Этот Новый Век

Дождь отступает нехотя. Он медлит, цепляясь за карнизы зданий и листву липкой влажностью. Совет Люмьера отправляет рабочих на улицы расчищать грязь и мусор, оставленные бушующими потоками, и к полудню мужчины раздеваются до белья; они по колено в грязи, а их лица багровеют и блестят от пота под сияющим, беспощадным солнцем. Моряки, по крайней мере, в добром расположении духа: они с удвоенным рвением выходят в синюю даль, пока чайки толпятся на пляже, пируя остатками рыб и водорослей, выброшенных на берег. Жители с ворчанием очищают свои огороды от грязи, а в скобяной лавке не протолкнуться: все скупают лопаты, грабли и швабры. Гюстав сгребает горсть мокрых листьев с надгробия Пьера и бросает в ведро, куда они шлёпаются с гулким звуком. Он работает медленно, уж точно не быстрее Сиэль, в чьём распоряжении две здоровые руки и энергия несправедливо обиженного судьбой человека. В минуты, свободные от расчистки принесённого штормом сора, Гюстав то и дело отгоняет мух, беспрестанно зудящих над его потной головой. — Говорю тебе, — произносит Сиэль, тяжело дыша и оттаскивая упавшую ветку подальше от рядов могил, прочь с тропинки. — Иди посиди в тени. Вид у тебя такой, будто ты сейчас свалишься. — Это у тебя такой вид, будто ты сейчас свалишься, — ворчит в ответ Гюстав, сосредоточенно сгребая грязь. Мокрые листья кажутся странно холодными в его разгорячённой руке, почти лишая кончики пальцев чувствительности. В воздухе стоит вонь земли и гнили. — Хорошо, хорошо, — напевно отвечает она, забирая ведро и высыпая содержимое под деревья. — Но чур не ныть, когда ты хлопнешься в обморок, словно барышня, и мне придётся тащить тебя на спине до самого города. — Это будет не в первый и не в последний раз, — соглашается он, и они обмениваются мимолётными, измученными улыбками. Улыбка Сиэль гаснет. — Ты в порядке? — осторожно спрашивает она спустя мгновение. — Не то чтобы я не ценила твою помощь, но обычно ты не горишь таким энтузиазмом приходить сюда. «Видеться с ним», — ей не нужно произносить это вслух, её взгляд красноречиво перемещается на надгробие. — Энтузиазм? У меня? — Гюстав пытается рассмеяться. — Это самое малое, что я могу сделать. Нет, я, э-э… я в норме. Просто в голове куча мыслей, вот и всё. Он зачерпывает ещё горсть мокрых листьев и швыряет её в ведро. «Шлёп», — отзываются они. «Ха-а», — эхом отдаётся голос Версо в его воспоминаниях; сам он, жаркий и влажный, прижимается к бедру Гюстава, всё так же стоя на коленях, пока его обожжённая рука лихорадочно движется в его собственных расстёгнутых брюках. Шлёп. Гюстав с силой откашливается, заставляя себя улыбнуться, когда снова смотрит на Сиэль. — Ты врёшь, — говорит она без осуждения. Шлёп. Гюстав замирает, опуская глаза. Теперь он смотрит только на памятник и спустя секунду принимается отрешённо вычищать ил из искусно вырезанной буквы «П». — Гюстав, — мягко произносит Сиэль, подходя ближе. Она колеблется, прежде чем положить руку ему на плечо, но он позволяет ей это и даже не ворчит, когда на его рубашке остаются пятна. — Ты сам не свой уже несколько дней. А то и недель. Что с тобой происходит? Я думала… — Ты думала, что я иду на поправку, — договаривает Гюстав, болезненно морщась. Он по-прежнему не смотрит ей в глаза. — Ну, не нужно решать за меня, что я думаю, — возражает она. — Но именно это ты и имела в виду. — Гюстав. — Я закопал его. — Что? — она в недоумении смотрит на надгробие, и Гюстав против воли издаёт короткий смешок. — Нет-нет, merde. Мотор. Я закопал его. У себя во дворе. Лодочный мотор. — Лодочный… мотор? Он чувствует, как она цепенеет, когда до неё доходит смысл слов; её дыхание обрывается. — Тот самый, что я собрал, — продолжает Гюстав, кивая и выскребая букву «Р». «Для нашего большого грандиозного путешествия по островам. Он был в таком восторге. Я так гордился.» — Ты нашёл его? Ты его сохранил? — В своей мастерской. Софи знает об этом. Но она не знает, что именно она знает. Ну, ты понимаешь. — Гюстав. Для человека, который так много пишет, ты иногда ужасно обращаешься со словами. Голос Сиэль звучит очень напряжённо. Гюстав морщится. В конце концов её ногти впиваются ему в плечо, вынуждая повернуться к ней. Величайшее милосердие в том, что на её лице нет ни ярости, ни отвращения – лишь полное, бескрайнее изумление. Это пробивает брешь в его тонкой броне самообладания, и из него выплёскивается всё разом, как из разбитого кувшина, словно потоки ливня, заливающие улицы Люмьера. — Я украл лодочный мотор и закопал его у себя во дворе. Прошлой ночью. Прямо под дождём. Синева и белизна. Гюстав бредил наяву, когда очнулся во второй раз. Он вертелся в грязной постели, пока не коснулся чего-то тёплого и не обнаружил Версо: тот лежал, свернувшись, на краю кровати, стараясь занимать как можно меньше места, будто сомневался, рады ли ему здесь. Лунный свет отражался в его глазах, а рот всё ещё оставался красным и припухшим. Гюстав вспоминает, как притянул его к себе, вдыхая запах дождя из тёмных волос; как его собственные израненные пальцы благоговейно скользили по горлу Версо. Когда он проснулся в следующий раз, сияло солнце, пели птицы, а Версо и след простыл. — Господи, — произносит Гюстав, пока мир перед глазами расплывается. — Господи, Сиэль. Что я творю? — Вопрос на все времена, — выдыхает она, пламенея щеками. Ещё мгновение они глядят друг на друга. И затем – ведь это Сиэль – она прерывает молчание: ​— Тебе стало легче от этого? «Ха-а», — звучит голос Версо в его памяти, когда тот кончил на ноги Гюставу на полу кухни – глаза голубые и затуманенные, – а член Гюстава отчаянно дёрнулся в брюках, всё ещё обмякший и выжатый. Она говорит о моторе. О моторе, Гюстав. — Мне понадобится побольше вина, прежде чем я смогу ответить на это, — слышит он свой собственный голос, пока вся кровь в его теле словно в замешательство пытается устремиться в несколько мест одновременно. — Гюстав, сейчас едва за полдень, — говорит Сиэль, крепко сжимая его руку; взгляд у неё суровый. Но потом она сверкает зубами в улыбке. — Мы будем пить джин. Ведро с листьями остаётся у могилы Пьера. Хотя буквы его имени расчищены лишь наполовину, остальные надгробия всё ещё завалены мусором, так что по сравнению с ними его последнее пристанище сияет чистотой.

