Обратный отсчёт

Конхо с силой захлопнул крышку своего кофра. Громкий щелчок замков эхом разнесся по залу. Он развернулся и зашагал к выходу, чеканя шаг. Сонхён проводил его взглядом, замечая, что Конхо даже не обернулся. Сонхён остался стоять в центре пустой сцены, окутанный звонким молчанием, которое всегда наступает после громкой музыки. Он видел, как напряжена спина Конхо, как тот буквально вколачивает шаги в деревянный пол, словно пытается растоптать те эмоции, которые только что выплеснул через струны. — Смелости нет, а гордости — хоть отбавляй, — негромко произнес Сонхён себе под нос, чувствуя, как покалывает пальцы после их безумной игры. Конхо влетел в класс, когда там оставались только свои. Он с грохотом опустил кофр на пол возле своей парты. Звук удара заставил Мартина, который что-то увлеченно рассматривал в телефоне, подскочить на месте. Джухун, сидевший на краю стола, медленно поднял взгляд, оценивая состояние друга. — Ты чего такой дерганый? — Джухун кивнул на гитару. — Неужели реально достал её? Конхо, ты же клялся, что это барахло больше свет не увидит. Опять за старое взялся? Конхо ничего не ответил. Он начал сгребать свои вещи со стола, делая это с такой ожесточенностью, что тетради летели в рюкзак мятыми комками. В этот момент Мартин, не чувствуя опасности, подался вперед с гаденькой ухмылкой. — Слышь, Конхо, а ты теперь что, будешь его ручным гитаристом? — он хохотнул, пихая Джухуна локтем. — Представляю это шоу: Сонхён читает морали, а ты на заднем плане аккордики перебираешь. Может, нам билеты уже начать продавать?  Конхо даже не повернул головы. Его челюсти были сжаты так, что скулы казались острыми, как ножи. — Отвали, Мартин, — глухо бросил он. — Да ладно тебе! — Мартин не унимался, чувствуя, что нашел новую тему для стеба. — Джухун, ты прикинь: наш Конхо, гроза школы, будет стоять на сцене и лабать что-нибудь слезливое. Может, тебе еще бантик на гриф повязать? Или юбку одолжить у девчонок, чтобы образ музыканта был полным? Джухун, заметив, как побелели костяшки пальцев Конхо, вцепившихся в край парты, лениво протянул: — Завязывай, Мартин. Видишь же, он не в духе. Но Мартина было не остановить. Он протянул руку и бесцеремонно щелкнул пальцем по крышке кофра. — А че, звук-то хоть остался или она там за два года мхом поросла? Сыграй че-нибудь. Конхо не вскочил и не закричал. Он медленно, плавно повернул голову к Мартину. В его взгляде не было привычного раздражения — там была какая-то темная, вязкая муть. — Мартин, я тебе один раз сказал: закрой рот и отъебись от меня, — голос Конхо был тихим, почти шепотом, но от этого мата, произнесенного с такой ледяной, больной искренностью, у Мартина рука сама собой отдернулась от гитары. — Ты сейчас выглядишь как дешевый клоун, который не понимает, когда пора закрыть цирк. Мартин опешил. Конхо редко опускался до такой неприкрытой грязи в общении со своими — обычно это были ленивые угрозы или подзатыльники. — Э, ты че... — начал было Мартин, пытаясь сохранить лицо. — Я сказал: рот закрой, — перебил его Конхо, и в его глазах блеснуло что-то по-настоящему опасное. — Мне плевать на твои шутки, мне плевать на этот проект. Если ты еще раз прикоснешься к этой гитаре или откроешь пасть, чтобы выдать очередную херню про музыку — я тебя в этот кофр упакую и с лестницы спущу. В классе стало так тихо, что было слышно, как гудит старый кондиционер. Мартин открыл рот, чтобы что-то возразить, но встретился взглядом с Джухуном, который едва заметно качнул головой. Мартин обиженно засопел, но спорить не рискнул — в таком состоянии Конхо был не просто неуправляем, он был страшен. Джухун же продолжал сверлить взглядом затылок друга, пытаясь понять, где именно та тонкая грань, которую перешел новенький. В это время в коридоре было оживленно. Сонхён шел в сторону библиотеки вместе с Джеймсом, активно размахивая руками, обсуждая какой-то очередной организационный момент фестиваля. Джеймс осекся, когда дорогу им преградили две тени. Джухун и Мартин возникли перед ними словно из-под земли. Выглядели они не особо дружелюбно: Мартин всё ещё