обновлённое поместье. Тогда пора приниматься за дело, и они вместе спускаются в подвал. Маэль не ходит с ними в котельную. Гюставу не нужно спрашивать почему, он лишь в последний раз обнимает её на верхней площадке лестницы, и она вцепляется в его жилет со спины так, словно он отправляется на битву. Труд не в тягость. Обычная работа. Нанятые им в городе помощники выручают. Они не очень хорошо знакомы с котлом такого размера и по большей части неловко медлят в ожидании указаний Гюстава, но благодаря им всё даётся легче, а часы в душной темноте проходят незаметно. Но порой Маэль не выходит встречать Гюстава. Клеа уезжает через несколько дней после начала работы, сославшись на собственные обязательства, ждущие в городе. Он был бы не прочь поговорить с ней снова, несмотря на её холодность. По крайней мере он уверен в её искренности. Она не страшится обидеть собеседника. И не видит нужды лгать. Гюстав не уверен, что может сказать то же самое об остальных членах её семьи. Однажды он застаёт Ренуара, когда тот собирается уезжать в город; камердинер накидывает ему на плечи лёгкий летний пиджак. Они с Гюставом обмениваются негромкими любезностями. Ренуар смотрит бесстрастно и испытующе, но без тени враждебности. Он сетует на зной и наказывает Гюставу звать прислугу, если в душной котельной ему станет дурно, а затем выходит на солнечный свет, и стук его трости отдаётся эхом на отполированных каменных ступенях. Его супруга показывается на глаза ещё реже. Она предпочитает оставаться наверху, и Гюставу обычно удаётся заметить лишь мелькание её длинных светлых юбок или изгиб изящной руки. Но её голос он слышит постоянно. Тот отражается эхом от плит пола и сводчатых потолков. Иногда она обращается к прислуге. Большей частью – к сыну. И никогда – к Маэль. Её сын. Версо… Версо ошивается поблизости почти каждый день. В котельную он не заходит, но Гюстав не верит, что тому передалось беспокойство Маэль, особенно учитывая причины поломки котла. Скорее, его отпугивает толпа. В подвале слишком тесно. Версо недовольно скривил рот в первый раз, когда стремительно спустился поприветствовать Гюстава в своей свободной, распахнутой до середины груди рубашке, но тут же осёкся, увидев вереницу рабочих, заходящих следом за Гюставом и извиняющихся за грязные следы. Гюставу неловко от мысли, что рабочие стали для него щитом. Они вынуждают Версо держаться поодаль, не позволяя снова загнать его в угол, как в тот солнечный день, когда от него пахло солью и бассейном. Гюставу льстит, что беспечная радость Версо сменяется чем-то натянутым и скованным. Но самодовольство мимолётно; когда тот ускользает в тень дома, чтобы призраком блуждать по другим залам, в груди Гюстава глубоко и резко покалывает вовсе не от горделивого чувства. Он не знает, как к этому относиться. Он не знает, что и думать обо всём этом. Поэтому он делает то, что умеет – работает. Люнэ выпытывает у него подробности: ей не терпится узнать, как именно выглядит поместье изнутри и нет ли у семьи Дессандр каких-нибудь парижских диковинок. Сиэль сдерживается, ведь она уже несколько раз бывала там, чтобы как следует позаниматься с Маэль, раз теперь та более охотно восполняет пробелы в учёбе. — Чаще всего мы сидим на застеклённой веранде внизу, — поделилась она однажды вечером, потягивая напиток в компании Гюстава. — Смышлёная девочка, правда. Хотя мне кажется, что со мной она далеко не так откровенна, как с тобой. А что Версо? — Версо? — отозвалась Сиэль, склонив голову, а уголок её губ тронула любопытная усмешка. — Его я не видела. Гюстав поднимает голову. Весь мокрый от пота, он выходит на задний двор поместья, чтобы почувствовать ветерок на коже. Жарко. Просто невыносимо. Вопреки приличиям, он был вынужден раздеться до нижней рубашки; его кожа блестит и перемазана машинным маслом. Небо наливается пурпуром – оно неспокойно. Летний шторм, затаившийся на горизонте над океаном, угрожает всему на своём пути и скоро разразится, в этом нет сомнений. Гюстав лишь ждёт первых раскатов грома, ждёт, когда небеса разверзнутся, и на Люмьер, быть может, прольётся спасительный дождь. Прерывистый вдох за его плечом. Гюстав напрягается, а затем заставляет себя расслабиться. Он отходит в сторону от двери, позволяя Версо встать рядом. Тот, по крайней мере, тоже смотрит ввысь, а значит, сейчас он не сверлит Гюстава звериным взглядом своих ледяных глаз. Напротив, выражение его лица слегка благоговейное, веки подрагивают, когда он втягивает воздух носом, словно пёс или волк. — Гроза, — бормочет он с закрытыми глазами, и Гюстав гадает, замечает ли тот вообще его присутствие. Он следит за ним настороженно, ожидая, что Версо набросится в любой момент, но тот только стоит и вдыхает воздух, невнятно мурлыча себе под нос какую-то диковинную мелодию. Его ресницы совсем тёмные. Красивый. Эта мысль невольно закрадывается Гюставу в голову. Поперхнувшись ею, он пробует её на вкус, и запихивает так глубоко, как только может, лепеча поспешные извинения и бросаясь обратно в поместье, в котельную, где его ждёт безопасность в кругу рабочих – спасение в их числе и в их голосах. Версо остаётся на месте; голова запрокинута, глаза закрыты. Руки в перчатках то сжимаются, то разжимаются, а плечи мерно вздымаются и опускаются, подобно кузнечным мехам. Он не делает ни шагу вслед за Гюставом. И в этот миг всё оживает. От оглушительного грома содрогается воздух, высь раскалывается надвое. Небо меняет лики: из фиолетового становится синим, чёрным, а затем, на мгновенье, вспыхивает красным. Начинает лить дождь. Сначала слабо, затем сильнее – тяжёлые капли барабанят по высоким окнам особняка и открытому крыльцу, где непоколебимо стоит Версо, позволяя дождю вымочить себя до нитки. Гюстав понимает, что застыл в коридоре, ведущем вглубь дома. Что-то внутри него жаждет затащить Версо обратно в поместье, туда, где сухо и безопасно. Другое же чувство подсказывает ему, что в облике Версо под грохочущим ливнем есть нечто правильное: белая рубашка промокла насквозь, а тёмные волосы напоминают потёки пролитых чернил на коже. В голове всплывает его образ в первозданной глуши, сквозь которую он пробирается, ведомый только своими собственными светлыми глазами и ножом. Гюстав приоткрывает рот, собираясь окликнуть его, произнести хоть слово. Но в этот миг до него доносится топот ног по кафелю. Прислуга спешит на помощь с зонтами и полотенцами наперевес, и Версо тонет в другом океане – в пучине тревожных криков и испуганных взоров. Гюстав же ускользает обратно в тени, безвестный и ненужный – по крайней мере, в этой мрачной сцене.

