Обратный отсчёт

Конхо сидел на сцене, судорожно сжимая гриф. Ему нужно было сосредоточиться, поймать ритм, но взгляд против воли скользнул за линию ярких софитов, в темноту десятого ряда. Там, среди сотен незнакомых лиц, он увидел их. Мать сидела, неестественно выпрямив спину, прижав ладони к губам, а рядом — отец. Тот самый человек, чей холодный, разочарованный взгляд годами выжигал в Конхо всё живое. Отец смотрел на него не с гордостью, а с тем самым привычным, колючим неодобрением, будто само присутствие его сына на этой сцене было очередной личной обидой. В одно мгновение всё исчезло: и зал, и Сонхён, и выученная песня. Конхо почувствовал, как воздух в легких превращается в лед. Его будто швырнуло назад во времени, и он снова стал тем самым четырнадцатилетним мальчиком, который стоял посреди гостиной, слушая, что он — ничтожество, неспособное ни на что, кроме шума. Сердце забилось где-то в горле, мешая дышать. Ему захотелось бросить инструмент, соскочить со стула и бежать, не оглядываясь, пока стены школы не останутся далеко позади. Руки стали ватными, а в голове набатом забила одна мысль: «Они здесь. Они видят, как я позорюсь». Он уже почти подался назад, его пальцы едва не соскользнули со струн. Сонхён не смотрел в зал. Он смотрел только на Конхо. Он видел, как тот побледнел, как его зрачки расширились от ужаса, и интуитивно понял — что-то идет не так. Сонхён на секунду притормозил ритм, делая паузу чуть длиннее, давая Конхо пространство для маневра. Его взгляд был спокойным и заземляющим, как якорь в шторм. Конхо зацепился за этот взгляд. Ему нужно было на что-то опереться, чтобы не провалиться в эту бездну прошлого. Сонхён сидел рядом — реальный, живой, пахнущий пылью актового зала и антисептиком. Конхо судорожно выдохнул, чувствуя, как холод отступает от кончиков пальцев. Он сжал медиатор. Перед самым выходом он долго перебирал в кармане куртки разную мелочь, пока пальцы не наткнулись на этот — с чуть обломанным краем и стертым логотипом. У него были десятки новых, идеальных медиаторов, но в этот момент Конхо до судороги в пальцах захотелось чувствовать именно этот старый кусок пластика. Словно только он мог выдержать тот напор, который сейчас разрывал его изнутри. «К черту их», — промелькнуло в голове. Он набрал в грудь воздуха и запел. Первые слова вышли хриплыми, надтреснутыми, полными той самой боли четырнадцатилетнего подростка, но к середине куплета голос окреп. Конхо смотрел в пустоту перед собой, выплескивая в микрофон всё, что копилось годами: каждый крик отца, каждую слезу матери, каждый день, проведенный в попытках доказать, что он имеет право существовать. *** Конхо почти не видел дороги — перед глазами всё еще стояло лицо отца, застывшее в привычном разочаровании. Каждое «браво» из зала отдавалось в ушах как пощечина. — Конхо, стой! — Сонхён едва успел перехватить гитару и броситься следом. Но тот не слушал. Он пролетел мимо вешалок с костюмами, мимо недоумевающих театралов и с силой толкнул тяжелую дверь аварийного выхода. Холодный воздух лестничного пролета ударил в лицо, но Конхо не остановился. Он начал взлетать по ступеням, перепрыгивая через две, пока не добрался до последней двери. Грохот металла, и они оказались на крыше. Здесь было тихо. Только ветер свистел в антеннах и где-то далеко внизу гудел город. Конхо дошел до самого края, до бетонного парапета, и наконец остановился. Он тяжело опирался ладонями о шершавый камень, его плечи ходили ходуном. Рукава худи были всё так же натянуты на пальцы, скрывая дрожь. Сонхён осторожно прикрыл за собой дверь и остался стоять в тени надстройки, не решаясь подойти ближе. Он видел, как Конхо медленно разжимает кулак, и на бетон выпадает тот самый медиатор. — На кой черт они приперлись, — голос Конхо был едва слышным, надтреснутым и