***

В итоге они останавливаются на вине. Оно наполняет их такой жидкой храбростью, что они оказываются сидящими на пирсе, свесив ноги над пляшущей океанской пеной, и горланят изо всех сил, чтобы скрыть страх, который разделяют только они двое. Люнэ пыталась понять, но она всё ещё безнадёжно влюблена в океан и готова не вылезать из воды часами, если есть возможность. Гюстав и Сиэль предпочитают держаться на безопасном расстоянии, вглядываясь в синюю бездну. Взгляд Сиэль всегда полон тоски. Взгляд Гюстава – стыда. Но сейчас у них есть вино. И компания нескольких рыбаков, которые наблюдают за ними с немалой долей веселья и салютуют им своими фляжками, когда Сиэль, раскачиваясь, поёт непристойные морские песни, перекрикивая неумолчный ропот волн. В какой-то момент, переваливаясь с боку на бок, подходит Франсуа, толстый маленький кот; он устраивает себе лежбище в сплетении их ног, зевает так широко, что сверкают все его острые зубы, и погружается в глубокий и мгновенный сон. Время идёт. Вино убывает. Рыбаки расходятся, пока не остаётся лишь один старик, мирно напевающий что-то себе под нос на дальнем конце пирса. — Ладно, — говорит Сиэль с трезвой твёрдостью, когда солнце спускается ниже. Её веснушки кажутся темнее. — Теперь ты готов говорить? Гюстав кивает, стараясь не скрипеть зубами. — Ты помнишь Тристана со школы? — спрашивает он. — О да, — хмыкает она. — Помню, он был ужасно влюблён в Люнэ. — Оказывается, он теперь занимается подъёмом затонувших судов. Большую часть времени путешествует туда и сюда по побережью. Исторические крушения, реликвии, всё в таком духе. Настоящий охотник за сокровищами. Через несколько недель после аварии, — он делает глубокий вдох и не сводит глаз с горизонта, зная, что Сиэль смотрит на него, — он вернулся в город и помог собрать местных мужчин, чтобы искать судно. Искать, э-э… — Пьера, — произносит она. — Теперь я вспоминаю. Тристан отвёл меня в сторону, сказал что-то… я не знаю, не помню. Мне тогда было совсем не до разговоров. Она смеётся, словно это смешно. Словно хоть что-то вообще может быть смешным. — Полагаю, что нет, — говорит он, пытаясь улыбнуться. — Тристан нашёл мотор? Он кивает. — И ты забрал его? Гюстав снова кивает. — Впрочем, — уточняет он, — я его не украл. По правде говоря, Тристан навестил меня в больнице и сам поведал мне об этом. Разумеется, он не догадывался. О том, что смастерил его я. Голос Тристана звучал мягко и деликатно – почтительные интонации посетителя больницы. Остатки руки Гюстава в тот момент всё ещё были забинтованы, лицо и грудь – чёрно-синими от синяков. На следующую неделю была запланирована ампутация остальной части предплечья до локтя. Нависающее над ним лезвие гильотины, маячившее на задворках сознания. Тристан думал, что своими словами приносит утешение, когда отметил, что мотор на удивление хорошо сохранился, учитывая взрыв, разорвавший его пополам. Сказал, что сделан он был на совесть, несмотря на очевидный изъян в самом механизме. Он не мог взять в толк, отчего Гюстав разрыдался так горько и громко, словно дитя. — Он завёз его ко мне домой, прежде чем отправиться на следующий заказ, — признаётся Гюстав, — и с тех самых пор мотор так и стоял в моей мастерской. Сиэль долго и тщательно переваривает эту информацию. — Ты… пытался его починить? — Не знаю. Вряд ли. Наверное, нет. В основном я просто смотрел на него. — Почему? — шепчет она. — Потому что Тристан так и не нашёл тело Пьера. А это было единственным, что осталось вместо него. В напоминание. Вот почему я ненавижу ходить к церкви с тобой, Сиэль. Я ненавижу это кладбище. Это надгробие. Потому что… под ним ничего нет. Просто пустой ящик. Полный роз и рукописных писем от родных, и всех слёз Сиэль, которая кричала от горя, пока всё не накрыла земля. — Мне нужно было что-то реальное. Неизменное. Что-то, к чему я мог бы прикоснуться, — цедит он, и его рука сжимается в кулак. — Ты имеешь в виду что-то, чем ты мог бы себя наказывать. Он рискует взглянуть на неё. У Сиэль какой-то поблекший вид. — Верно? — спрашивает она. — То, на что ты мог бы смотреть часами и думать: «почему всё так вышло», и «почему не я на его месте», и «во всём виноват я.» Так, Гюстав? — Прости меня, — говорит он несчастным голосом, чувствуя жжение в глазах. — Брось, — отвечает она. — Это то, о чём я думаю каждый раз, когда смотрю на этот тупой грёбаный камень. — Тогда зачем ты туда ходишь? — Потому что, — она вздыхает и придвигается ближе по неровным доскам пирса, пока её голова не ложится ему на плечо, тёплая и близкая, — Тристан не нашёл его тела. Они вместе наблюдают за приливом. — Тебе нужно рассказать мне что-нибудь ещё? — спрашивает Сиэль позже. Гюстав смотрит на горизонт. — Нет, — говорит он. Франсуа сопит.