***

На следующий день дождь льёт так сильно, что холмы, окружающие ведущую в Люмьер дорогу, затапливает бурлящими потоками, и всё движение по ней прекращается. Лодки вытаскивают на берег. Двери и окна плотно задраивают. Гюстав даже не пытается добраться до поместья. Только вертится в постели, проваливаясь в причудливые, липкие сны из-за которых его преследует безотчётное чувство вины и желание затаиться, хоть он и не может объяснить почему. После одного конкретного сна он просыпается и обнаруживает, что его пижамные штаны стали тесны. Сначала он пытается это игнорировать, сосредоточившись на том, чтобы вспомнить содержание сна. В памяти всплывают лишь вспышки жара и, возможно, ощущение погони – он то ли убегает, то ли догоняет кого-то среди густых тёмных деревьев, а на ветру слышится смех. В обоих кулаках он сжимает тёмные пряди; во сне он чувствует обе свои руки, сильные и невредимые. Он вспоминает чеширскую улыбку и бледные, проникновенные глаза, блеск белых зубов и податливую кожу под своей ладонью, гладкую, словно поверхность воды или масляной краски. Гюстав, говорит голос в глубине его сознания, Гюстав-Механик. — Блядь, — произносит он в тишине спальни своего маленького коттеджа; Гюстав в ярости от собственной слабости, даже когда запускает руку в штаны и начинает ласкать себя. — Блядь, — бросает он чуть позже своему отражению в зеркале ванной. Он выглядит распалённым, глаза лихорадочно блестят. В красноте его щёк и сбитом дыхании сквозит удовлетворение, но за ним не заметно того беспокойства, что ворочается внутри, и чувства вины, вползающего в душу ядовитой змеёй. — Блядь, — удручённо бормочет он наутро, когда ливень стихает, и, выглянув из-за кружевных занавесок своей гостиной, он видит стоящий на улице автомобиль из поместья Люмьер. Возле распахнутой дверцы с благодушным видом застыл камердинер Ренуара. — Будьте любезны, — говорит он, когда Гюстав забирается в машину со своим лучшим габардиновым плащом и сумкой с инструментами, — Месье Дессандр не желает, чтобы вы мокли под ливнем, поэтому он рассудил, что поездка будет для вас куда комфортнее. — Комфортнее, — Гюстав издаёт вымученный, сухой смешок, — да, так и есть, не правда ли? Спасибо, — нескладно добавляет он, когда камердинер хмурит в замешательстве брови, поймав его взгляд в зеркале заднего вида. — Это очень любезно с его стороны. Они сидят в тягостном молчании, пока камердинер мастерски выводит машину из города и направляет её вверх по извилистому склону к поместью Люмьер. Двери поместья уже открыты, у входа Маэль приветственно машет ему руками, её огненные волосы кажутся необычайно тёмными в свете пасмурного утра. Брат стоит рядом, положив ладонь на её хрупкое плечо – неподвижный, словно изваяние, с мягкой улыбкой на лице.