лишенным всякой привычной агрессии. — Столько лет им было плевать. А сегодня… именно сегодня они решили прийти и посмотреть, как я окончательно «скатываюсь». Он замолчал, и эта тишина на крыше казалась тяжелее, чем весь шум в актовом зале. Конхо медленно, словно каждое движение давалось ему с трудом, повернул голову к Сонхёну. В его глазах не было искр ярости — только бесконечное, выматывающее онемение. — Проваливай, — бросил он тихо. — Просто иди вниз, Сонхён. Ты получил свой зачет, Пак в экстазе, всё круто. Оставь меня в покое. Сонхён даже не шелохнулся. Он продолжал стоять, прислонившись к бетонной надстройке, и спокойно смотреть на Конхо. Он не собирался уходить и уж тем более не собирался делать вид, что ничего не произошло. — Я сказал — свали! — голос Конхо стал громче, но Сонхён лишь поправил лямку чехла с гитарой и проигнорировал приказ, сделав шаг ближе. Видя, что его попытка остаться в одиночестве и жалеть себя с треском провалилась, Конхо мгновенно изменился. Словно по щелчку, та уязвимая, надломленная тень исчезла, и на её место вернулся привычный, ощетинившийся иглами задира. Он спрятал дрожащие руки в карманы. — О, я понял, — он скривил губы в своей фирменной ядовитой ухмылке, а в глазах снова зажегся недобрый блеск. — Ты теперь мой личный спаситель? Собираешься прочитать мне лекцию о том, что «семья — это не главное», или предложишь обняться и поплакать в плечо? Он подошел к Сонхёну почти вплотную, глядя на него сверху вниз с привычным пренебрежением. — Если ты думаешь, что раз мы один раз удачно поорали в микрофоны, то теперь мы лучшие друзья — закатай губу. Ты всё еще тот самый занудный паинька, который влез не в своё дело. И то, что мои предки — придурки, не делает тебя особенным. Так что закрой рот, пока я не забыл, что ты мне сегодня помог, и не выкинул твою драгоценную гитару с этой крыши. Он дернул плечом, проходя мимо Сонхёна к двери, и специально задел его плечом, восстанавливая привычную дистанцию. — И не смотри на меня так, будто у меня горе. Мне плевать на них. Понял? Плевать. Он с силой дернул дверь аварийного выхода, и её лязг прозвучал как выстрел. Конхо слетел по лестнице. Он выскочил через черный ход и пошел прочь от школы, ввинчиваясь в вечерний поток людей. Внутри всё клокотало. Злость была такой острой, что физически жгло в груди. Он шел быстро, почти врезаясь в прохожих, а перед глазами всё еще стоял тот холодный взгляд из десятого ряда. «Пришли посмотреть...», — пульсировало в висках. Когда он дошел до набережной, места стало больше, и его окончательно сорвало. Конхо сорвался на бег. Он бежал мимо серых парапетов, мимо фонарей, которые только начинали зажигаться, не чувствуя ни тяжести гитары за спиной, ни того, как холодный воздух обжигает легкие. Он бежал, пока мышцы не начали гореть, а в боку не закололо так, будто туда вогнали нож. Он остановился только тогда, когда силы кончились окончательно. Конхо оперся руками о колени, жадно хватая ртом воздух. Пот катился по лицу, а сердце колотилось в ребра, как пойманная птица. Ярость медленно вытекала из него, оставляя после себя пустую, гулкую оболочку. Он был полностью измотан. Морально выпотрошен. Парень выпрямился, чувствуя, как дрожат колени. В голове было непривычно пусто — бег выжег все лишние мысли, оставив только звон в ушах. Конхо медленно, почти механически переставляя ноги, побрел в глубь старого квартала. Его не тянуло домой, не тянуло к барам или друзьям. Ноги сами вели его к облезлой девятиэтажке, затерянной среди таких же серых коробок. Это был дом, в котором он даже не жил, но в котором знал каждый треск в подъезде. Конхо вошел внутрь, проигнорировал неработающий лифт и начал медленный подъем. Шаг за шагом, этаж за этажом. Тишина лестничных пролетов успокаивала. Здесь не было того тяжелого взгляда отца, от