***

После этого дела улучшаются. Ненамного. И не чудесным образом. Но это маленькие, осторожные шаги к выздоровлению, которые Гюстав не может отрицать. Он просыпается раньше и ложится спать раньше. Чаще бреется. Улыбки даются легче, смех становится громче. Обед с подругами в кафе ощущается не столько обязанностью, сколько наградой. Так держать, Гюстав. Взгляни на себя – ты вспоминаешь, каково это: быть человеком. Съешь тортика. По мере того как в течение следующих нескольких дней Люмьер очищают от остатков штормовой грязи, Гюстав чувствует, как с него тоже спадает тяжесть. Он старается не чувствовать себя слишком виноватым из-за этого. Конечно, сохраняется смутное беспокойство, принимающее форму воспоминаний о тёмных волосах и бледной коже. Но дни идут, и никто не ломится в его дверь, требуя ответов, так что он думает: возможно, и это ускользнуло, растворилось в общем потоке. Точно так же, как ускользнул Версо ещё до рассвета – быстро и бесшумно растворившись в темноте. И если по ночам Гюстав лежит без сна, пытаясь распутать тугой узел в груди, возникающий при любой мысли о Версо, – это остаётся между ним и его постельным бельём в маргаритках. По правде говоря, это не должно так мучить его. Так, как мучает сам этот человек. Он почти ничего не знает о Версо. О его жизни в Париже до пожара или даже сейчас в Люмьере. Чем он занимается, когда не прячется во тьме и не играет роли для своей семьи? Какую еду он любит? Какие напитки? Какой кофе предпочитает? Умеет ли он танцевать? Почему Версо кажется так увлечён им, когда сам Гюстав не знает ни одной из этих вещей? И почему, в свою очередь, Гюстав ловит себя на том, что так часто думает о нём? Как бы то ни было, Версо, должно быть, вернулся в поместье благополучно, так как спустя несколько дней, когда шторм окончательно утихает и в Люмьер возвращается мягкое, приятное солнце, на заднем крыльце Гюстава появляется Маэль. С новым романом в руках и неуверенной улыбкой на лице, она складывает пальцы в медленные, неловкие фигуры – одну за другой, – пока Гюстав смотрит на неё и улыбается так, что сводит скулы. О своём брате она не упоминает. — Что значил тот жест? — спрашивает он, пока они устраиваются на своём привычном месте в саду, и разливает напитки. Маэль плутовато улыбается и вытаскивает блокнот из кармана жилета. «Я сказала, что эта книга – дерьмо», — пишет она, и Гюстав смеётся так громко, что птица на дереве над ними пугается и с шумом срывается в полёт. — Не думал, что в той книге учат ругательствам. «Не учат, мне пришлось изобрести несколько». — Тогда за изобретательность, — салютует он, и они чокаются стаканами. — Научи меня ещё чему-нибудь. Это занимает их на некоторое время, пока Гюстав не решает, что Маэль достаточно расслабилась, чтобы задать следующий вопрос. — Ты сказала родителям, что учишься? По счастью, Маэль не уходит в глухую оборону, а только морщит носик, очень похоже на то, как поступала её сестра, встречая что-то, что было ей не по нраву. ​Гюстава внезапно поражает мысль, что Версо тоже так делает. ​Чередуя письмо и язык жестов, Маэль отвечает. «Только отцу, — признаётся она. — Он был доволен, полагаю». Она делает паузу, затем, вздохнув, зачёркивает «доволен» и пишет вместо этого «в восторге». — Значит, очень доволен, — мягко говорит Гюстав. «Наверное. Он счастлив, что я взялась за это. Велел мне сообщить учительнице, чтобы и она могла выучиться. Но я ещё не решила». — Сиэль всё поймёт. И будет с тобой очень терпелива. Маэль снова пожимает плечами. Затем внимательно смотрит на него, словно взвешивая что-то в уме. Спустя долгое время она тянется за карандашом. «Ты кажешься другим». Рука Гюстава сжимается. Он заставляет её расслабиться. — Что ты имеешь в виду? — смеётся он. «Не знаю. Другим. Стал теплее. Счастливее. Разве нет?» — Счастливее? — эхом отзывается Гюстав. — Я и до этого был счастлив, Маэль. Она пристально смотрит на него своим единственным глазом. Гюстав сглатывает. А потом её лицо внезапно светлеет, и она с энтузиазмом хватается за карандаш. ​«Дело в девушке?» Она ухмыляется ему, показывая белые зубы, светясь от возбуждения. Её глаз того же цвета, что и у Версо. — Всё, всё. Довольно, — бурчит Гюстав, сгребая книгу со столика и не обращая внимания на то, как Маэль тихо, с присвистом смеётся. — Лучше расскажи мне про эту богомерзкую книжонку.