заметно нервничал, а Джухун сохранял холодную сосредоточенность. — Джеймс-хён, — Джухун едва заметно кивнул Джеймсу, но взгляд его был прикован к Сонхёну. — Можно мы украдем твоего напарника на минутку? Джеймс замялся, переводя взгляд с одного на другого. — Если это по делу. — По делу, по делу, — буркнул Мартин, бесцеремонно отодвигая Джеймса в сторону и делая шаг к Сонхёну. Сонхён даже не шелохнулся. Он спокойно поправил лямку рюкзака, глядя на них с тем самым ледяным равновесием, которое так бесило Конхо. — Я слушаю. Как только Джеймс отошел на безопасное расстояние, Мартин подался вперед, почти тыча пальцем Сонхёну в грудь. — Ты че с ним сделал, а? Признавайся. — С кем именно? — уточнил Сонхён, хотя прекрасно понимал, о ком речь. — Не прикидывайся идиотом, отличник, — прошипел Мартин. — С Конхо. Он в классе сейчас на нас чуть не кинулся. Сидит там, зубами скрипит, кроет всех матом на ровном месте. Ты что ему в этом зале наплел? Джухун положил руку на плечо Мартину, осаживая его, и посмотрел на Сонхёна более серьезно. — Конхо два года к гитаре не прикасался. Мы — его лучшие друзья, и то лишний раз об этом не заикаемся, потому что знаем: для него это закрытая тема. А сегодня он притаскивает кофр в школу и ведет себя так, будто у него крыша едет. Ты лезешь не в свое дело, новенький. Сонхён на мгновение задумался. Он вспомнил яростный взгляд Конхо на сцене и ту боль, которая прорывалась сквозь грязные аккорды. — Я просто заставил его делать то, что он умеет лучше всего, — спокойно ответил Сонхён.  Мартин опешил от такой наглости. — Ты… — Слушай, — перебил Сонхён, глядя прямо в глаза Джухуну. — Я не собираюсь его ломать. Но если он хочет играть — он будет играть. А если вам это мешает поддерживать ваш «авторитетный» образ жизни, то это, кажется, ваши проблемы, а не его. Джухун прищурился, в его взгляде мелькнуло что-то похожее на уважение, смешанное с опаской. — Ты играешь с огнем, Сонхён. Конхо не любит, когда его видят настоящим. Если ты вытащишь это наружу, он тебе первому же и свернет шею, когда всё закончится. Весь оставшийся день Конхо пытался подавить в себе то странное чувство, которое разбудила музыка, но разговор с друзьями и натянутая тишина в классе только подливали масла в огонь. Он чувствовал себя выставленным на позорище, хотя никто, кроме Сонхёна, не знал, что именно произошло в актовом зале. Они столкнулись на заднем дворе школы, когда солнце уже начало садиться. Сонхён стоял у ворот, будто специально поджидая его. — Опять ты, — процедил Конхо, крепче сжимая ручку кофра. — С дороги уйди. — Я хотел обсудить завтрашнюю репетицию, — Сонхён даже не шелохнулся.  — Никакого «завтра» не будет, — перебил его Конхо. Он подошел вплотную, и в его голосе зазвучал тот самый опасный холод, который заставлял окружающих замолкать. — Ты, кажется, возомнил себя великим спасателем? Думаешь, раз я один раз подыграл тебе, то теперь мы лучшие друзья и будем вместе радовать публику? — Я просто увидел, что ты умеешь, — спокойно ответил Сонхён, глядя ему прямо в глаза. — Ты сам не хочешь это признавать, но тебе нужно было это выплеснуть. — Мне нужно, чтобы ты от меня отвалил! — внезапно выкрикнул Конхо, и этот крик эхом отразился от стен школы. — Ты лезешь своими чистыми руками в такое дерьмо, о котором понятия не имеешь. Тебе нужен проект? Делай его сам. Стучи по коробкам, пой гимн школы, мне плевать. Иди к черту со своим фестивалем, Сонхён. Конхо сделал шаг вперед, толкнув Сонхёна плечом так сильно, что тот едва удержался на ногах. — Больше не подходи ко мне, — бросил он через плечо, и его голос дрожал от с трудом сдерживаемой ненависти. — Если ты еще раз заикнешься о гитаре, я клянусь — ты пожалеешь, что вообще перевелся в эту школу. Он зашагал прочь, и в каждом его движении читалось дикое, ядовитое отвращение. Если раньше Сонхён был для него просто скучным занудой, который путается под ногами, то теперь он стал личным врагом *** Дом встретил Конхо гулкой, раздражающей тишиной. Он едва не снес тумбочку в прихожей, отшвырнув ботинки в разные стороны. В груди всё горело, будто он