***

Дни Версо проходят так: Он спит. Он видит сны. Он просыпается. Присоединяется к семье за завтраком или же завтракает у себя в комнате. Ходит хвостиком за сестрой, доводя её до добродушного раздражения. Сидит подле матери, пока она занята чтением; её беглый взгляд то и дело возвращается к нему, чтобы убедиться, что он всё ещё рядом – терпеливый, неизменный. Он спит, он видит сны, он просыпается. Он наблюдает за Механиком, который крадётся по дому, словно мышь. В его тёмном взгляде что-то таится – он словно ищет Версо в каждом закоулке и в каждой тени. Версо задаётся вопросом: если тот всё же обнаружит его в этом укрытии, осозна́ет ли он, что́ перед ним? Примет ли Гюстав его таким – в отличие от всех прочих? Он спит, он видит сны, он просыпается. Он… Нет. Это не сны. Нет, он не видит снов, он… Он вспоминает. Он…

***

Дни Версо проходят так: Свет бьёт по его векам, точно мчащийся поезд. Версо морщится и издаёт низкий стон. ​— Каждый божий день, — вздыхает Ренуар у окна, подвязывая шторы длинным серебристым шнуром; на его лице играет сокрушённая улыбка, — мы будим тебя в одно и то же время, и каждый день ты ноешь. — Я не ною, — бормочет Версо в подушки, едва приоткрыв глаза и наблюдая, как отец ходит по комнате. Сегодня тот сам принёс ему завтрак – серебряный поднос с крышкой, который он ставит на постель у его ног. — Я доношу чёткие и разумные претензии. Некоторым из нас, знаешь ли, нужно высыпаться, чтобы хорошо выглядеть. Ренуар фыркает и улыбается, а Версо делает вид, что не замечает, как тот опускает ключ в карман жилета. Некоторое время отец внимательно изучает Версо, а затем нерешительно присаживается рядом с ним на край матраса. Солнце за его спиной подсвечивает лицо – утомлённое, доброе, с залёгшими под глазами тенями и следами недавнего сна. От него исходит свежесть одеколона и холодной воды. Котёл ещё не починен, но Версо знает: через несколько дней всё будет готово. — Мальчик мой, — ласково вздыхает Ренуар, не сводя глаз с его лица, пока тот приподнимается на постели и поворачивается к нему. — Могу я взглянуть? В животе у Версо всё стягивается в узел. Он отводит взгляд, колеблясь лишь мгновение, а затем кивает. — Ты вовсе не обязан... — заговаривает Ренуар, но Версо яростно качает головой. — Всё хорошо, — говорит он, резко вдыхая носом, — правда, хорошо. Давай же. Ренуар всё медлит, но, дождавшись повторного кивка, протягивает к нему руки – руки Художника, с длинными, тонкими и ловкими пальцами, – и осторожно запускает их в волосы Версо, ощупывает кожу головы в поисках чего-то и замирает, когда находит то, что искал. Он аккуратно перебирает тёмные пряди, чтобы осмотреть выпуклые края шрама. — Ох, — вздыхает он, — заживает хорошо. Зуд всё ещё беспокоит? — Нет, — отзывается Версо, не сводя напряжённого взгляда с закрытой двери спальни. — Не болит? Не дёргает? — Нет, Papá. Пальцы отпускают его. Версо выдыхает – он и не замечал, что задерживал дыхание. Ренуар немного отодвигается на кровати, давая ему больше места. Он долго и серьёзно созерцает сына. — А твои руки? Версо спал, поэтому его ладони сейчас без перчаток; он вытаскивает их из-под одеяла, чтобы показать отцу, поворачивая и так и эдак, словно ребёнок, которого вызвали к доске для наказания розгами. Ренуар прищёлкивает языком, и его нежные пальцы теперь прослеживают путь по рубцам изуродованной кожи до самых запястий – по тем местам, где, как он знает, Версо потерял чувствительность. В конце концов он отпускает их, и руки снова исчезают в безопасном укрытии одеял; сам же Версо после осмотра напряжён до