Этот Новый Век

(Примечание автора: Вы могли заметить, что в тексте декабрь, и в то же время лето. Всё дело в том, что автор из Австралии и немного туповат. Давайте просто спишем это на странности «магического реализма» той версии Франции, на которую намекает канон игры, и не будем слишком сильно надо мной смеяться.) Гюстав выныривает из-под открытого капота и вытягивает руку, показывая большой палец через ветровое стекло. Сидящий за рулём автомобиля Матис поднимает кустистые брови и поворачивает ключ зажигания. Машина издаёт мощное, протяжное бульканье, словно выброшенное на берег морское чудовище, волочащее брюхо по острым камням, затем чихает и вдруг разражается здоровым рокотом – двигатель оживает. Гюстав безучастно смотрит на мотор, пока тот снова не глохнет; хлопает дверца, и Матис обходит машину, чтобы пожать ему руку. Это невысокий, плотный старик, волосы его белы и клочковаты, но маленькие глазки-бусинки, чёрные, словно жуки, смотрят с тёплым одобрением. Он рассыпается в благодарностях и вкладывает чек в ладонь Гюстава – сумма больше, чем было условлено, но таков уж Матис, – а затем приглашает в дом пропустить стаканчик, и заодно отмыть руку от масла. — От выпивки откажусь, спасибо, — отвечает Гюстав, — но я бы заглянул в ванную на пару минут, если вы не против. Матис не возражает. Его ванная кажется ещё меньше и старомоднее, чем у Гюстава, а лампочка тускло мерцает. Гюстав подставляет намыленную руку под кран, а затем неуклюже вытирает насухо о тряпку, расстеленную на столешнице. Матис не расстроится из-за пятен – Гюстав приводит его автомобиль в порядок каждые пару месяцев, это для них дело обычное. Он уже перестал советовать Матису сдать эту проклятую развалюху в утиль: автомобиль купил ему сын перед отъездом в город, и старик к нему привязан. Гюстав выходит из его коттеджа как раз вовремя, чтобы увидеть, как Матис в последний раз осматривает двигатель, прежде чем захлопнуть капот. Гюстав даже не вздрагивает. Они прощаются друг с другом на залитой солнцем улице – узком проулке вдоль края городского сквера, – и Гюстав направляется домой. Он не сразу понимает, что что-то не так, пока пытается одной рукой справиться с ключами, но в конце концов до него доходит: в доме воры. Изнутри доносится настоящая какофония звуков – треск и топот. Сквозь кружевные занавески он видит беспорядок на кофейном столике: коробки и ящики выдвинуты и перевёрнуты, словно кто-то лихорадочно в них рылся. Гюстав замирает, а затем опускает сумку с инструментами на землю. Глупый поступок, безусловно, ведь он мог бы просто вернуться той же дорогой и позвать кого-нибудь на помощь в городе. Однако он всё равно сжимает в руке свой самый тяжёлый гаечный ключ и, мягко толкнув плечом дверь, проскальзывает в дом. Снова грохот, на этот раз из кухни. Дрожащий металлический лязг столовых приборов. Гюстав крадётся вперёд, занеся руку с ключом, скорее заинтригованный, чем возмущённый. Его любопытство вознаграждается, когда он огибает вход в кухню и обнаруживает... Маэль. Она стоит посреди комнаты, волосы спутаны в дикий клубок, лицо раскраснелось и покрылось пятнами от слёз и ярости. Она в пижаме, на штанах пятна от земли и травы – должно быть, бежала через лес. И босиком. Ноги сбиты в кровь. Когда они замечают друг друга, Гюстав машинально опускает ключ, потрясённый, а Маэль разражается бурными рыданиями. — Что за... — выдыхает он, роняя ключ на кухонный стол, где в беспорядке свален и переворошен его скарб. — Маэль, какого чёрта ты творишь? Она слишком расстроена, чтобы использовать жесты, и уж тем более чтобы писать. Всё, что она может сделать, когда Гюстав приближается, – это обхватить его за талию тонкими руками и уткнуться мокрым лицом ему в грудь, всхлипывая своим ужасным, полусдавленным голосом. — Всё... всё хорошо, — лепечет он, потрясённо озираясь вокруг и рассеянно поглаживая её по макушке. — Всё хорошо. Что происходит? Что ты ищешь? Снова душераздирающий плач. Это продолжается так долго, что Гюстав сползает с ней на пол, не в силах сдвинуть её куда-то в более подходящее место. Когда плач Маэль иссякает до сиплого хрипа, а дрожь в плечах унимается, солнце уже стоит ниже, и ледяной холод плитки пробирает Гюстава до костей сквозь ткань штанов. Он полулежит, опираясь на гарнитур, окружённый распахнутыми дверцами и выдвинутыми ящиками, а девочка распласталась у него на груди. Её длинные рыжие локоны рассыпались по нему, словно кровавые всплески. В конце концов Маэль поднимается. Её лицо опущено, а покрытый шрамами рот искривлен в угрюмой гримасе. Дрожа, она начинает объясняться жестами: «Где оно?» — Что? Этот знак он не узнаёт; раздосадованная, Маэль взмахивает руками, а затем складывает большие и указательные пальцы уголками, образуя прямоугольник, карточку... — А! — догадывается Гюстав и, поднявшись на ноги, идёт в кабинет. Маэль устремляется за ним. Кабинет тоже перевёрнут вверх дном, но он с облегчением отмечает, что, по крайней мере, с чертежами она обошлась аккуратно. Его старый стол с высокой надстройкой изобилует ящиками и дверцами, которые точно так же распахнуты для обыска. — Я хотел сберечь его, — смущённо поясняет Гюстав, демонстрируя механизм: вытягивает скрытый рычажок за центральной секцией и открывает тайник. — Сувенир на память. Наверное, это глупо, но... Маэль! Он ещё только достаёт приглашение на день рождения из шкафчика, когда Маэль выхватывает конверт у него из рук, быстрая, как змея, и начинает яростно рвать его в мелкие клочки. Гюстав лишь ошарашенно смотрит. — Зачем ты это сделала? — говорит он с обидой, но тут же тушуется, вдруг почувствовав острую неловкость. — Ты не хочешь меня там видеть? Она сверлит его злобным взглядом целую вечность. Гюстав в ужасе видит, как по её лицу снова текут слёзы, а она начинает качать головой. «Нет», — показывает она жестами. «Нет». «Никакого дня рождения». «Нет». Она разворачивается, собираясь бежать. Гюстав хватает её за плечо и пригибается к ней, чтобы поймать её взгляд. — Маэль... Маэль, послушай, — произносит он, пока она сопротивляется, — тебе нужно поговорить со мной. Вернее, не нужно, но... я бы этого хотел, — он старается говорить ласковее. — Я не смогу помочь, если не знаю, из-за чего ты так убиваешься. Вблизи он с пугающей чёткостью видит шрамы на её лице, болезненный изгиб рта и пустую глазницу. Должно быть, это больно. Каждый день Маэль, должно быть, испытывает ужасную боль. А теперь она стоит посреди разгрома в коттедже Гюстава, со слезами на лице и разорванной открыткой в руках, умоляя его не праздновать её день рождения. Маэль смотрит на него, дрожа, но в конце концов кривит рот и кивает.