***

— Это дерьмо, — говорит Гюстав, ухмыляясь Люнэ через прилавок книжного магазина. Уже поздний вечер – дело близится к закрытию. Солнце стоит низко, и по магазину тихим эхом разносится звук граммофона, играющего в служебной комнате. Родителей Люнэ, к счастью, нигде не видно. Сама Люнэ выглядит изрядно утомлённой после долгого дня. Её тёмные волосы растрёпаны, блузка выбилась из брюк. Перед ней лежит стопка книг для оценки и ещё одна – на отправку. Она сортирует их без особого энтузиазма. — Тогда зачем ты её купил? — спрашивает она с мученическим видом, глядя на злополучную книгу. — У неё на обложке дракон, — добродушно пожимает плечами Гюстав. — Ты же знаешь, я падок на драконов. И я подумал, что Маэль она понравится. Но, видимо, нет. У тебя есть что-нибудь новенькое? — У меня много всего нового, — цедит Люнэ сквозь зубы. — Что конкретно ты ищешь? — Хм, — говорит Гюстав. — Как насчёт той, что пришла на прошлой неделе? — Повторяю: конкретнее. — По-моему, обложка была синей, — заявляет Гюстав с глубоким удовлетворением и, смеясь, быстро уклоняется от брошенной книги. Он всё ещё озорно хихикает, подбирая книгу, когда звякает дверной колокольчик. Они с Люнэ поспешно выпрямляются, пока в полумрак входит поздний посетитель. Гюстав вытягивается в струнку, увидев, кто это. — О, — говорит Алина, моргая, глядя на них и на беспорядок на прилавке. — Мои извинения. Вы уже закрыты? — Нет-нет, — говорит Люнэ, поспешно освобождая проход, — у вас в запасе ещё целых двадцать минут. Прошу вас, заходите. Алина наклоняет голову и проходит дальше в магазин. На ней выходной наряд – блуза с длинными рукавами, застёгнутая на все пуговицы до шеи, и струящаяся юбка в пол, которая шуршит по половицам, когда она идёт. Должно быть, её волосы раньше были рыжими, как у Маэль. Сквозь седину пробивается медь. — Видишь, — благодушно шепчет она тому, кто, сутулясь, входит следом. — Я же говорила, что они ещё открыты. Версо, заметивший Гюстава при входе в магазин, отвечает не сразу. И Гюстав, которого бросило в холод при появлении матери семейства Дессандр, а следом – в жар при виде её сына, не в силах отрицать той безотчётной заворожённости, что охватывает его, пока он наблюдает, как шок Версо, а следом и радостное удивление плавно сменяются осторожным, прохладным равнодушием. — Верно, Mamán, — произносит Версо, затем кивает Люнэ: — Добрый вечер. Мы ненадолго. ​— Я знаю, за чем пришла, — поддакивает Алина, решительно шагая в недра лавки и скрываясь за стеллажами. В ней чувствуется странная одержимость, на скулах горит яркий румянец. Она едва сдерживает ухмылку. Версо остаётся в компании Гюстава и Люнэ у прилавка, и сердце Гюстава подступает к самому горлу. Версо, по крайней мере, кажется, так же не спешит завязывать беседу. Он смотрит вглубь магазина, провожая взглядом удаляющуюся фигуру матери, и в том, как он держится, сквозит что-то загнанное и напряжённое. Гюстав понимает, что пялится. Он тут же одёргивает себя и бросает взгляд на Люнэ, которая смотрит на него так, словно он лишился рассудка. Гюстав прочищает горло и пытается изобразить бурную деятельность, что в основном сводится к перекладыванию книг на прилавке в разные бессмысленные стопки. Вероятно, попутно он уничтожает половину трудов Люнэ, судя по её всё более раздражённому выражению лица. Её взгляд кричит: «что, нахрен, с тобой не так?» «Твою мать, помоги мне!», — пытается проорать ей Гюстав одними лишь глазами. — Месье, — произносит она, немного слишком поспешно, — сильно ли старое поместье пострадало от шторма? — О, ничего серьёзного, — любезно отзывается Версо. — Сильнее всего досталось саду. Скоро мы пригласим кого-нибудь, чтобы восстановить клумбы. К счастью, наш котёл починили вовремя – не хочется даже думать, как бы мы мучились, если бы в качестве утешения у нас был лишь холодный душ. Месье, — добавляет он с благодарным кивком в сторону Гюстава. — Немалая работа, — соглашается Люнэ. — Как же он так повредился? Я думала, ваш отец всё починил перед переездом. — Ах да, — говорит Версо, делая паузу. Улыбка на его лице не доходит до глаз. — Что-то связанное с уплотнителями… кажется? Он смотрит на Гюстава нечитаемым взглядом; тот краснеет и кивает: — Да, э-э – уплотнители были сильно повреждены. Трудно сказать с этими старыми постройками. В один день вроде всё в порядке, а на следующий – бац! — Он растопыривает пальцы, понимает, что они дрожат, и быстро опускает руку. — Ха-ха. — О, — осторожно говорит Люнэ, — какая жалость. — Только не для кармана месье Дюкасса, — замечает Версо. — Я слышал, он заставил мою сестрицу Клеа изрядно раскошелиться. По-настоящему. ​— Эй! — вскидывается Гюстав. — Та смета была абсолютно точной. И вполне разумной, смею