предела. — Всё как в то время, когда ты был маленьким, — с лёгким смешком говорит отец, — ты терпеть не мог получать травмы. И ещё меньше любил признаваться нам в этом. Сбитые коленки, синяки… ты каждый раз вёл себя так, будто тебя отправляют на гильотину. — Виной тому твоё лекарство, — бурчит Версо с наигранным раздражением, — та гадкая коричневая жижа. — Антисептик, — соглашается Ренуар, и его улыбка становится шире. — Это была дьявольская моча, не иначе, — жалобно ворчит Версо, — щипала просто жуть. — Mamán говорила, что её поцелуи всё исцелят, но это была наглая ложь… Ренуар смеётся, искренне и глубоко, и Версо невольно улыбается в ответ. Похоже, недостаточно убедительно. Лицо Ренуара каменеет, взгляд становится острым, как у гончей, взявшей след. Испытующим. Затем смех прекращается, улыбка угасает, и он снова выглядит очень усталым и печальным. — А-а, — произносит он медленно. Версо чувствует, как по жилам разливается лёд. — У тебя начинает неплохо получаться, — говорит Ренуар. — Что, Papá? — Притворяться, — роняет отец и встаёт, отдаляясь от сына. ​— Papá… — пытается возразить Версо, порываясь встать. — Нет, — обрывает его Ренуар, и он безмолвно падает обратно. — Не надо. Тебе не обязательно… так себя вести. Только не со мной. Я знаю, что у Алины есть определённые ожидания, когда у тебя очередной… плохой день, но мне не нужны твои спектакли. — Спектакли, — цедит Версо сквозь зубы, которые теперь обнажены вопреки всем его стараниям. На губах застыл оскал. — Вот он, настоящий,— удовлетворённо кивает Ренуар, его глаза холодны. — Признаю, ты растёшь над собой. Это Алисия рассказала тебе про антисептик? Или я могу надеяться, что ты и впрямь это вспомнил? Версо молчит. Его глаза блеклые и дикие. — Что послужило причиной на этот раз? — шепчет Ренуар с жалостью. — На сей раз Версо оставался с нами довольно долго, прежде чем проявился ты. Что это было? Сон? Что-то из сказанного нами? Что-то, что ты увидел? — Зачем? — огрызается Версо. — Чтобы вы могли спрятать это от меня? Как прячете всё остальное, что напоминает мне о доме? — Это твой дом, — говорит Ренуар мертвенно-холодным тоном. — Это твоя семья. Это твоя реальность, Версо. Версо. Сын мой, — и лёд сменяется горем и страданием; Ренуар отворачивается и хватается за край стола, чтобы не упасть, совсем поникнув. — Я прошу тебя. — Я прожил это, — произносит Версо едва слышно, — это была моя жизнь. Мой мир. Мой дом. Мой народ. Мне плевать, что тебе это не по душе. Всё было взаправду. Я существую. Я настолько же реален, насколько был твой сын. ​— Насколько есть, — поправляет его Ренуар. — Мой сын всё ещё жив. — И всё же он вынужден притворяться наравне со мной, — выплёвывает Версо, — только ради того, чтобы вы все, чёрт бы вас побрал, были довольны! От его слов между ними опускается пелена, похожая на саван. Возникает некое подобие пата. В этот миг Ренуар выглядит по-настоящему уязвлённым. Напряжение разрывает звук захлопнувшейся снаружи двери и поспешный топот ног Алисии в коридоре: она выскакивает из своей комнаты и несётся к лестнице. Версо сдерживается, чтобы ликование не отразилось на его лице. Ему не нужно, чтобы Ренуар снова нашёл, за что ухватиться. Другую слабость, в которую можно ударить. — Твой Механик пришёл, – произносит он, намеренно лишая тон всяких эмоций и не вынимая рук из-под одеяла. Ренуар стискивает зубы. Он идёт к двери, однако останавливается у края кровати и открывает завтрак Версо, являя на свет идеальную яичницу, тосты и блюдце с двумя белыми таблетками. — Поешь, — говорит он, не глядя на сына, и уходит.

