Обратный отсчёт

— А дальше ты мне расскажешь, зачем этот спектакль, — Сонхён не отвёл взгляда, хотя внутри всё сжалось от этого нового, непривычно тихого тона Конхо. — Зачем врать, что не умеешь, если твои пальцы помнят гриф лучше, чем ты сам? Конхо горько усмехнулся. — Тебе-то какая разница? — бросил он, снова пытаясь натянуть маску безразличия. — Играть я не буду. Посмотрел шоу — и хватит. Пак хочет номер? Сделаем твой «ритм-перформанс». Буду стучать в ладоши, как и обещал. — Конхо, — Сонхён подался вперёд, сокращая дистанцию. — Ты только что выдал такое соло, какое в этой школе не слышали лет пять. Ты не просто умеешь играть, ты в этом живёшь. Почему ты так боишься, что кто-то это увидит? Конхо резко вскинул голову, и в его глазах снова вспыхнуло пламя, но на этот раз оно не обжигало — оно защищало что-то очень хрупкое. — Потому что музыка не решает проблем, Сонхён! — почти выкрикнул он, и эхо его голоса ударилось о пустые ряды кресел. — Она просто делает тебя уязвимым. Ты стоишь на сцене, открываешься всем этим придуркам, а потом... — он осекся. — Короче, забудь. — Уязвимым? — Сонхён зацепился за это слово. — Значит, «король школы» боится показаться настоящим? Проще быть агрессивным идиотом под прикрытием Мартина и Джухуна, чем тем, кто чувствует музыку? Конхо вскочил со стула. — Ты ничего не знаешь обо мне, новенький. Ничего, — он шагнул к краю сцены, собираясь уйти. — Завтра приноси другой план. А гитару... гитару больше не доставай. Никогда. Сонхён ещё долго стоял на сцене в пустом зале, глядя на закрытую дверь. В тишине всё ещё вибрировал тот мощный аккорд, который Конхо вырвал из струн — честный, злой и безупречный. Сонхён понимал, что нажал на самую опасную кнопку, и теперь либо всё окончательно рухнет, либо он наконец увидит того Конхо, который скрывается за маской школьного авторитета. Он медленно убрал инструменты, чувствуя странное опустошение. Эта игра в «кошки-мышки» выматывала обоих. Конхо заперся в своей комнате. Он не зажигал свет, позволяя сумеркам медленно съедать пространство. В комнате пахло остывшим кофе и старой кожей. Конхо сидел на полу, прислонившись спиной к кровати, и не отрываясь смотрел в угол. Там, за завалом из старых учебников и какой-то спортивной формы, стоял его чехол. Черная ткань давно покрылась слоем пыли, но Конхо знал каждую царапину на его поверхности. «Уязвимость — это когда у тебя достаточно смелости быть собой», — голос Сонхёна крутился в голове на повторе, как заевшая пластинка. — Да что ты вообще понимаешь... — прохрипел Конхо в пустоту, запуская пальцы в волосы и с силой оттягивая их назад. Ему казалось, что если он сейчас прикоснётся к инструменту, то всё, что он так долго и тщательно строил — его репутация, его броня, его холодное безразличие — рассыплется в прах. Гитара была его слабым местом, его тайным ходом в мир, где он не должен был быть сильным. Где он был просто человеком, который чувствует слишком много. Он медленно потянулся рукой к чехлу. Кончики пальцев замерли в паре сантиметров от молнии. Внутри всё кричало: «Не смей». Но другая часть его — та, что сегодня в зале на мгновение ожила от вибрации струн — требовала выхода. Конхо сжал кулак и резко отдернул руку, словно обжёгся. — Нет, — выдохнул он, тяжело дыша. Он встал, подошёл к окну и прижался лбом к холодному стеклу. Обратный отсчёт в его голове тикал всё громче. Сонхён бросил ему вызов, который невозможно было проигнорировать. Если завтра он не возьмёт в руки гитару, он признает, что боится. Боится какого-то новенького с ледяным взглядом и правильной речью. Конхо резко задернул шторы, обрывая тусклый свет уличных фонарей. В комнате стало совсем темно, и только экран телефона на тумбочке вспыхнул коротким уведомлением. Сонхён (23:12): Партитуру я скинул тебе на почту. Посмотри, если решишь перестать трусить. Конхо швырнул телефон в подушку. Его бесило, как этот парень умудрялся бить точно в цель, даже не находясь рядом. Трусить? Конхо не знал этого слова с тех пор, как впервые ударил человека в средней школе, чтобы защитить себя. Но сейчас, глядя на запыленный чехол гитары, он чувствовал именно это — первобытный, липкий страх перед тем, что скрывалось за струнами. Он снова опустился на пол и рывком притянул чехол к себе. Молния разошлась с противным скрежетом. Внутри, в объятиях бархатной обивки, лежала она — его старая гитара. Инструмент выглядел заброшенным, но стоило Конхо коснуться кончиками пальцев дерева, как по руке пробежал электрический разряд. Он взял её на руки, чувствуя забытый вес. Пальцы левой руки сами собой легли на лады, идеально занимая позиции. Он