добавить, учитывая трудозатраты. — Как скажете, — уступает Версо, и теперь у уголка его губ проглядывает ямочка, а глаза лукаво блестят, — Вы здесь эксперт. ​— К несчастью, вы правы, — иронично замечает Люнэ, — даже если он тратит свои кровно заработанные деньги на подобную дрянь, — она поднимает книгу, которую принёс Гюстав, с пятнами чая и уголками, загнутыми ловкими пальцами Маэль, и обвиняюще машет ею перед Гюставом, пока тот не начинает отбиваться от неё, словно от назойливой мухи. — О! — произносит Версо. — Позволите? Люнэ без возражений протягивает книгу. Он осматривает её с немалой долей веселья. ​— Вы совсем не щадите свои книги, месье. Это что, шоколад? — Это, — говорит Гюстав, — целиком и полностью вина вашей сестры. Он замолкает, косясь на страницу, которую Версо открывает, пролистывая книжонку. ​— А вот томатный соус, пожалуй, на моей совести, — признаётся Гюстав. Версо вскидывает взгляд, сверкнув зубами. Эта улыбка кажется заговорщицкой. ​— Алисия никогда не церемонилась со своими вещами, — говорит он. — Думаю, в этом мы с ней схожи. — В смысле? — в замешательстве спрашивает Люнэ. Гюстав чувствует, как кровь приливает к шее. От необходимости отвечать его спасает стук каблуков Алины за их спинами – всё та же лихорадочная, торопливая походка; лицо Версо мгновенно закрывается, снова превращаясь в маску притворной любезности. — Нашла! — весело говорит она. В руках у неё увесистый том, суперобложка сияет красками под светом лампы. Женщина настолько хрупка, что, когда она поднимает книгу, чтобы показать сыну, Гюстав на мгновение пугается, что она может просто опрокинуться. — «Art et ingéniosité», — читает она и слегка морщится. — Не самое вдохновляющее название, но посмотри! Вероник писала мне из Парижа, велела взглянуть на третью главу – ты ведь помнишь Вероник, она ушла из Совета несколько лет назад и переехала в ту квартирку рядом с Gare d'Orléans… Тут рассказывается об одном человеке из заморских стран, он родился с деформацией, можно сказать, безруким… — Mamán, — торопливо произносит Версо, метнув быстрый взгляд на Люнэ и Гюстава — Но посмотри, он научился рисовать пальцами ног, или стопами, полагаю, — она лихорадочно листает страницы; её бледные ладони мелькают над глянцевыми чёрно-белыми снимками. — Зажимает кисточку вот так и творит настоящие шедевры… — Mamán, — молит Версо. Он тянется к ней, пытаясь закрыть книгу. Его лицо бледно. На руках – перчатки. Алина замирает и замолкает, глядя на него снизу вверх пронзительным, обвиняющим взглядом. Гюстав чувствует, что задыхается. Проходит мгновение, а затем Версо едва заметно вздрагивает и тут же выпрямляется с лучезарной улыбкой на лице. — Кажется, мадемуазель как раз собиралась закрываться, не так ли? — многозначительно произносит он, накрывая ладонь Алины своей – идеальный образ любящего сына. — Давай оплатим покупку и вернёмся в поместье, пока не стемнело. Не будем её задерживать. Ледяной взгляд Алины перескакивает на Люнэ. Та вздрагивает под этим внезапным, изучающим взором и жестом указывает в сторону свободного места на прилавке. — О, — медленно говорит Алина, — да, ты совершенно прав. Прошу прощения, милочка. — Всё в порядке, — натянуто произносит Люнэ, и Гюстав торопливо отступает назад, чтобы позволить им расплатиться. Алина копается в ридикюле, Люнэ сдержанно предлагает пакет, а Гюстав тем временем старается поймать взгляд Версо за спиной матери. Взгляд этот оказывается замкнутым, почти болезненным. В нём чувствуется надлом, и когда Версо смотрит в ответ, в памяти Гюстава всплывают стук дождя, сырой аромат одеколона и прохладное эхо плитки на кухне. Он ловит себя на том, что разглядывает аккуратный ряд пуговиц на рубашке Версо, искусно уложенные пряди его тёмной чёлки. Гюстав сглатывает. Ему приходится сдерживаться, чтобы не потянуться к Версо. — Готово, — говорит Люнэ с наигранным весельем в гнетущей тишине, и лязг кассы заставляет Гюстава дёрнуться. — Доброй ночи, мадам. Месье. — Доброй ночи, — отзывается Версо; Гюстав моргает и обнаруживает, что перед ним вновь незнакомец с вежливым, безучастным лицом, который подставляет руку, чтобы мать взяла его под локоть – хрупкая, как стекло. — Доброй ночи, — еле слышно говорит Гюстав. Они покидают магазин, и тихий звон колокольчика провожает их, пока они не исчезают во тьме аллеи. — Какого чёрта? — говорит Люнэ, резко разворачиваясь к нему. При всей своей субтильности она умеет быть пугающей до дрожи. — Доброй ночи, — снова с нажимом повторяет он, потея и торопясь собрать свои вещи, чтобы поскорее ретироваться. — Гюстав Дюкасс, даже не думай! — шипит она, огибая прилавок и преследуя его по пятам. — Доброй ночи! — мужественно пищит он и спасается бегством.