***

За последнюю неделю работы над котлом Гюстав так ни разу не встречает Версо. Он не осознаёт, насколько это его беспокоит, пока не пожимает руку Ренуару на пороге и не машет на прощание Алисии, обещая скоро увидеться. Лишь когда он идёт по гравийной дорожке – дождь утих достаточно, чтобы путь стал безопасным, – он оглядывается и видит сквозь ветви деревьев тень в окне верхнего этажа. Это лишь мимолётное движение – колыхнувшаяся штора, вспышка белого, вспышка чёрного. Однако Гюстав каким-то образом понимает: это Версо. ​Смотрит на него сквозь витражное стекло. Ренуар замечает заминку Гюстава. Он улыбается с недоумением, будто спрашивая, в чём дело. Откашлявшись, Гюстав неловко машет ему рукой и поворачивается, чтобы наконец уйти.

***

Вода отступает. Океан усмиряет свой нрав. Но дождь не уходит – он стучит в стёкла бесконечным ритмом, затуманивая пейзаж за окнами домика Гюстава. Софи является в резиновых сапогах и с зонтиком; она топает по коврику у порога и отжимает мокрые тёмные пряди. По её словам, непогода – прекрасный повод для Гюстава привести дела в порядок. Они тратят пару часов на уборку: разбирают завалы книг и чертежей, вытряхивают из шкафа вещи, которые Софи клеймит «древними» и «безвкусными». В конце концов они оба устают; он растапливает маленькую пузатую печь, а она готовит им горячий шоколад из остатков порошка, завалявшихся в его кладовой. ​— Я почти уверена, что это я его здесь оставила, — говорит Софи не без толики осуждения. Гюстав избегает её взгляда. — О-о-о, — произносит она, подаваясь к нему на его тесном, обшарпанном диванчике, — я знаю этот взгляд. — Нет, не знаешь, — протестует Гюстав. — Ещё как знаю! Это твой взгляд в духе «я хочу кое-чем поделиться, но опасаюсь, что возникнет неловкость». — Слишком детально. — У тебя много всяких «взглядов», Гюстав. — Допустим, я неординарная личность. Многослойная. Может, у меня есть глубина. ​— Может, у тебя есть тревожность, — говорит Софи, вскинув брови. Гюстав корчит гримасу и снова отворачивается. Она смягчается. — Ты в порядке? ​— Нет, — признаётся Гюстав после долгой паузы. — Хотя... Нет. Наверное, всё же нет. Я просто... много думаю в последнее время. ​— О чём же? Гюстав вновь замолкает. Прячет взгляд. Сильнее сжимает кружку в руке, заметно смущаясь. ​— Гюстав, — мягко настаивает Софи. — Ты можешь рассказать мне всё что угодно. Ты ведь это знаешь? — Я не знаю, — признаётся он наконец. — Не знаю, могу ли рассказать тебе это. Я даже не понимаю, что это вообще такое. Но Софи просто сидит и смотрит на него с добротой и терпением, а когда Гюстав начинает ёрзать ещё больше, она вздыхает, ставит свою чашку и кладёт руку ему на плечо. ​— Что ж, — мягко произносит она, — когда ты поймёшь, я буду готова выслушать. Ты же знаешь это, верно? — Конечно, Соф, — несчастным голосом произносит он, — конечно, я знаю. Он лжёт, разумеется. Дело не в том, что он считает, будто не может рассказать ей всё, что угодно. Конечно, может. Пусть они больше и не пара, но была причина, по которой они когда-то ею были: бесконечное терпение Софи, её понимание и та легкость, с которой Гюстав мог дышать рядом с ней, просто оставаясь самим собой. Ложь не в этом. Правда в том, что Гюстав прекрасно знает, что именно его преследует: оно является к нему каждую ночь во снах – с влажным ртом и потусторонним взглядом, и это то, что он пока не в силах облечь в слова. Ещё нет. Только не сейчас. Не тогда, когда в его мастерской стоит лодочный мотор, а там, где должна быть рука, ноет фантомная боль. Не тогда, когда Маэль доверяет ему настолько, что иногда засыпает на его диване с дешёвым романом на груди, уставившись пустой глазницей в потолок и медленно, тихо дыша. Разве можно вообще подобрать для этого слова? С чего начать такой разговор? Поэтому Гюстав улыбается, лжёт и пьёт свой горячий шоколад. И когда Софи наконец уходит, а её маленькая фигурка с ярко-красным зонтом скрывается в серой хмари, Гюстав долго стоит у двери в спальню и пристально смотрит на кровать. Он в ярости на самого себя, на семью Дессандр, на свою жизнь. И в итоге ложится спать на диване.