не играл больше двух лет, но тело помнило всё. Конхо ударил по струнам. Гитара была расстроена, звук вышел дребезжащим и грязным, но в тишине комнаты он прозвучал как выстрел. Он начал настраивать её на слух, быстро и яростно крутя колки. Пальцы Конхо привычно легли на гриф акустики. Он закрыл глаза, позволяя себе на мгновение забыть о том, что ненавидит этот инструмент. Тихий перебор заполнил комнату — мелодия была тягучей, мрачной, совсем не похожей на те бодрые ритмы, которые Конхо навязывал окружающим. Он даже начал что-то напевать под нос, какой-то старый текст, слова которого всплывали из глубин памяти сами собой. Его голос, обычно резкий и насмешливый, сейчас звучал хрипло и почти надломленно. Но чем дольше он играл, тем отчетливее чувствовал: всё не то. Звук акустической гитары был слишком мягким, слишком спокойным. В нем не было той ярости, которую он хотел выплеснуть, не было того драйва, который заставлял кровь кипеть. Конхо резко оборвал аккорд, заглушив струны ладонью. — Не то... — выдохнул он в пустоту, откидывая голову назад. Его настоящая гитара — черная, хищная электрогитара с поцарапанным корпусом — сейчас гнила в кладовке в конце коридора. Он сам зашвырнул её туда два года назад, завалив старым хламом, сломанными стульями и коробками с вещами, о которых не хотелось помнить. Тогда ему казалось, что если он спрячет её подальше, то и всё, что она для него значила, исчезнет. Конхо встал, чувствуя, как внутри ворочается глухое нетерпение. Акустика была лишь тенью того, что он мог на самом деле. Он вышел в коридор. Кладовка встретила его запахом сырости и забвения. Конхо начал яростно раскидывать коробки, не заботясь о шуме. Наконец, под грудой старого тряпья, он нащупал жесткий кофр. Вытащив его на свет, Конхо замер. Руки едва заметно дрожали, когда он щелкнул замками. Там, в бархатной темноте, лежала его электрогитара — его настоящее оружие. Она выглядела брошенной, покрытой тонким слоем пыли, но всё еще опасной. Рядом с кофром, задвинутый в самый дальний угол под груду старых журналов, нашелся и комбик. Маленький, побитый по углам, но всё еще крепкий. Конхо подхватил его свободной рукой, чувствуя, как мышцы напрягаются от забытой тяжести. Он вернулся в комнату, стараясь ступать тише, чтобы не привлекать внимание. Поставил усилитель на пол, водрузил кофр на кровать и просто замер. Замки были уже открыты, крышка чуть приоткрыта, обнажая черный лакированный бок гитары. Но Конхо не спешил. Он сел на край кровати, сложив руки на коленях, и просто смотрел на инструмент. Внутри всё сжималось. Пять лет назад музыка была для него всем. Это был его единственный способ говорить, когда слова застревали в горле. Но потом всё рухнуло. Тот день, когда он должен был выйти на сцену важного конкурса, когда всё внимание было приковано к нему... и когда одно короткое событие, одна вспышка чужой жестокости превратила его триумф в самое унизительное воспоминание. Он помнил, как стоял за кулисами, сжимая эту самую гитару, и как чьи-то слова, острые, как бритва, разрезали его уверенность в клочья. Музыка не спасла его тогда. Она предала его, сделав беззащитным перед теми, кто хотел его сломать. И тогда Конхо решил: больше никто и никогда не увидит его таким. Проще быть «проблемным Конхо», который бьет первым, чем талантливым мальчиком, чье сердце можно разбить одной фальшивой нотой или злым комментарием. Он медленно протянул руку к струнам, но в последний момент пальцы замерли в миллиметре от холодного металла. — Не сегодня, — выдохнул он, резко захлопывая крышку кофра. Звук захлопнувшихся замков прозвучал как приговор.  Конхо лег в постель, не раздеваясь. Он смотрел в потолок, слушая собственное участившееся дыхание. Утром Сонхён уже ждал в актовом зале. Он сидел на сцене, перебирая какие-то бумаги, когда тяжелые двойные двери зала медленно со скрипом открылись. Конхо не вошел — он буквально ввалился внутрь, и в его руках был не тонкий чехол с акустикой, а массивный, жесткий кофр. Сонхён поднял голову, и его глаза чуть расширились. Он ожидал сопротивления, ожидал ярости, но этот черный футляр в руках Конхо менял всё. — Ты принес её, — констатировал Сонхён, и в его голосе впервые проскользнула нотка искреннего удивления. Конхо прошел к сцене, с грохотом поставил кофр прямо перед ногами Сонхёна и посмотрел на него сверху вниз. Сонхён медленно поднялся, не отрывая взгляда от кофра. Воздух в зале будто наэлектризовался. Он видел, что Конхо на пределе — его челюсти были сжаты так сильно, что на щеках проступали желваки, а в глазах метался вызов напополам с затаённым страхом. Конхо рывком откинул