***

— Доброй ночи, — передразнивает он своё отражение позже, в собственной ванной; волосы всё ещё мокрые от незапланированного холодного душа, на губе белеет зубная паста. — Грёбаный идиот, Гюстав, браво. Он громко сплёвывает в раковину. Трубы внизу сочувственно булькают в ответ.

***

Алисия просыпается с криком – ей снится огонь. Конечно, получается лишь сиплый хрип, но и от него больно – настолько, что она, шатаясь и давясь кашлем, сползает с кровати в широкие лучи лунного света, что пересекают комнату, и ищет воду. Нащупав стакан, вливает в себя воду дрожащими руками, после чего сидит и плачет, пока ощущение жара от огня в теле не спадает, оставляя после себя пульсирующую боль в висках. В конце концов она успокаивается достаточно, чтобы звуки ночного особняка вновь просочились в её сознание. Она слышит тиканье маленьких фарфоровых часов на столе, шелест листьев за окнами спальни. Различает отдалённый стон труб. На кровати, в ногах, просыпается Моноко Четвёртый, поднимает голову и с любопытством скулит. Он больше не спит в комнате Версо. Не после того несчастного случая. Версо был слишком неуравновешен, слишком расстроен и растерян. Теперь, когда он смотрит на маленького пса, его губа кривится так, что Алисии это совсем не нравится. Поэтому она перенесла пожитки Моноко в свою спальню, а молчание отца восприняла как знак согласия. В коридоре раздаётся скрип половицы. Звук такой тихий, что она пропустила бы его, не будь её чувства так обострены сейчас. Конечно, если бы она всё ещё спала, это бы её не разбудило. Но она бодрствует, и слушает; поднимается со своего места, пересекает комнату и, подойдя к двери спальни, прижимается к ней здоровым ухом. Моноко неспешно встаёт. Алисия жестом велит ему лечь. Пёс зевает, крутится на месте и снова сворачивается в пятнистый серый шерстяной ком. Долгие мгновения – ничего. Затем ещё один скрип, гораздо дальше по коридору. По направлению к библиотеке. Она не идёт ни в какое сравнение с их прежней. Всего одна комната, без высоченного потолка и винтовой лестницы, по перилам которой Алисия так любила скатываться в детстве, воображая себя принцессой в далёкой стране. Версо и Клеа были гораздо смелее – они нагромождали на полу библиотеки башни из подушек, залезали на верхний ярус и прыгали вниз прямо в мягкую кучу, дико хохоча в полёте. Это было их любимой игрой до того дня, пока Papá не вернулся из своего ателье раньше времени и не застал их в момент прыжка. Алисия никогда в жизни не слышала, чтобы он так громко кричал. По крайней мере, до пожара. И даже тогда она настолько обезумела от боли, пока её волокли прочь от развалин и руин, а её собственная кожа превратилась в сплошную, покрытую волдырями кровавую рану, что лишь намного позже поняла: тот звук, который она слышала всё это время, был отчаянным, истошным криком отца, умолявшего сына ответить. Алисия открывает дверь спальни и выскальзывает в ночь. Как и её брат, она ступает бесшумно. Она без труда добирается до двери библиотеки. Та приоткрыта, хотя внутри темно. Отец ещё не закончил заполнять стеллажи. Повсюду голая, режущая глаз белизна, а немногие заполненные полки, по большей части, заняты романами Алисии в мягких обложках. Она разбрасывала их в разных уголках особняка, но терпеливые руки отца собрали их и расставили на полках, словно некий предмет гордости. Один из книжных шкафов распахнут настежь, и Алисия в шоке застывает. Ей было известно, что в библиотеке старого парижского особняка была секретная комната. Именно там Версо и Клеа иногда прятались, чтобы сжульничать в прятках, когда были детьми. Они рассказали ей об этом, только когда стали слишком взрослыми для игр, и потом стоически выслушивали её обиженные вопли несколько дней кряду – хотя, надо признать, не слишком-то раскаиваясь. Позже, когда они стали ещё старше, Версо иногда сидел с ней там, тихо склонившись над её любительскими попытками написать роман, и своим изящным наклонным почерком оставлял заметки и предложения на полях печатных страниц. Иногда она находила его там одного, когда родители о чём-то спорили – обычно о Совете или о Писателях. Версо сидел в темноте один, раздетый до сорочки и брюк, сплетя руки и уставившись в пустоту тёмных полок тайного кабинета. Теперь, когда она пробирается в это новое помещение и обнаруживает его съёжившимся в углу, взгляд его тускл и дик. Вероятно, отец не в курсе существования этой комнаты. Или же просто не потрудился пока её обставить. Это неокрашенная квадратная каморка с грубыми деревянными половицами и единственным приземистым окном, впускающим лунный свет. Она меньше старого кабинета – пожалуй, здесь хватит места для двух больших столов и книжной полки, но не более того. — А, — произносит брат, когда она возникает в дверном проёме, — всё-таки не спим? Алисия осторожно присматривается к нему. Ей