***

«Это была моя вина. Пожар». Они перебрались в гостиную. В панической спешке пытаясь устроить девочку поудобнее, Гюстав укутал её в свои лучшие вязаные пледы и наскрёб остатки какао Софи; дымящаяся кружка теперь зажата в маленьких бледных руках Маэль. Гюстав сидит рядом с ней на диване, блокнот лежит у неё на коленях, пока он смотрит на неровные, косые строчки. — В... каком смысле? — осторожно спрашивает он. Его первый порыв – возразить, настоять на обратном, но, видя, в каком уязвимом состоянии находится Маэль, он понимает, что это не лучшая тактика. Она пишет: «Я завела друзей в школе. Раньше, в Париже, у меня их почти не было. Я любила читать и проводила обеденное время в библиотеке. Моя мать...» Её рука дрожит, и она осторожно поглядывает на Гюстава краешком глаза. «Моя мать была главой Совета Художников. Сначала дети хотели дружить со мной из-за этого, но потом, когда узнавали меня лучше и понимали, что я не хочу говорить о Рисовании, они просто начинали меня избегать». Совет Художников. Гюстав вспоминает слова Алины в книжном магазине, когда она лихорадочно говорила с Версо. Трудно представить эту хрупкую, рассеянную женщину главой самой могущественной гильдии во Франции. «В прошлом году у меня появились друзья, — продолжает Маэль, — новенькие в школе. Они не обращались со мной как со странной. Или скучной. Им нравились те же книги, что и мне. Те же персонажи». Она делает паузу, глядя в свой блокнот с внезапными пустотой и безразличием. «Им нравилось Писать», — добавляет она после долгой, тяжёлой паузы. Картинка в голове Гюстава складывается сама собой. Он следит за прессой, он в курсе нынешнего противостояния в городе между двумя влиятельными гильдиями. — Ты пригласила их на свой день рождения, — догадывается он едва слышно, почти шёпотом. Маэль кивает. «Это был первый раз, когда ко мне домой пришли друзья. Mamán и Papá были так рады. Все были в таком восторге. Настолько, наверное, что не подумали проверить всё получше. Проверить их семьи. Хотя, может, родители и пытались. Я была слишком увлечена. Очень хотела произвести хорошее впечатление. Поначалу всё шло замечательно. Затем Элиз попросилась в уборную. Сказала, живот прихватило. Я показала ей дорогу наверх, а потом вернулась к гостям. Спустя время Сюзанна сказала, что пойдёт за ней, чтобы привести к столу, к торту. Потом она тоже пропала надолго. Я пошла их искать. Зои пыталась меня остановить. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что она была чересчур настойчива. Я поднялась наверх и не смогла их найти. Начала проверять спальни, думая, что они могли пойти бродить из любопытства. Я услышала крики снизу. Потом кто-то втолкнул меня в мою спальню и заблокировал дверь. Комната начала наполняться дымом». Она останавливается. Переворачивает страницу. Держит ручку над чистым листом, пока с неё не капает чернильная клякса. Гюстав знает, что пристально смотрит на неё, но не может остановиться; образы настолько яркие, что он чувствует, как дрожит его собственная рука, осторожно лежащая на коленях. «Я не знала, что Версо дома. Он вернулся из университета пораньше, к моему дню рождения, хотел сделать сюрприз. Он нашёл меня, и он...» Она останавливается. Смотрит на страницу. На её костяшках чернила. «...выломал дверь. Огонь был повсюду. Я слышала крики и грохот. Они подожгли дом в разных местах, огонь шёл со всех сторон. Версо дотащил меня до лестницы и толкнул. Я приземлилась на горящие обломки, и моя кожа...» Она опять замирает. Гюставу кажется, что сердце бьётся у него прямо в горле. «Крыша обрушилась позади меня. Версо всё ещё был наверху. Я потеряла сознание или счёт времени. Papá нашёл меня и вытащил. Здание рушилось. Было так жарко. А больше я почти ничего не помню». Маэль отрывает взгляд от записей и долго смотрит на дальнюю стену. — Как... — начинает Гюстав, и когда голос застревает в горле, пробует снова. — Как Версо выжил? Но Маэль не отвечает, она, кажется, даже не замечает его присутствия. Гюстав колеблется, а затем тянется, накрывая её ладонь своей и вынимая ручку из её ослабевших пальцев. Маэль поворачивается к нему, длинная завеса её волос струится по плечу, как кровь, как огонь. — Маэль, — говорит он. — Я сейчас кое-что скажу. И я знаю, это прозвучит глупо. Или бессмысленно. Но я скажу это, и мне нужно, чтобы ты меня выслушала, хорошо? Потому что я не думаю, что ты слышала это достаточно часто. Она ждёт. Гюстав удерживает её взгляд. — Ничто из этого, — говорит он твёрдо, — не было твоей виной. Нет... — он хватает её за руку, когда она вскакивает на ноги, разъярённая, готовая бежать, — нет, послушай. Ничто. Из этого. Не было твоей виной, Маэль. Она снова плачет. «Пошёл ты на хер», — показывает она жестами, дрожа всем телом. — Спасибо, что научила меня этому знаку, — говорит Гюстав, и у него самого наворачиваются слёзы. — Но я скажу это снова. Ты не виновата в том, что был пожар. Не виновата в том, что случилось с домом. В том, что Версо спас тебя – свою младшую сестрёнку? В этом тоже нет твоей вины. Так поступают старшие братья. Так поступил бы и я, окажись на его месте. И если бы я – дай Бог – выжил? И обнаружил, что моя сестра изводит себя из-за случившегося? Я бы повторял ей это каждый божий день до конца жизни. Версо говорит тебе это? Маэль колеблется. У неё нет слов для жестов, и она угрюмо тянется к блокноту. «Это сложно». — Ещё бы, — бормочет Гюстав. — Тогда... он говорит, что это твоя вина? Она медленно качает головой, отводя взгляд. — А кто-нибудь другой? Маэль не отвечает. Гюставу кажется, что ответ ему и так известен. Он плотно сжимает губы, чтобы не выплюнуть слова, которые буквально рвутся наружу, – то гневное осуждение, что кипит у него внутри. Он не знает, недолюбливала ли Алина Дессандр дочь до пожара, но сейчас это выглядит именно так. Гюстав не в силах понять, как мать может отвергнуть своего ребёнка подобным образом. Его мать скорее сама взошла бы на костёр, чем отвернулась от него или Эммы, что бы они ни сделали. Сестра любила шутить, что даже если она устроит кровавую резню, мать расстроится только из-за того, что она пропустила воскресный ужин. Вместо всего этого он кусает губу и шепчет: — Семья – это сложно, да? Маэль просто склоняет голову ему на плечо. Они сидят так целую вечность, в полной тишине, пока живот Гюстава не издаёт предательское урчание, вызывая у Маэль тихий, невольный смешок.