которого хотелось содрать с себя кожу. На последнем этаже он привычно дернул железную дверь. Замок был сломан еще пару лет назад — им же самим. Конхо вышел на крышу. Свежий ветер тут же забрался под влажную от пота футболку, заставляя вздрогнуть. Он прошел по рубероиду, который мягко прогибался под ногами, и сел на самый край, свесив ноги в пустоту. Город внизу жил своей жизнью: машины превратились в цепочки ярких огней, люди — в едва заметные точки. Здесь, наверху, всё казалось мелким и неважным. Конхо откинулся назад, опираясь на локти, и посмотрел в темное небо. В кармане всё еще лежал тот самый медиатор. Он вытащил его и долго крутил в пальцах, рассматривая при свете далекой луны. Сегодня он победил. Он спел так, как никогда не пел. Но вместо триумфа внутри была только черная дыра, размером с тот самый актовый зал. — Ну и дерьмо, — прошептал он в пустоту, и его голос тут же унес ветер. Он закрыл глаза, пытаясь выкинуть из головы картинку: Сонхён, стоящий рядом на сцене, и его спокойный, уверенный взгляд. Это было единственное, что не вызывало сейчас тошноты. Конхо сунул медиатор обратно в карман и просто замер. Конхо закрыл глаза, но вместо темноты перед ним всплыло лицо сестры. Это было единственное теплое воспоминание, которое еще не успело покрыться копотью и грязью его нынешней жизни. Он вспомнил, как она смеялась, как обещала, что когда-нибудь они оба выберутся из этого ада, который отец называл «семьей». Конхо резко открыл глаза и посмотрел вниз, между своих свисающих ног. Высота манила. Город внизу казался огромным черным океаном, готовым принять его без лишних вопросов и упреков. В голове вдруг стало пугающе тихо. Та самая ярость, что гнала его сюда, сменилась странным, кристально чистым спокойствием. «Всего один шаг», — пронеслась мысль. Он медленно перенес вес тела вперед, сильнее опираясь ладонями о холодный бетонный край. Ветер толкнул его в грудь, словно проверяя на прочность. Конхо завороженно смотрел в пустоту. Ему казалось, что если он сейчас шагнет, он наконец-то станет таким же легким, как тот звук, который он выдал сегодня со сцены. Пустота внизу больше не пугала. Парень уже не чувствовал холода. Только странную, тягучую усталость в каждом суставе. Пальцы на краю парапета медленно разжались. Пустота внизу казалась не врагом, а огромным мягким одеялом, которое могло бы накрыть его с головой, заглушая звон в ушах и бесконечные голоса в голове. Он смотрел на крошечные огни машин и думал о том, как легко физика решает все человеческие проблемы. Одно движение, один короткий полет… В этот момент он отчетливо понял, почему люди так делают. Не от силы или слабости, а от чертовой скуки и истощения. Ему просто надоело быть Конхо — тем самым парнем, который вечно кому-то что-то должен: или соответствовать, или противостоять. «Если я сейчас упаду, отец скажет, что я даже подохнуть нормально не смог, или просто промолчит, как делал все эти годы?» — мелькнуло в голове. Он представил себе этот заголовок в школьных новостях. Представил лицо сестры, и от этой мысли в груди неприятно кольнуло. Она бы не поняла. Она всегда была его якорем, и этот якорь сейчас медленно, но верно тянул его обратно, на безопасную сторону бетонной плиты. Конхо зажмурился до боли, чувствуя, как ветер снова хлещет по щекам, возвращая чувствительность. Он медленно, судорожно выдохнул, чувствуя, как легкие наполняются колючим ночным воздухом.  На мгновение грань между «стоять здесь» и «лететь вниз» стала почти прозрачной. В голове пронеслась шальная, пугающая своей логичностью мысль: «Это ведь так просто.» Ему казалось, что он уже чувствует ту самую невесомость, о которой поется в песнях, и тело само, поддаваясь какому-то животному инстинкту, начало наклоняться вперед. Еще сантиметр, еще одно мимолетное усилие воли — и всё.