совсем не хочется входить, если на Версо нашло одно из его «настроений». Но, справедливости ради, в последнее время он разительно переменился. Даже когда становится «Странным», он больше не проявляет открытой агрессии к ней или остальной семье. Он выглядит скорее отстранённым, будто нечто иное поглотило всё его внимание, а вместе с ним – и его неуёмную, скрытую энергию. — Заходи, — говорит он, словно читая её мысли, — всё в порядке. «Ты в порядке», — голос Версо в её памяти, его дыхание тяжёлое и частое, он выталкивает её из комнаты, языки пламени взмывают между ними, — «Ты в порядке». Алисия колеблется и переступает порог. В этой тесной комнатке жутко холодно, и Версо двигается, освобождая место, чтобы она могла свернуться рядом с ним, и тут же обнимает её за плечи. Он тоже в пижаме и тонком халате, но от него исходит жар, к которому она тянется, словно подсолнух к солнцу. — Я тебя разбудил? — бормочет он ей в волосы, глубоко вдыхая. Она качает головой. — Хорошо. Не волнуйся. Я не делал ничего плохого. Первые дни после его пробуждения были кошмаром: неистовые вопли, драки, стремление вырваться на волю. Словно он не узнавал её. Не узнавал их. Не узнавал окружающий мир. «Совершенно одичал», — сказал доктор её отцу, когда они смотрели на Версо через одностороннее зеркало больничной палаты, и тогда отец резко развернулся и ударил его наотмашь по лицу. — Mamán достала эту чёртову книгу, — продолжает Версо низким и напряжённым голосом. — Про людей, преодолевающих невзгоды ради любви к искусству. Он смеётся. Звук выходит отвратительным. — Ради любви к искусству, — повторяет он сквозь зубы. Его рука на плече Алисии сжимается. Алисия зажмуривает глаз, снова качает головой. Рука расслабляется. — Прости, — говорит Версо, — прости. Просто у неё в голове полно идей. Насчёт того, как я смогу вернуться к живописи. Я не мог уснуть. А ты? У Алисии нет с собой блокнота, а Версо ещё не выучил язык жестов. Она порывается сложить знаки руками, но сдаётся и отводит взгляд. — Дурные сны? — предполагает Версо. — Профессиональное чутьё. Её губы вопреки всему складываются в кривую усмешку. — Пожар? Она глядит на него с опаской, кивает. Но Версо не впадает в панику. Лишь задумчиво кивает в ответ, снова вглядываясь в потоки лунного света, наполняющие комнату. — Я бы хотел, чтобы мне снилось именно это, — признаётся он после паузы. — Это жестоко с моей стороны? Может быть. Алисия уж точно предпочла бы не видеть во снах эту боль, и вспышки света, и перепачканные сажей руки отца, разгребающего завалы в поисках своих детей, в поисках сына. — Чаще всего я вижу во сне Холст, — шепчет Версо. — Леса. Ручьи. Там был мир, который находился полностью под водой. Мы могли дышать как обычно, конечно. Как-то раз мы с Моноко прожили там несколько недель, добывая рыбу к ужину. Ну, к моему ужину, — смеётся он, — Моноко на самом деле не ел. Мы притащили богатую добычу назад в деревню Жестралей. Я не хотел, но Моноко нужно было похвастаться. Показать Голгре, какие мы крутые охотники, понимаешь. Но они, разумеется, тоже не могли есть, так что всё это просто осталось лежать большой рыбной кучей на рынке. Вонь стала такой сильной, что Голгра изгнала Моноко на месяц, и нам пришлось жить в вагоне поезда в снегах. Он улыбается. Алисия не перебивает, но, впрочем, у неё и нет такой возможности. Да и вряд ли у неё нашлось бы желание. Отец не позволил бы Версо говорить о таких вещах, пресёк это немедленно. А что до матери… при ней Версо и сам не стал бы заводить такие разговоры. Клеа лишь смотрела на брата мрачным, осуждающим взглядом, когда он нёс этот бред в те первые недели в больнице, а затем спешно покидала палату. Для Клеа это было иначе, думает Алисия, совсем не так, как для неё самой. Ведь Клеа и Версо создавали этот Холст вместе. Те горы и ручьи были выведены любящей рукой сестры. Так что Алисии остаётся только её неумолимое и вынужденное молчание, с которым Версо может говорить о невыразимом. — Я тоскую по ним, — произносит он спустя долгое мгновение, и улыбка гаснет, сменяясь отсутствующим, потерянным взглядом. — Скучаю по воле. По Моноко. По диким просторам. Алисия льнёт к нему, пряча свои руки в его ладонях. Глаза брата стекленеют от слёз. — Почему Papá уничтожил его? — шепчет он ей в волосы. Он пахнет одеколоном, дымом и её братом. «Потому что, — хочет сказать ему Алисия, хочет закричать, — ты бы рвался назад». Она стояла там вместе с Клеа в ту ночь, когда Ренуар вернулся на руины поместья Дессандр. Алина была в больнице с Версо, не желая отходить от сына ни на миг. Даже несмотря на то, что Совет Художников требовал ответов и правосудия. Алисия стояла, замотанная в повязки, одурманенная лауданумом ради облегчения боли, и глядела на кровавые следы на кромке рамы Холста, пока отец поднимал топор и стал быстро, жестоко наносить удары.