***

Ренуар не выглядит удивлённым, когда Гюстав провожает Маэль домой. Он лишь с грустью смотрит на неё – растрёпанную, полураздетую – и деликатно советует ей искупаться. — Я уже велел прислуге набрать тебе ванну, — объясняет он, останавливая её мягким касанием руки к плечу, — вода всё ещё горячая. Он посылает Гюставу скупую, мрачную улыбку, на которую тот не отвечает. Маэль не поднимает глаз на отца, только кивает и уходит вверх по лестнице. Её шаги звучат тяжело и неуклюже. На ногах у неё ботинки Гюстава. Теперь в холле остаются только Гюстав и Ренуар. Залы вокруг погружаются в сумерки, и в гаснущем вечернем свете на лицо пожилого мужчины ложатся причудливые тени. Они делают резче складки у глаз, которые, быть может, прежде появлялись от улыбок. Он выжидающе смотрит на Гюстава, взгляд мрачный и настороженный. — Я ценю всё, что вы для неё сделали, месье, — произносит он спустя мгновение тихим голосом. Гюстав издаёт короткий, злой смешок: — Но? — Без всяких «но», — возражает Ренуар. — Я говорю искренне. Вы за полгода сделали для неё то, на что, как я боялся, не хватит и жизни. Уж моей-то точно. Я и вообразить не мог, что всё так обернётся, когда мы переехали, но благодарен судьбе за это. Благодарен за то, кем вы стали для неё. И чем стал этот город. Гюстав пристально смотрит на него. — Но... — повторяет он настороженно. Губы Ренуара сжимаются в тонкую улыбку. — Однако, — говорит он, — я чувствую, что вы хотите мне что-то сказать. Что-то потенциально неблагоразумное. — Несколько вещей, — соглашается Гюстав. Он напряжён всем телом и держится так прямо, как только возможно. — Надеюсь, нет нужды растолковывать вам, насколько разнятся наши позиции. Я отец, Гюстав. И я всегда поступаю во благо своих детей. — Силой навязывать Маэль праздник, который ей не нужен, – это лучше для неё? — яростно бросает тот. — Да, если ей предстоит вернуться к какому-то подобию нормальной жизни, — и теперь в голосе Ренуара звучит сталь. — Нормальной жизни? Для неё уже ничего никогда не будет нормальным, и самое малое, что вы можете сделать, – это позволить ей самой диктовать условия… — Её условия включали бы полную изоляцию от мира, месье. Превращение себя в изгоя. Скоро год, как случился пожар, и столько, сколько сегодня, она не разговаривала ни со мной, ни с кем-либо ещё с того самого дня. Мы перебрались в Люмьер в первую очередь ради того, чтобы она просто вышла из своей комнаты. Она запиралась изнутри. Вы понимаете, каково это? — Его голос срывается на шипение, но твёрд и неумолим. Ренуар едва ли выше Гюстава, но, когда он надвигается на него по мраморному полу, кажется, будто он возвышается над ним горой. Стук его трости эхом отдаётся в пульсе Гюстава, словно холодные, размеренные выстрелы. — Мои собственные дети, мои малыши, — гремит Ренуар, — искалечены так, что не укладывается в голове. Это чудо, что они вообще живы, но по ним этого не скажешь. Моя Алисия – живой призрак. Она должна увидеть, что мир никуда не делся, что радость всё ещё существует. Это жизненно важно для неё. — Для неё или для вас? — говорит Гюстав. — Есть миллион других вещей, которые вы могли бы сделать, чтобы помочь ей. Оказать поддержку. Но вместо этого вы принуждаете, как будто это сотрёт её страх и боль. Вы говорите, что Маэль прячется от мира, но разве вы сами не прячетесь от правды? — Осторожнее, месье. — Я был осторожен! — рявкает Гюстав. Он понимает, что потерял контроль над ситуацией. Потерял самоконтроль. В его воображении Ренуар – это сто тысяч человек, наслоенных один на другого, слагающихся в один чудовищный, горький портрет разочарований Гюстава. — Куда осторожнее вас, судя по всему. Потому что вы не можете – нет, вы отказываетесь видеть Маэль такой, какая она есть, а не такой, какой была. Не такой, какой вы хотели бы её видеть. А ваша жена и вовсе не желает её видеть... — Имя моей дочери, — очень тихо произносит Ренуар, и глаза его похожи на белые сколы краски, — Алисия. Гюстав издаёт полный отчаяния вздох, звучащий оглушительно в мрачной торжественности комнаты. Его пальцы сжаты в кулак. Рука дрожит. Он убирает её за спину, заметив, как метнулся вниз взгляд Ренуара. — Вы переутомились, месье Дюкасс, — заявляет тот наконец бесстрастным голосом, — и перешли все границы, я полагаю. Возможно, вам лучше вернуться в свой коттедж. — Ради всего святого, — отзывается Гюстав, — вы просто нелепы… — Я хозяин этого дома! — гремит Ренуар, ударяя тростью об пол с такой силой, что от плитки отлетает осколок. Гюстав со стуком сжимает челюсти и с яростью смотрит на отца Маэль. Думает: не затаилась ли она там, наверху, на лестнице, подслушивая из-за угла? И надеется, что нет. — А вы, месье, злоупотребили моим гостеприимством, — заключает Ренуар тоном, не терпящим возражений. Повисает долгая, ледяная пауза: они испепеляют друг друга взглядами. Гюстав, следящий за происходящим словно со стороны, краем помутнённого рассудка, гадает, не врежет ли он сейчас Ренуару. Потом он останавливается, глубоко вдыхает и кивает – хотя по тому, как напряглись его скулы, прекрасно видно его истинное отношение. — Ради всего святого, — говорит он тихо, — просто не проводите праздник в чёртовом особняке. Проявите хотя бы каплю такта. — Где бы мы ни решили провести день рождения моей дочери, — говорит Ренуар таким же мертвенно-холодным тоном, — смею вас заверить: ваше приглашение официально отозвано. — Ха, — произносит Гюстав, а затем добавляет: — Ха! Да-да, я в этом не сомневаюсь. С вершины лестницы доносится сдавленный вскрик – Маэль, как он и ожидал, всё ещё стоит там в своей грязной пижаме и слишком больших ботинках. Утопает в отчаянии. Рядом с ней застыл Версо, выражение его лица нечитаемо, пока он тоже взирает на сцену внизу – на Гюстава. Он держит ладонь на плече Маэль – касание мягкое, невесомое. Лицо Ренуара искажается, когда он видит их, он почти теряет самообладание, но тут же берёт себя в руки и выпрямляется. — Спокойной ночи, месье Дюкасс, — говорит он и не удостаивает его больше взглядом. — Да, спокойной, — мрачно бросает Гюстав и, послав девочке прощальный виноватый взгляд, вылетает прочь.

***

Он почти не помнит обратной дороги. Лишь то, как бредёт, спотыкаясь, на ватных ногах через темнеющий лес, как оскальзывается на грязи и листве, пока наконец не оказывается у границ своего участка. Он останавливается лишь на мгновение у кургана, под которым похоронен мотор Пьера. Собственное тело кажется ему очень далёким, словно чужим. Он смутно осознаёт, что дышит слишком тяжело и часто, что в руке ощущается тревожное покалывание, а сердце колотится о ребра. Но всё это накатывает и отступает, словно морской отлив: информация считывается, тщательно анализируется и тут же откладывается в сторону. Он смотрит на земляной холмик. Где-то на дереве над головой кричит ночная птица. Последние лучи солнца на горизонте отчаянно пробиваются из-за края крыши его коттеджа впереди. Гюстав снова начинает двигаться, на этот раз медленнее; он подходит к задней части дома и опирается ладонью о дверь. Сквозь кухонное окно он видит разгром, царящий внутри. Его вещи в беспорядке разбросаны повсюду, словно здесь пронёсся самый настоящий ураган, а не одна-единственная, замечательная девочка. Гюставу, стоящему посреди сгущающейся тьмы, приходит осознание: возможно, ему больше никогда не доведётся поговорить с ней снова. Он глубоко вдыхает, с силой зажмуривает глаза и входит в дом.