замки. Щелчки прозвучали в тишине зала как выстрелы. Он достал гитару — хищную, чёрную, с острыми углами, которая выглядела в его руках как продолжение его самого. Он не стал ничего говорить. Просто воткнул кабель в свой комбик, выкрутил ручку громкости на максимум и нажал на педаль перегруза. Резкий, рваный звук разрезал пространство. Конхо ударил по струнам. Это не было похоже на «ритмическую постановку» Сонхёна. Это был чистый, необузданный гнев. Конхо начал играть агрессивный рифф — тяжёлый, мрачный, с надрывными бендами, которые буквально заставляли стёкла в зале вибрировать. Он закрыл глаза, полностью уходя в музыку, и его тело двигалось в такт каждому удару по струнам. Это была мелодия человека, который слишком долго молчал. Сонхён замер на пару секунд, ошеломлённый мощью звука. Но потом его слух выцепил знакомую последовательность аккордов. — «Black Lung»? — прошептал Сонхён. Это была старая, почти забытая вещь одной андеграундной рок-группы, которую Сонхён сам когда-то разучивал ночами, когда ему было паршиво. Он не ожидал, что Конхо знает её. Он не ожидал, что их вкусы совпадут в такой странной, болезненной точке. Сонхён схватил свою гитару. Он не стал просить разрешения. Он просто выждал момент перехода и на третьем квадрате ворвался в мелодию, добавляя вторую партию — более чистую, высокую, которая переплеталась с грязным звуком Конхо, создавая невероятный объём. Конхо вздрогнул, когда услышал вторую гитару. Он резко открыл глаза, собираясь сорваться, оборвать игру, наорать... но увидел, как пальцы Сонхёна уверенно летают по грифу, идеально попадая в его ритм. Сонхён не пытался его перекричать. Он его поддерживал. Он создавал для этого хаоса надёжный каркас. Злость Конхо начала трансформироваться в азарт. Он прибавил темп, бросая вызов, а Сонхён, не меняясь в лице, подхватил его. Они не смотрели друг на друга — оба уставились на свои грифы, но сейчас, в этом звуковом шторме, они понимали друг друга. Мелодия достигла пика. Конхо выдал сумасшедшее соло, пальцы смазывались в движении, а Сонхён держал мощный ритм-бит, не давая композиции развалиться. Когда они одновременно ударили по последнему аккорду, звук ещё несколько секунд гулял по залу, затихая в самых дальних углах. Тишина, наступившая после, была оглушительной. Конхо тяжело дышал, его пальцы левой руки подрагивали. Он медленно повернул голову к Сонхёну. — Откуда... — голос Конхо сорвался, он откашлялся и попробовал снова. — Откуда ты знаешь эту вещь? Её почти никто не слушает. Сонхён опустил гитару, чувствуя, как по спине бежит пот. — У меня была такая же паршивая осень два года назад, как у тебя, видимо, вся жизнь. — Неплохо для зануды, — бросил он. — Но не думай, что это что-то значит. Мы просто репетируем. Сонхён спокойно отложил медиатор и вытер ладони о джинсы. Он видел, как у Конхо до сих пор ходят плечи от адреналина. — Репетируем, значит? — Сонхён кивнул на черную электрогитару Конхо. — Звучит мощно. Но для фестиваля в актовом зале это может быть слишком агрессивно. Пак старой закалки, он может решить, что мы просто шумим. Конхо уже начал паковать кабель, нервно наматывая его на локоть. — Мне плевать, что решит Пак. Ты хотел, чтобы я играл? Я играю. Больше я подстраиваться не буду. — А на акустике сыграешь? — вдруг спросил Сонхён, кивнув на старый инструмент, который всё еще стоял на подставке в углу сцены. Конхо замер. Его рука застыла на замке кофра. Он медленно повернул голову, и его взгляд стал колючим, как еж. — Чего? — переспросил он, прищурившись. — Ты издеваешься? — Конхо выпрямился, и его лицо снова залила краска раздражения. — Я тебе вчера ясно сказал: я не буду играть на этой палке для костров. Это звучит дешево и по-детски. — Ты просто боишься, что на акустике не за чем будет прятаться, — спокойно парировал Сонхён, глядя ему прямо в глаза. — Электрогитара прощает грязь. Дисторшн скрывает дрожь в пальцах. А акустика — это голый звук. Там сразу видно, есть у тебя душа или ты просто быстро дергаешь струны. Конхо сделал шаг к нему, сокращая дистанцию до опасной. От него пахло холодным ветром и чем-то металлическим. — Послушай сюда, — прошипел он. — Не надо лезть мне в душу. Тебе дали гитару, тебе дали звук. Радуйся, что я вообще не разбил этот комбик о твою идеальную голову. Я не буду играть на акустике. Понял? — Понял, — Сонхён даже не моргнул. — Значит, техника у тебя есть, а смелости не прибавилось. Конхо с силой захлопнул крышку своего кофра. Громкий щелчок замков эхом разнесся по залу. Он развернулся и зашагал к выходу, чеканя шаг. Сонхён проводил его взглядом, замечая, что Конхо даже не обернулся.