***

На следующий день, когда Гюстав входит в книжную лавку, там многолюдно. Звон колокольчика над дверью тонет в гуле голосов и лязганья кассового аппарата. Сырая погода напоминает людям о том, как мало развлечений у них дома, – иронично замечает Люнэ, расставляя книги на полках. Тем более, если у тебя под боком изнывают взаперти детишки. Книги пользуются огромным спросом, как и головоломки с играми, которые тоже есть в ассортименте. Измученные родители толпятся в детском отделе, в то время как люди постарше сметают с полок свежие детективные романы. Особой популярностью пользуются те, где действие происходит в маленьких городках с совершенно неправдоподобным количеством убийц на душу населения. — Я не хочу тебе мешать, — Гюстав виновато морщится. — Я могу зайти в другой день. — Гюстав, ну правда, — фыркает она, наконец выпуская из рук последнюю стопку книг и вытирая лицо. — Не глупи. Что у тебя? — Я подумал, может, ты сможешь кое-что для меня найти, — говорит он, и когда объясняет, что именно ищет, старается не замечать, как взгляд Люнэ теплеет, словно против её воли. Через несколько дней он снова в своей мастерской, без особого рвения возится со старой игрушечной машинкой. Дверь за спиной скрипит, впуская шум ливня и хлопки встряхиваемого зонта. — Ты отважная, — приветствует он с улыбкой, не поднимая глаз от работы. — Прошу тебя, скажи мне, что ты не добиралась лесом в такую погоду. Слышны новые хлопки – похоже, это дождевик. С него на пол натекают лужи, пока Маэль развешивает его у двери, а затем крадётся через мастерскую, берёт свободный табурет и придвигает его к верстаку. Из-за дождя в окно, у которого трудится Гюстав, проникает совсем мало дневного света. Ему пришлось зажечь фонарь, и тот ненадёжно качается над самой головой. Волосы Маэль мерцают, словно мотки медной проволоки, когда она пристраивается рядом и в знак приветствия кладёт голову ему на плечо. Блокнот, который она достаёт, слегка забрызган водой. Она морщится, пытаясь найти сухую страницу. Сердце Гюстава сжимается, а в горле становится сухо. Он с удивлением осознаёт, что волнуется. — Вообще-то, у меня кое-что есть для тебя, — произносит он заранее отрепетированные слова, стараясь казаться совершенно спокойным. Он копается в вещах на верстаке, чтобы достать небольшую книгу в твёрдом переплёте – ту самую, которую Люнэ после долгих поисков вложила ему в руки. — Не знаю, насколько она современная. И захочешь ли ты её вообще. Но я подумал... писать всё время, должно быть, так утомительно... Недоумённо нахмурившись, Маэль принимает подарок и перелистывает страницы, пока Гюстав продолжает бессвязно бормотать. — …только если тебе это интересно, конечно. Я не хотел бы ничего навязывать. Он обрывает свою речь, голос звучит сухо; взгляд Маэль замирает на первой же диаграмме. Мелкие чёрно-белые наброски рук и пальцев в причудливых положениях, соседствующие с буквами алфавита, а следом – со словами и выражениями. — Это язык жестов, — говорит он после затянувшейся паузы, во время которой Маэль смотрит в книгу, не шевелясь и не издавая ни звука. — Я подумал... может, ты захочешь научиться им пользоваться? Я бы тоже выучил! — поспешно добавляет он. Маэль смотрит на него, а затем на его единственную руку – взгляд, полный немого приговора. — Что ж, — упавшим голосом говорит Гюстав,— я мог бы, по крайней мере, научиться понимать тебя. Верно? Она глядит на него своим единственным глазом, таким же бледно-голубым, как небо зимой, и вдруг – к его ужасу – её нижняя губа начинает мелко дрожать, а по шрамам на лице начинают катиться слёзы. — О, putain de merde, Маэль, не надо, — Гюстав впадает в панику. Он забирает у неё книгу и отбрасывает прочь. — Прости, прости меня… я ведь просто решил... я подумал, что тебе в тягость вечно писать, я не со зла... Маэль, пожалуйста... — девочка уже заходится в плаче, из её горла вырываются тяжёлые всхлипы, переходящие в мучительные судорожные вздохи. Гюстав делает единственное, что приходит в голову: он притягивает Маэль к себе, прячет её голову у себя под подбородком и судорожно поглаживает по спине. — Извини, — сипит он, глядя поверх её плеча на лодочный мотор, застывший в тени мастерской подобно обелиску. — Какой же я грёбаный идиот, прости. Маэль рыдает и задыхается, пока силы не покидают её. Затем она сидит в тишине, слёзы высыхают на её лице, а Гюстав смотрит в окно на дождь и изобретает новые поводы для ненависти к самому себе. Список становится пугающе длинным. В конце концов она тянется за карандашом и блокнотом. Гюстав зажмуривается от стыда, слушая