***

На следующий день он поступает так, как делает всегда в моменты кризиса – ставшего в последнее время довольно частым явлением, – и отправляется на поиски своих друзей. Вот только когда он приходит в книжный магазин, Люнэ там нет. Её отец сидит за прилавком, и на лице у него грубое, угрюмое выражение. Он не встаёт, чтобы поприветствовать Гюстава. — Её здесь нет, — говорит он вместо приветствия. — О, — запинается Гюстав, — она здорова? Всё в порядке?.. — Знаешь, Гюстав, ты мне нравишься, — перебивает старик, — но я бы хотел, чтобы ты не приходил в рабочие часы. Она вообще-то должна работать, знаешь ли. — О, — говорит Гюстав тише. Мужчина просто цокает языком и с грозным видом возвращается к работе. Гюстав уже у выхода, когда он опять подаёт голос, хоть и звучит это неохотно: — Поищи на пляже. Гюстав на мгновение прикрывает глаза. Ну конечно. Разумеется, она там. Единственное место, где он сейчас совершенно не в силах находиться. Но, судя по всему, она там неспроста, так что Гюстав отправляется на пляж. Он чувствует острую неприязнь к радостным лицам прохожих, пока идет через город; тревога накапливается в жилах, когда дорога начинает уходить под уклон и его обдувает свежим запахом океана. Вода сегодня на редкость спокойна, на её поверхности лишь лёгкая приливная рябь, едва ли выше ладони. Рыбаки на пирсе либо дремлют под фуражками, либо жалуются на отсутствие клёва. Он долго не может найти Люнэ, встречая лишь группки детей, которые играют на влажном песке или заняты поиском ракушек. Наконец он различает тёмный силуэт вдалеке, ближе к утёсу с каменистыми заводями, где огромные нагромождения валунов образуют естественную смотровую площадку над горизонтом. Люнэ босиком, она балансирует на камнях, перебираясь с одного на другой, некоторые из них возвышаются над землёй больше, чем на два метра. Её руки раскинуты, как у танцовщицы, в одной из них она держит туфли. Гюстава охватывает необъяснимый страх. Он устремляется к ней. Бежать тяжело – в последнее время он не слишком утруждал себя физическими нагрузками, и его ботинки вязнут в мягком влажном песке. Песчинки набиваются между пальцами ног, колючие и неприятные. Штанины снизу промокают насквозь. — Люнэ! — зовёт он, пробежав вдоль береговой линии и приблизившись к тени утёса. — Что ты делаешь? Ты в порядке? Услышав своё имя, она оборачивается к нему, но не прекращает своей странной эквилибристики: проносит длинную белую ногу над особенно коварной заводью, нацеливаясь на другой валун, прежде чем одним, заставляющим сердце замереть прыжком перенестись на него, оттолкнувшись от своей прежней опоры. — Привет, Гюстав, — говорит она. Голос звучит очень устало. — Что стряслось на этот раз? — Что? Слушай, можешь спуститься, пожалуйста? Это выглядит не очень безопасно... — Я в порядке, — огрызается она, а когда он вздрагивает, округлив глаза, вздыхает и сжимает пальцами переносицу. — Мне просто нужно побыть одной. Ладно? Ты можешь уйти? — Это зависит от... — медленно говорит он. — От чего, Гюстав? — Если бы я стоял там же, где и ты, и думал о том же, о чём ты сейчас, ты бы оставила меня одного? Она долго смотрит на него в шоке, а затем её лицо кривится в гримасе ужаса. — Merde, Гюстав, это не... я не собиралась! — она с досадой качает головой, а затем плюхается на ближайший валун, скрестив ноги и глядя на него сверху вниз. — Ты порой так любишь драматизировать, ты в курсе? Я не собиралась делать никаких глупостей. — Ты творишь глупости прямо сейчас, — возражает он безапелляционно, — и, смею заметить, устраиваешь драму. Можешь слезть? Прошу тебя. У меня шея болит смотреть на тебя так. Она что-то бормочет. Отворачивается. — Что? — Я сказала, что не хочу, — рявкает она наконец. А потом снова вздыхает, и её плечи опускаются. — Сверху мне лучше видно горизонт. Он кажется ближе. Наступает короткая тишина. Гюстав внимательно смотрит на Люнэ снизу вверх. Стали ли тени под её глазами глубже с тех пор, как он видел её в последний раз? Всегда ли она выглядела такой осунувшейся, такой уставшей? Или это накапливалось со временем, исподволь, а он ничего не заметил, пока был так занят собственными