наглотался раскаленного песка. Этот спокойный, всевидящий взгляд Сонхёна стоял перед глазами, вызывая тошнотворный спазм в желудке. — Ненавижу, — выплюнул он в пустоту коридора. Он прошел в комнату, аккуратно, но подчеркнуто жестко поставил кофр на пол. Пальцы до сих пор подрагивали — то ли от долгой игры, то ли от желания свернуть Сонхёну шею. Он сел на кровать, сцепив пальцы в замок и упершись локтями в колени. Конхо не был из тех, кто впадает в истерику, он был из тех, кто выжидает. Но Сонхён, этот парень умудрился сделать то, чего не удавалось даже Джухуну за все годы дружбы: он заставил Конхо почувствовать себя прозрачным. Стеклянным. Конхо поднялся, подошел к столу и одним резким, выверенным движением смахнул в сторону стопку распечаток, которые Сонхён всучил ему утром. Листы планировки сцены и ноты разлетелись по полу, как подбитые птицы. Он не стал их рвать. Просто смотрел, как они лежат на ковре, напоминая о том, что завтра ему снова придется видеть это спокойное, уверенное лицо. Он вытащил сигарету, но так и не зажег её, просто вертя в пальцах. Холодный расчет подсказывал ему, что Сонхён не отступит.  Такие, как он, не понимают слова «нет», они понимают только силу или полный игнор. Но самое паршивое было в том, что Сонхён нашел ключ к замку, который Конхо считал безнадежно заржавевшим. Конхо посмотрел на кофр. Ему хотелось задвинуть его обратно в кладовку, завалить старыми шинами и забыть, но он знал: если он сейчас спрячет гитару, это будет означать, что он признал поражение. Что он испугался слов какого-то новенького. он с силой сжал сломанную сигарету в кулаке и, даже не глядя, швырнул ее в открытую форточку.  Конхо еще долго стоял у окна, провожая взглядом летящую вниз сломанную сигарету. Ярость, которая до этого выжигала всё внутри, внезапно начала остывать, оставляя после себя лишь липкую, серую усталость. Он чувствовал себя так, будто из него выкачали весь воздух. Весь этот показной гнев, стычки с Сонхёном, крики на друзей — всё это вдруг показалось непомерно тяжелым грузом. Он медленно выдохнул, прислонившись лбом к холодному стеклу. Плечи поникли.  Постояв так пару минут, Конхо на негнущихся ногах подошел к углу комнаты. Он не стал брать электрогитару — она требовала агрессии, драйва, энергии, которой в нем не осталось. Он вытянул старый чехол с акустикой. Инструмент был легким, почти невесомым. Он сел прямо на пол, среди разбросанных вещей, и осторожно провел пальцем по струнам. Когда гитара наконец отозвалась чистым аккордом, он заиграл. Это была медленная, тягучая мелодия, которая больше напоминала колыбельную для собственных нервов. Но чего-то не хватало. Какого-то важного куска его самого, который он намеренно отрезал и выбросил. Конхо поднялся и подошел к шкафу. Движения его были вялыми, опустошенными. Он начал копаться на нижних полках, но постепенно это переросло в какую-то лихорадочную нужду.  Он выкидывал старые куртки, какие-то забытые коробки с проводами, переворачивал книги, которые не открывал годами. Бумаги летели на пол, стопка журналов с грохотом развалилась, но ему было плевать на беспорядок. Наконец, рука нащупала под задней стенкой шкафа что-то плотное. Это был старый черный блокнот, обернутый в пожелтевшую газету. Конхо вытащил его, и на мгновение у него перехватило дыхание. Он сел обратно на пол, привалившись спиной к дверце шкафа, и осторожно открыл первую страницу. Там был его почерк — размашистый, небрежный, местами исправленный до дыр в бумаге. Песни. Его настоящие мысли, которые он никогда не озвучивал. Он перелистывал страницы, и с каждой строчкой его лицо становилось всё более сумрачным. Пальцы, привыкшие к грубым дракам и резким жестам, теперь осторожно касались пожелтевших краев, будто боялись, что бумага рассыплется от одного прикосновения. Конхо снова взял акустику. В этот раз он не думал о технике, не думал о том, как правильно ставить аккорды. Он просто позволил пальцам самим найти нужный лад.  