шуршание грифеля, пока не чувствует толчок в руку – блокнот подсовывают ему под ладонь. «Всё хорошо», — написала Маэль неровным почерком, — «это отличная идея, ты прав». «Наверное, я просто расстроилась, потому что это значит признать – он никогда не вернётся». — Ты про голос, — негромко говорит Гюстав. Маэль кивает, глядя в пол своим уцелевшим глазом, и снова тянется к блокноту. «Ты прав. Мне нужно научиться. И я бы хотела, чтобы ты тоже выучил». — Ты не обязана... «Он не вернётся, Гюстав. Я это знаю. Ты это знаешь. Моя семья это знает. Просто никто не хочет говорить об этом вслух. Я, скорее всего, больше никогда не заговорю. Так мы хотя бы сэкономим бумагу», — добавляет она, и улыбка, которую она выдавливает из себя, получается такой ироничной, болезненной и такой типичной для Маэль, что у Гюстава невольно вырывается резкий смех, похожий на лай, а в глазах начинает щипать. — Твой отец скупил бы для тебя всю бумагу в мире, если бы ты только попросила, — возражает он, лишь наполовину в шутку. «И это всё равно не поможет мне заговорить», — отвечает она твёрдо. Гюстав умолкает, и Маэль сама тянется к книге, отброшенной им в сторону, и вновь глядит на неё, полная хрупкой решимости. Она медленно, но вдумчиво открывает её. Страница первая. Смотрит на Гюстава и неуверенно улыбается. Затем опускает взгляд и начинает читать. — Прости, — снова бормочет Гюстав, сгорая от стыда. Но он смотрит не на неё. Он смотрит на лодочный мотор. Погнутый, искорёженный, пропитанный машинным маслом и виной. Тот стоит в углу мастерской, куда Гюстав затащил его бог знает сколько месяцев назад, рыдая, ругаясь и рыча, словно бешеная псина, принесшая в дом убитую жертву. «Он не вернётся», — эхом отдаются слова Маэль в блокноте перед ним. Сама девочка читает, рассеянно похлопывая Гюстава по руке, её волосы кровавой завесой обрамляют лицо. «Он не вернётся», — торжественно соглашается Гюстав. Дождь продолжает лить. В конце концов небо рокочет так сильно, что Маэль решает, что пора возвращаться в поместье. Она прячет книгу во внутренний карман жилета, а Гюстав помогает ей облачиться в дождевик и резиновые сапоги. Её зонт раскрывается, точно чёрные кожистые крылья огромной летучей мыши. Гюстав смотрит ей вслед так же, как недавно смотрел вслед Софи. Вот только девочка исчезает под сводами леса, словно какой-то блуждающий огонёк, и она даже не подозревает, что оставляет после себя нечто, созревающее в уме Гюстава – как идея, как раковая опухоль. Он оставляет дверь мастерской открытой. Стоит под дождём, пока не промокает до нитки, а затем идёт в дом и берёт лопату. Земля мягкая и вязкая, полная извивающихся червей. Он выбирает место в самом конце двора, где покосившиеся столбы забора обозначают границу его владений. Он вгоняет лопату в землю, и та вздыбливается, точно волны океана, смыкающиеся над его головой, над его руками, над головой Пьера, когда тот горел, когда тонул. Гюстав наваливается плечом на лопату и медленно, мучительно, неуклюже начинает копать. Небо над головой рокочет. Грязь налипает на ноги, на руки, покрывает его чёрно-коричневыми пластами. Он снимает жилет, затем рубаху. Остаётся в одной нижней рубашке, которую тоже пачкает в грязи, продолжая копать и копать, пока не выбивается из сил, пока земля не становится слишком твёрдой и плотной, а яма не начинает снова заполняться водой. Тяжело дыша, Гюстав бросает лопату в месиво под ногами и, пошатываясь, возвращается в мастерскую. Его силуэт в открытом дверном проёме отбрасывает полосу тени на лодочный мотор, который ждёт там – ни в чём не повинный и в то же время обвиняющий. Сиэль назвала бы это clair obscur, если бы он сидел на одном из её уроков искусств в школе. Чёрное и белое. Свет и тьма. Гюстав срывает брезент со стены и кутает в него это чудовище. Медленно, превозмогая боль, он начинает тащить его наружу, во двор. Металл визжит, раздирая пол мастерской и вторя крику в его голове, пока за порогом механизм не плюхается в землю и слякоть. Теперь всё превращается в сплошную борьбу, боль и едкий пот. Он понимает: завтра придётся платить по счетам. Болью, сожалением и не одной растянутой или порванной мышцей. Эмма подумает, что он совсем сошёл с ума, если узнает. Если обнаружит, что мотор вообще был у него. Гюстав проснётся на грязных от пота и земли простынях, изнывая от ломоты во всём теле, но всё равно поднимется и займётся делами, потому что Маэль права, и это истина… Он не вернётся. Мотор с тяжёлым всплеском рушится в яму. Гюстав, задыхаясь, сверлит его взглядом и с безумной улыбкой начинает закапывать его.