переживаниями и беспокойствами? — Ты снова поссорилась с родителями из-за Парижа? — бормочет он спустя какое-то время. — Уф! — Она вскидывает руки. — Ты ничем не лучше их. — Я просто пытаюсь понять, Люнэ, — настаивает он. — Тебя так сильно тяготит пребывание здесь. Это очевидно. Я вижу. Твои родители видят. Весь чёртов город видит. Ты была создана для большего. Как долго ты собираешься держать себя здесь на привязи из чувства ответственности перед родителями, которые, к слову, — он добавляет это немного язвительно, — вполне в состоянии нанять помощника в лавку, если им это так необходимо. — Гюстав, — стонет она сквозь зубы. Она откидывается спиной на камень, её лицо исчезает из виду, тёмные волосы развеваются на морском ветру. — Ты не понимаешь. — Так помоги мне понять! — восклицает он, взмахнув рукой. — Твою мать, Люнэ, я стою на песке ради тебя. Я едва не мочусь в штаны от страха при мысли, что хоть одна волна до меня дотянется. Всё потому, что я беспокоюсь о тебе и хочу помочь. Пожалуйста! Будь у меня две руки, я бы вскарабкался на этот грёбаный камень сам. Он ждёт. Мгновение. И ещё одно. Далёкий шум моря и крики чаек над головой – единственные звуки в течение долгого времени. Затем, наконец, Люнэ шевелится, и её голос звучит неохотно, тихо. — Дело не в родителях. Гюстав открывает рот, но вовремя останавливает себя и ждёт. Он чувствует, что находится на острие бритвы, там, где горе Люнэ борется с её обычным упрямым отказом открывать душу. Он не хочет рисковать, задавая глупые вопросы. — Дело в Сиэль. Он моргает, глядя на неё. — Что? Что ты имеешь в виду? — Она не поедет со мной. — В Париж? Люнэ цокает языком. — Гюстав, — произносит она, и её досада окрашена неподдельным сожалением, — иногда ты бываешь настолько слеп, что просто диву даёшься. Волны продолжают шуметь. Гюстав таращится на скалу. В беспорядочных глубинах его сознания несколько фрагментов складываются в единую картину. — Ох, — выдыхает он настолько слабо, что сперва сомневается, слышит ли она вообще. — Ох, — мрачно повторяет Люнэ, глядя в небо. — Ого, — выдаёт Гюстав, и следом: — Прости, прости. Я просто. Осмысливаю — Угу. — Как долго? Люнэ не отвечает. — Ого, — снова говорит Гюстав. — И это ты называешь помощью? — и она наконец снова показывает ему своё лицо, перекатываясь, чтобы опереться на одну руку и сердито посмотреть на него сверху вниз. Её глаза красные, мокрые. Сердце Гюстава падает в желудок. Он может пересчитать по пальцам одной руки, сколько раз в жизни видел Люнэ плачущей. Последний раз был в больнице. — Эй! — говорит он. — Полегче, у меня тут вся картина мира перестраивается. Значит, всё это время? Она молча смотрит на него. Гюставу становится ясно, насколько она расстроена. Люнэ – такая непоколебимая, такая стойкая, такая твёрдая в своих привычках и убеждениях. Она грустит. Ей плохо. — Сиэль знает? — спрашивает он. — Боже упаси, — шипит она, — за кого ты меня принимаешь? «Привет, Сиэль, жаль, что любовь всей твоей жизни умерла самым тупым и бессмысленным образом, но не хочешь для разнообразия попробовать сиськи?» Пошёл ты, Гюстав. — Эй, — протестует он. — Ты не знаешь... — Не смей, — и в голосе её слышится сталь, острая, как бритва, но срывающаяся из-за дрожащих губ, а в глазах сверкают новые слёзы. — Не надо. Я не желаю этого. Ложной надежды. Не хочу. Я и так чувствую себя дерьмово. Мне не нужна эта отрава, чтобы добить меня. — Тогда скажи, что я могу сделать, — молит Гюстав, вытягиваясь вверх изо всех сил, чтобы протянуть свою уцелевшую руку и накрыть её ладонь, лежащую на валуне. — Скажи мне, Люнэ. Всё, что в моих силах, я сделаю. — Оставь меня в покое, — отвечает она мягко. — Только это, Гюстав. Просто дай мне недолго побыть одной, наедине со своими мыслями. Это пройдёт. Всё со временем проходит. Люнэ поднимается, сжимая в пальцах туфли, и снова выпрямляется, раскинув руки в стороны. Она одаривает его последней сочувственной улыбкой, затем отворачивается, вздыхает и снова отправляется в путь – балансируя на камнях, ступая на цыпочках над заводями, кишащими скрытой жизнью, неотрывно устремив тёмные глаза на далёкий сияющий горизонт.