Звук поплыл по комнате — мягкий, обволакивающий, совсем не похожий на тот яростный скрежет, что он выдавал в актовом зале. Он начал петь. Голос, поначалу сорванный и неуверенный, постепенно окреп. Конхо полностью отдался порыву, закрыв глаза и качаясь в такт мелодии. Он пел о том, что не мог сказать словами, выплескивая в пустоту комнаты всю ту горечь и разочарование, которые копились в нем последние два года.  Музыка лилась легко, заполняя трещины в его разбитом состоянии, и на какое-то мгновение ему показалось, что та тяжесть в груди, которую Сонхён так бесцеремонно разбередил, начала отступать. Он не слышал, как мягко скрипнула дверь. Он не заметил полоски света, упавшей на заваленный вещами пол. — Ты снова играешь?.. Тихий, надтреснутый голос матери прозвучал как гром среди ясного неба. Конхо вздрогнул. Рука сорвалась, струны отозвались нестройным, болезненным дребезжанием. Он резко открыл глаза и уставился на дверной проем. Мама стояла на пороге, прислонившись к косяку. В руках она сжимала полотенце, а в её глазах, обычно усталых от бесконечных смен, сейчас читалось что-то такое, от чего Конхо стало не по себе. Смесь надежды и затаенного страха. Он замер, всё еще прижимая гитару к груди, будто щит. В комнате повисла тяжелая, неловкая пауза. Блокнот со стихами лежал на полу, раскрытый на самой личной странице, и Конхо инстинктивно прикрыл его ногой. — Я просто... — голос Конхо подвел его, сорвавшись на хрип. Он прочистил горло и нацепил привычную маску безразличия, хотя в его позе всё еще сквозила та самая опустошенность. — Это для школы. Проект дурацкий. Пак заставил. Мама медленно кивнула, не сводя с него взгляда. Она слишком хорошо помнила, как два года назад из этой комнаты перестала доноситься музыка, и как её сын превратился в колючего, злого незнакомца. Она медленно прошла вглубь комнаты, осторожно переступая через разбросанные книги, и присела на край кровати. Конхо напрягся, его пальцы судорожно вцепились в гриф гитары, словно он был готов выставить её перед собой как оружие. — Это было очень красиво, Конхо, — тихо произнесла она, и в её голосе не было и тени упрёка, только бесконечная печаль. — Ты поёшь так, как будто тебе снова четырнадцать. У тебя талант, сынок. Тебе никогда не стоило бросать. Если ты выйдешь и покажешь себя таким... ты отлично выступишь. Конхо криво усмехнулся, глядя в пол. Каждое её слово кололо под ребрами. — Перестань, мам. Какой талант? Я просто ору в пустоту. Это проект для школы, я же сказал. Пак не оставил мне выбора, — он попытался придать голосу твёрдости, но тот всё равно предательски дрогнул. — Выступлю и забуду как страшный сон. — Ты ведь знаешь, что это не так, — она протянула руку, желая коснуться его плеча, но он едва заметно отстранился. — Ты не должен наказывать себя за то, что случилось. Ты не он. — Я бездарь, мам. Как и... — он осекся, не в силах произнести имя сестры вслух. В комнате внезапно стало нечем дышать. Перед глазами на мгновение вспыхнула картина десятилетней давности: старшая сестра, бледная и сломленная, смотрящая в одну точку после того, как отец в очередной раз захлопнул крышку её инструмента, отрезав её от всего, чем она дышала. Отец не прощал провалов. Для него музыка была либо триумфом, либо позором. И когда сестра не выдержала этого давления, когда её не стало, Конхо поклялся, что докажет отцу — он другой. Он сможет. — Не говори так, — мама покачала головой, и в её глазах блеснули слёзы. — Ты — это ты. Твоя сестра любила твою игру. Она бы не хотела, чтобы ты прятался. — Хватит, — Конхо резко поднялся, отставляя акустику в сторону так поспешно, будто она начала жечь ему руки. — Просто хватит об этом. Я не она, и я не отец. Я никто. И играть я не буду — по крайней мере, так, как ты хочешь. Иди спать, мам. Пожалуйста. Она постояла ещё секунду, глядя на его сгорбленную спину, и тихо вышла. Конхо стоял посреди разгромленной комнаты. Блокнот со старыми песнями всё ещё лежал у его ног. Он поднял его и со всей силы зашвырнул в шкаф, захлопнув дверцу. Ему хотелось кричать, но вместо этого он просто стоял в темноте. Если бы не этот отличник, если бы не его дурацкий фестиваль, всё это дерьмо осталось бы там, где ему и место — в могиле его воспоминаний.