***

Он не знает, что заставляет его проснуться спустя совсем недолгое время после того, как он провалился в лихорадочный, беспокойный сон. Знает лишь, что действительно просыпается – как и ожидал – в своей тускло освещённой спальне. Всё ещё в нижней рубашке и брюках, в перепачканных грязью сапогах. Лежит поперёк кровати, марая одеяла и самодельные лоскутные покрывала; нательная рубаха промокла от пота до самого пояса. Мокрые после ливня кудри липнут к щекам, постепенно высыхают, курчавясь. Его мучает боль, к которой он был готов: жгучие стрелы пронзают ноги и поясницу, горят в натруженном плече и затекшей шее. В голове стучит. Почти так же сильно, как дождь в окно, в которое он бросает взгляд – как раз вовремя, чтобы увидеть, как по его двору проносится какая-то фигура, высокая и тёмная, без какого-либо зонта. Ему знаком этот силуэт. Знаком этот скользящий бег, эти ноги танцора. Гюстава охватывает внезапная ярость. Он вскакивает с кровати, не обращая внимания на вопли измученных нервов, костей и мышц, и несётся через коттедж в кухню – как раз вовремя, чтобы увидеть, как Версо проскальзывает через заднюю дверь. Они сталкиваются лоб в лоб; от этого мощного столкновения тот отлетает назад, захлопнув спиной дверь. Глаза Версо дико блестят. Гюстав узнаёт этот звериный взгляд. Такие глаза у него бывают, когда он не пытается быть галантным и невозмутимым, играя с мыслями Гюстава и испытывая его терпение. Это глаза человека, который прижимал нож к его горлу и молил о возвращении домой. Теперь они широко распахнуты, сверкая белками – точно у испуганной лошади. От него пахнет дождём и дымом; Версо хватает ртом воздух, будто смеет удивляться тому, что Гюстав поймал его с поличным в тишине собственного, чёрт возьми, дома. — Скажи что-нибудь, — цедит Гюстав, осознавая, что они стоят почти вплотную, соприкасаясь носами и дыша друг другу в лицо. — Ну же, рискни. Загадай мне одну из своих загадок. Только попробуй. Он сжимает рубашку Версо в кулаке, сминая ткань так сильно, что та выбивается из-под ремня, обнажая бледный живот, полоску тёмных волос и непроизвольную дрожь мышц. При каждом слове он с силой вжимает Версо в дверь, упиваясь тем, как тот судорожно ловит ртом воздух при каждом новом ударе. — Говори же, — рычит Гюстав сквозь зубы, почти обезумев, обжигая его лицо горячим дыханием. Версо беззвучно шевелит губами, совершенно выбитый из колеи. Когда он запускает пальцы в кудри Гюстава, на его руках нет перчаток. Кожа на них выглядит болезненно-красной, – такой же, как и его глаза, блестящие от непролитых слёз. — Это мой грёбаный дом, — задыхаясь, бросает Гюстав; сердце гулко бьётся о его грудную клетку, о рёбра. — И ты будешь отвечать мне, когда я с тобой говорю, чёрт бы тебя побрал! — Гюстав, — еле слышно произносит Версо, дрожа всем телом. И прежде чем Гюстав успевает что-либо сообразить, их губы сливаются в поцелуе. Это совсем не похоже на то, как всё было у поместья, под палящими лучами солнца, когда Гюстав замер от неожиданности, не откликаясь на порыв Версо. Это столкновение сил и ярости. Двое мужчин в темноте. У Гюстава только одна рабочая рука, и он пускает её в ход: притягивает Версо к себе за промокшую рубашку, не заботясь о том, что ногти могут прорвать ткань и впиться в кожу под ней. Версо поддаётся охотно, содрогаясь и хватая ртом воздух; он нетерпеливо прижимается горячими губами к губам Гюстава, кусаясь острыми зубами, словно не в силах сдержаться. Они сцепляются в схватке у стены; босые ноги Версо со скрипом скользят по кухонной плитке, и Гюстав невольно замечает, что тот, в отличие от него самого, разут. Версо обвивает руками его плечи и спину, хватаясь за порванный ворот нижней рубашки. Дыхание Гюстава сбивается на резкие хрипы, пульс гулко стучит в ушах. Он словно глохнет. Его оглушает ливень, оглушает сам Версо, который скребёт ногтями по его животу, сползая вниз, всё ниже, пока колени с влажным шлепком не ударяются о плитку. Он приникает губами к брюкам Гюстава в том самом месте, где мучительно пульсирует кровь. Упираясь рукой в дверь и сжимая его ногами, Гюстав непристойно ругается, когда Версо дрожащими руками расстёгивает его ремень, высвобождая разгорячённый и влажный член. Версо вскидывает на него взгляд своих звериных глаз, холодных, словно зимний небосвод, светлых, словно пелена дождя. — Пожалуйста, — всхлипывает Гюстав, прежде чем осознаёт, что плачет. Версо размыкает губы, принимая его в себя; Гюстав не смеет пошевелиться, страшась собственной реакции, но тот заставляет его войти глубже: он вцепляется в его бёдра, сжимая их ладонями, и притягивает к себе, вновь взывая к ярости, к грубой силе. Рука Гюстава соскальзывает с двери и зарывается в волосы Версо. Он упирается лбом в стену, вжимаясь в неё, чтобы видеть сверху свои побелевшие пальцы, запутавшиеся в чёрных прядях. Версо смотрит на него снизу вверх и сглатывает так тяжело, что у Гюстава вырывается ещё один сдавленный всхлип, и он, наконец, переходит к быстрым, рваным движениям.

***

Дождь продолжает лить.

***

Ты позабыл очень многое, маленький Версо. Но не волнуйся: как твой лучший друг, я считаю своим долгом научить тебя всему. Я стану величайшим наставником, которого ты когда-либо знал! И самое важное, чему нужно научиться в этих неведомых дебрях – охота. Возьми свой нож, mon ami, пойдём же в чащи и к лугам, к горам и в снега. Когда этот день догорит, ты будешь отменным охотником. В этом я тебе клянусь.