***

— Ох, — роняет Клеа Дессандр, глядя на календарь и прерываясь на полужесте – она как раз убирает со вспотевшего лица волосы, собирая их в косу. — Что там? — спрашивает голос с кровати. Шторы распахнуты настежь: её квартира находится слишком высоко, чтобы любители подглядывать могли увидеть происходящее внутри. Снаружи ночные улицы Парижа залиты огнями фонарей, наполнены непрерывным гулом голосов и музыки. На постели Симон отбрасывает со лба мокрые пряди, разыскивая в спутанном белье свои пижамные штаны. — Минул год, — говорит Клеа. Больше слов не требуется. — Господи, — выдыхает он, — правда? Боже правый. Воцаряется тишина. За их короткий, но бурный роман Симон успел понять, в какие моменты эту женщину лучше не отрывать от пугающей работы её разума. — Год, — тихо говорит она спустя очень долгое время. И поворачивается к нему. Она уже начала одеваться, но теперь снова расстёгивает блузку, позволяя ей упасть на пол. Симон, приподняв брови, выпускает штаны из рук. — Больше никаких раздумий? — рискует спросить он, когда она шагает обратно к их маленькой кровати. — Не сегодня, — соглашается Клеа, и в глазах её тревога и мрачная задумчивость.

***

По почте приходит письмо. Гюстав вскрывает его за кофе. «Veuillez vous joindre à nous pour célébrer l'anniversaire de notre fille — гласит надпись на дорогой плотной карточке — le 33 décembre 1906».