***

— Ты уже решил, что будешь делать? — спрашивает Эмма, выдергивая его из задумчивости. Гюстав поднимает взгляд от чая. Тот остыл. — Насчёт чего? — спрашивает он, внезапно смутившись. Она смотрит на него в упор. — Рождество, Гюстав. На дворе декабрь. Она указывает жестом на остролист над каминной полкой, на золотые звёзды, свисающие с потолка. Сделано со вкусом. Гюстав думает, что это дело рук Лео. Эмма никогда не была сильна в декоре. — О, — произносит он с некоторой оторопью, — э-э... не знаю точно. Если честно, у меня совсем вылетело из головы. — Вместо этого думаешь о вечеринке семьи Дессандр? — Откуда ты знаешь об этом? Она наклоняет голову. — Ну, они же устраивают её на пляже, верно? Им нужно было разрешение Совета, чтобы огородить территорию. Гюстав глядит на свой чай. Остыл окончательно. Он делает глоток. — Логично, — говорит он, чувствуя одновременно удовлетворение и подавляющую пустоту. В конечном счёте он встречает Рождество у Лео и Эммы в их коттедже, чувствуя себя третьим лишним, разворачивая наспех купленные подарки и глотая пряный ром с анисом. Гюстав выпивает, пожалуй, слишком много. Вот уже несколько дней ни слуху ни духу от Маэль. Как и от всей семьи Дессандр. Даже Версо не пробирался к его дому под покровом ночи. Другое дело — сны Гюстава. В них с подавляющим перевесом побеждают тревога и безумие. Его, конечно, преследуют привычные кошмары – об океане и глубокой, душной тьме. Но также ему снится Маэль, и Версо, и гулкое эхо трости Ренуара. А однажды ночью он сам оказывается в огне, склонившись над Маэль и пытаясь закрыть собой все её ожоги, пока потолок над головой не раскалывается, впуская внутрь сам океан; вода гасит пламя, но погружает их в ещё более мрачную бездну, пахнущую волосами Версо. Он встречается с Люнэ и Сиэль на следующий день после Рождества. Всё совершенно нормально. За исключением того, как Люнэ вонзает каблук в его ступню, когда он слишком уж часто смотрит то на неё, то на Сиэль; их поведение так необычно, что Сиэль даже наклоняется к ним через стол и с серьёзным видом интересуется, не собираются ли они ограбить это заведение. — Я бы просто хотела знать заранее, надела бы штаны получше, — произносит она, с трудом пряча усмешку, в то время как глаза Люнэ мечут молнии поверх её макушки, и Гюстав старается, чтобы его смех звучал чуть менее истерично. Они прощаются у дома Сиэль. Гюстав нечасто бывал внутри после несчастного случая, но когда бывал – там всё оставалось по-прежнему. То же постельное бельё. Те же фотографии на каминной полке. Одежда Пьера в шкафу. Он гадает, изменила ли она хоть что-то с тех пор. И знает ли об этом Люнэ. Затем он идёт домой, в свой тёмный, тихий коттедж. Наливает себе выпить, а затем устраивается в саду с одной из книг в мягкой обложке, которую оставила Маэль. Сидит под деревом и раз за разом перечитывает один и тот же абзац, пока не бросает это занятие вовсе и не начинает смотреть в чащу, на безмолвные, наблюдающие за ним деревья.

***

33-е декабря обрушивается сразу, как неотвратимый прилив. Днём Гюстав занимает себя любой работой, какую только может найти, а когда, наконец, не остаётся ничего, что могло бы его отвлечь, он прячется в своём доме и старается не слишком явно наблюдать через окно спальни, как прислуга из поместья Люмьер снуёт туда-сюда через лес за его двором, доставляя мебель и прочие необходимые для праздника вещи вниз, к берегу. Как только сумерки сгущаются, а участники праздника уходят к морю, Гюстав наконец выбирается на улицу, таясь в собственном саду, словно жалкая тень. Он направляется к границе участка и бродит среди деревьев, пока ему не открывается чёткий вид на берег. Семья Дессандр устроила вечеринку на травянистой равнине в нескольких ярдах от линии прилива, достаточно близко к песку, чтобы люди могли намочить ноги, продолжая перекрикиваться с теми, кто в центре сборища, где под натянутыми тентами рядами стоят столы и стулья. Людей больше, чем ожидал Гюстав. Должно быть, они приехали из Парижа. Из своего укрытия он временами видит рыжую вспышку волос Маэль. Она почти не отходит от главного павильона, где сидит спиной к нему за одним из больших столов. Версо расположился подле неё, то откидываясь назад, то подаваясь вперёд в беседе, а Ренуар находится по другую руку от него, держа ладонь на плече сына. Маэль, судя по всему, остаётся безучастной к ним обоим. Гюстав видит, как подходит Алина с Клеа, ведя под руку высоченного мужчину, который ему не знаком. Ему интересно, что они обсуждают. Издалека всё это выглядит живописно. «Как на картине», — мысленно усмехается он, а потом, полный отвращения к себе, бредёт обратно в коттедж. И там, в темноте своей спальни, он пьёт до тех пор, пока не проваливается в сон, чересчур рано. Луна едва успевает подняться, когда он резко просыпается от того, что на него падает чьё-то тяжёлое тело. — Блядь! — восклицает он в панике, чувствуя, как влажные от пота волосы липнут к вискам. Это Версо – ну а кто же ещё? – глаза немного безумные, рот алый от вина. Его ворот расстёгнут, красный румянец спускается по горлу на грудь. Он распластался на Гюставе в его слишком маленькой кровати с лоскутными одеялами и улыбается ему немного заторможенно, осознав, что тот проснулся. — Гюстав, — счастливо говорит он, широко улыбаясь, — ты не спишь. — Поразительно, — соглашается Гюстав. Он так сильно устал. — Пойдём со мной, — говорит Версо; он распутывает сплетение их ног и встаёт, пошатываясь. Он пьян. Гюстав тоже слегка навеселе, поэтому не может особо сопротивляться, когда Версо хватает его за бока и ставит вертикально. Он пугающе силён. — Нет, — говорит Гюстав, хмурясь, — всё, с меня довольно. Версо, ты слышал своего отца. Я не пойду на вечеринку. — В задницу вечеринку, — миролюбиво говорит Версо, перебирая пуговицы на помятой рубашке Гюстава, — в задницу. Отвратительно. И отца моего тоже в задницу. — Я, пожалуй, воздержусь, — говорит Гюстав. — Предпочёл бы меня? — спрашивает Версо, и его блестящие от алкоголя глаза с жадным вниманием фиксируются на Гюставе. ​— Версо, — стонет Гюстав. — Перестань. Это не... мы не можем… — Почему? — шепчет Версо, и он так близко, такой тёплый, что Гюстав поначалу не может придумать ни одной отговорки. Но потом он вспоминает слёзы Маэль, и гневный взгляд Ренуара, и думает о Люнэ, смотрящей на горизонт. — Потому что, — говорит он в отчаянии, — ты не... ты же не... — Что? Что, Гюстав? Что я? Кто я? — Пальцы Версо впиваются в его поясницу, десять маленьких болезненных уколов. Вдали Гюстав различает буйную музыку и хохот. Огни во тьме. — Я не знаю, — признаётся он несчастно и искренне. — Я понятия не имею, кто ты, Версо. В этом-то и дело. Я тебя не знаю. — Потрясающе, — говорит Версо и целует его. Поцелуй обжигает, быстрый и пьянящий. Колени Гюстава дрожат, он прижимается ногами к краю кровати, чтобы устоять. Он всё ещё слегка пьян и совершенно обессилен; всё происходит мгновенно: он вцепляется рукой во влажные складки рубахи Версо, в гладкий атлас жилета. Он позволяет языку Версо нагло ворваться в свой рот, разрешает сухой шероховатости щетины касаться кожи, пока тот поцелуями спускается вниз по его горлу, расстёгивая пуговицы на рубашке своими острыми волчьими зубами — Постой, постой, — задыхаясь, произносит Гюстав, стоит тому взяться за пряжку его ремня. — Что? — рявкает Версо разочарованно. — Не здесь, — говорит Гюстав. — Они будут искать тебя... твой отец... он и так меня ненавидит. — Ренуар не испытывает к тебе ненависти, Гюстав, — говорит Версо, внезапно мрачнея. Но тут же оживляется: — Я знаю одно место. — Правда? — О да, — отвечает Версо, и когда он улыбается, это та самая улыбка, что преследует Гюстава во снах, белоснежная и клыкастая, гонящая его сквозь тьму.

***

Покинутое семьёй и слугами, поместье Люмьер погружено в тишину, холод и мрак. Несколько залов стоят пустыми – мебель перетащили вниз по лесистому склону для празднества. Луна освещает им дорогу, вызывая мистический, смятенный трепет. Версо увлекает Гюстава за руку; они крадутся по залам, хотя и знают, что дом пуст, перешёптываются в темноте, словно дети, играющие в игру. Версо ведёт его наверх, в небольшую, но скромную библиотеку, после чего одаривает озорной усмешкой и касается изъеденными шрамами пальцами одного из множества светильников на стене. Он хватает светильник, тянет его вниз до щелчка, и одна из книжных полок отъезжает в сторону, открывая маленькую потайную комнату. — О! — заворожённо говорит Гюстав, заходя внутрь. Зрелище не то чтобы впечатляющее: голые стены, никакой мебели, просто квадратное помещение, утопающее в лунном свете из единственного окна. Но это первая секретная комната в его жизни, так что он в восторге. На полу навалены одеяла и подушки – не то постель, не то гнездо; Версо закрывает дверь, решительно толкая Гюстава в ту сторону. — Ну ты и романтик. Тот смеётся, и это зрелище ошеломляет Гюстава своей красотой. — Я устроил это для себя, — говорит Версо, — ты просто приятное дополнение. Я прячусь тут время от времени, когда больше не могу терпеть. Раздевайся, — добавляет он, дёргая Гюстава за рубашку. Ночь кажется нереальной, похожей на сон, и Гюстав поддаётся почти без внутреннего сопротивления. Он замечает невольную улыбку на собственном лице. Это тоже кажется странным, но в то же время дарит чувство свободы – особенно когда Версо перекидывает ногу через его колени и уверенно усаживается верхом, сбрасывая с себя сорочку и открывая широкие, молочно-белые плечи. — Putain, — произносит Гюстав себе под нос. — В этом и смысл, — соглашается Версо, улыбаясь. Когда они оказываются обнажёнными, Гюстав трезвеет достаточно, чтобы осознать: он не совсем понимает, как действовать дальше, знает лишь то, что готов с энтузиазмом учиться. Версо проявляет милосердие: достает припрятанную в постели мазь и показывает ему, как увлажнить ладонь. Какое-то время они раскачиваются в едином ритме; их руки сжимают прижатые друг к другу члены, и костяшки пальцев Версо так скользят по чувствительному низу живота Гюстава, что его начинает бить крупная дрожь от внезапного наплыва ощущений. Этого было бы достаточно, этого могло бы быть достаточно, но вдруг становится мало, и Версо сжимает челюсти в диком упоении, снова тянется за мазью, чтобы покрыть ею руку Гюстава, и учит его чему-то совершенно иному. Это несколько замедляет процесс, пока Версо устраивается поудобнее – и снова меняет позу – на коленях Гюстава. Одной рукой он опирается на его грудь, другой направляет его ладонь, выдыхая то похвалу, то указания, пока Гюстав в своей неловкости прилагает титанические усилия, чтобы не причинить боль. — Ты меня не поранишь, Гюстав, — со стоном произносит Версо. Ему нравится, что тот пропускает это мимо ушей и сосредотачивается на деле ещё прилежнее: поворачивает и сгибает пальцы, подстраиваясь под мягкие стоны Версо и его хищные ухмылки. Внезапно Версо издаёт придушенный звук и решительно отводит его руку; его ладони, влажные от мази и покрытые шрамами, упираются в грудь Гюстава, пальцы впиваются в волосы. — Всё хорошо, — говорит он, словно во сне. — Ты прекрасен, — хрипло произносит Гюстав. Его лицо сверкает от пота, он знает, что покраснел до корней волос. Это всегда случается во время секса. Софи смеялась и называла его своим помидорчиком. Версо тоже заливается краской, но иначе, чем Софи. Румянец спускается с его обычно бледных щёк вниз на грудь и дальше, к мягким сгибам бёдер. Вплоть до самого кончика его возбуждённого члена, скользящего по дрожащему прессу Гюстава. ​— Гюстав, — сдавленно выдыхает Версо, захлебываясь, пока устраивается поудобнее и принимает его в себя. Дальше всё происходит само собой. И это лучший секс в жизни Гюстава. Возможно, виной тому выпивка или то, как свет луны очерчивает лицо Версо, пока тот двигается на нём и стонет. Эти звуки куда глубже и ниже, чем Гюстав привык слышать в постели. Версо стискивает зубы и вонзает свои острые ногти в мягкую кожу его груди и плеч, пригвождая к месту с ошеломляющей силой, чтобы навязать свой темп – быстрый и безжалостный, разумеется, вот же безумец, – пока Гюстав хрипло, одобрительно стонет, изо всех сил стараясь не отставать. Всё начинает сливаться воедино. Лунный свет. Запах пыли. Тёмные волосы Версо. Рука Гюстава, скользкая от пота и мази, сжимает мягкую выпуклость бедра Версо, а затем запястье, пытаясь притянуть его вниз, в более тесные объятия. — Поцелуй меня, — молит он. И Версо целует. Это ощущается куда слаще, чем можно было ожидать от бешеного ритма его бёдер, – почти нежно. Он берёт Гюстава за подбородок и глядит на него, едва заметно кивая, словно увиденное его полностью устраивает. Гюстав не знает, что именно выражает его лицо, но вскоре его губы говорят сами за себя. — Пожалуйста, — произносит он сквозь слёзы, чувствуя дрожь в напряжённых мышцах бёдер, пока его ступни влажно скользят по ткани странного маленького гнезда Версо, — пожалуйста. Он чувствует, как внутри копится напряжение – жаркое, тяжёлое, оно накрывает с пугающей скоростью; видит, как мышцы на животе Версо вздрагивают в предвкушении финала, как тот сверкает зубами в оскале. — Давай, — рычит Версо, зажмуриваясь с облегчением и отклоняясь, чтобы удобнее упереться и нарастить темп. — Давай, Гюстав. И Гюстав запрокидывает голову, кричит – и кончает. А когда он приходит в себя, Версо уже ругается и отползает прочь. Гюстав отчаянно хочет спросить, что он сделал не так, как вдруг замечает открытую дверь позади, а в ней – Маэль с отцом, застывших в шоке.