Часть 5
11 февраля 2026 г., 21:49
❝ Если вы бедны и плохо одеты — вас оттолкнут, но если вы богаты — вы можете носить потертое платье, сколь вам угодно; за вами будут ухаживать, вам будут льстить и всюду приглашать, даже если бы вы были величайшим глупцом или первостепенным негодяем. ❞
Прошел месяц. Два. Три. Гермиона Грейнджер больше не была той девочкой, что стояла под дождем с трясущимися руками и мокрыми от слез щеками. Она не стала менее уязвимой — уязвимость, как выяснилось, была неотъемлемой частью ее дара. Но она научилась трансформировать ее во что-то иное. В топливо. В сталь. Лира наблюдала за этим превращением с тихим, понимающим удивлением. Ее соседка, которая в первую ночь ждала полуночного обхода с замиранием сердца, теперь ждала полуночного обхода с книгами. С конспектами. С горящими глазами и бесконечными вопросами, которые она записывала в отдельную тетрадь, чтобы задать — кому? Нет, не Лире. Тем вопросам суждено было оставаться неозвученными, копиться под обложкой с тисненым гербом «Амбрасии». Гермиона не спала. Гермиона училась. К концу первого месяца она догнала программу своего курса по прорицанию. К середине второго — перегнала. МакГонагалл, чьи похвалы приходилось вытягивать клещами, однажды на практикуме по контролируемым видениям произнесла при всем классе: — Мисс Грейнджер демонстрирует уровень концентрации, характерный для учеников третьего года обучения. Возможно, нам стоит пересмотреть индивидуальный план ее развития. Лира толкнула ее локтем под партой. Гермиона не улыбнулась. Она записала в тетради: «Концентрация — ключ. Тренировать ежедневно. Спросить у Б. о медитативных техниках для прорицателей». Она не задала этот вопрос. Ни тогда, ни позже. Тетрадь толстела, вопросы множились, но каждый раз, когда она оказывалась достаточно близко к директрисе — в коридоре, в обеденном зале, на редких общих лекциях Дамблдора — слова застревали в горле, превращаясь в сухой, формальный кивок. «Ваш вопрос исчерпан». Эти три слова стали для нее одновременно стеной и дверью. Утро четвертого месяца началось с тишины. Не обычной, напряженной тишины «Амбрасии», а какой-то другой — растерянной, сбитой с толку. Ученики перешептывались за завтраком. Лира, прихлебывая свой перламутровый отвар, наклонилась к Гермионе: — Слышала? Малфой — та, что с первого этажа, Нарцисса — слегла. Говорят, что-то с кровью. У вампиров это редкость, но бывает, если долго не питались качественным ресурсом. Ее муж, Люциус, отбыл с ней в семейное поместье. — Она понизила голос до шепота. — А «Этикет и древние языки» у нас по расписанию первым уроком. Гермиона замерла с ложкой у рта. — Значит, заменят? — Не заменят. — Лира посмотрела на нее тем своим расфокусированным, но странно зрячим взглядом. — Она поведет. В класс «Этикета и древних языков» — светлую, строгую аудиторию на втором этаже, где обычно царила ледяная, безупречная атмосфера Нарциссы Малфой — Гермиона входила с чувством, которое отказывалась называть. Сердце билось ровно, спокойно. Только пальцы чуть сильнее сжимали ремешок сумки. Беллатрикс Блэк уже была там. Она стояла у преподавательского стола, не касаясь его, не опираясь. Платье — темно-синее, почти черное, с высоким воротом и длинными рукавами. Волосы убраны в строгий, безупречный узел. Ни единой эмоции на бледном, совершенном лице. Рядом с ней даже мебель казалась менее значимой, менее реальной. — Миссис Малфой временно отсутствует, — произнесла она ровно, без вступлений. — Я буду вести этот курс до ее возвращения. Мои требования не отличаются от ее. Мои методы — возможно. Рекомендую адаптироваться быстро. В классе повисла мертвая тишина. Даже Драко Малфой, обычно непроницаемый, сидел чуть более напряженно, чем всегда. Только Пэнси Паркинсон, казалось, излучала странное, почти хищное любопытство. — Сегодня мы разбираем этимологию защитных печатей на древнескандинавском, — Беллатрикс раскрыла тяжелый фолиант, даже не взглянув на него. — Те, кто не читал главу пятую «Рунического компендиума», могут сразу покинуть аудиторию. Вам здесь делать нечего. Никто не двинулся с места. Но Гермиона заметила, как несколько учеников на задних рядах побледнели. — Хорошо, — в голосе Беллатрикс проскользнула тень — не одобрения, лишь констатации. — Тогда начнем.***
Это был самый интенсивный урок в жизни Гермионы. И она наслаждалась каждой секундой. Беллатрикс не объясняла. Она требовала. Каждый вопрос, брошенный в класс, был острее кинжала. Каждый ответ она разбирала на атомы с безжалостностью хирурга. Ошибиться было страшно. Притвориться, что знаешь — невозможно. Она видела насквозь. — Мисс Паркинсон, вы полагаете, что альгиз — это просто «защита»? В таком случае, что означает его зеркальное отображение в погребальных стелах десятого века? Пэнси запнулась. Беллатрикс не стала ждать ответа. — Мистер Малфой. Ваш род владеет землями, где найдены древнейшие образцы этой руны. Объясните классу. Драко поднялся. Его голос звучал ровно, без эмоций. Он знал. Конечно, он знал. Но даже в его безупречном ответе Гермиона уловила напряжение — желание не просто ответить, а соответствовать. А затем взгляд Беллатрикс упал на нее. — Мисс Грейнджер. Гермиона выпрямилась, не отводя глаз. — Директор. — В вашем конспекте по истории магических сообществ, — Беллатрикс сделала паузу, и Гермиона физически ощутила, как холодный взгляд скользит по ее тетради, лежащей на парте, — я заметила схему взаимосвязи рунических алфавитов и кровных договоров. Разверните эту мысль применительно к печати, которую мы сейчас разбираем. В классе кто-то тихо ахнул. Лира бросила на Гермиону быстрый, встревоженный взгляд. Никто не ожидал, что директриса читала чьи-то личные конспекты. Никто не ожидал, что она запомнила. Гермиона не стала спрашивать, когда и как Беллатрикс это сделала. Это было бы слишком глупо. Или самонадеянно. Или и то, и другое. Она просто начала говорить. Она говорила о том, как альгиз в скандинавской традиции символизировал не просто защиту, а мост между мирами — живых и мертвых, людей и богов. Как эта же руна в кельтской традиции трансформировалась в знак неприкосновенности кровных уз. Как кровные договоры вампирских кланов девятнадцатого века использовали ее зеркальное отображение, чтобы запечатать Обеты, и как это, в свою очередь, исказило первоначальное значение, превратив защиту в тюрьму. Она говорила пять минут. Может десять. Ее голос не дрожал. Ее мысли были кристально чисты. Она не смотрела в конспект — она видела структуру, выстроенную за месяцы бессонных ночей и сотнями прочитанных страниц. Когда она закончила, в аудитории стояла такая тишина, что было слышно, как за окном падает снег. Беллатрикс смотрела на нее. Долго. Ее лицо оставалось бесстрастным, но в темных глазах, в самой их глубине, промелькнуло нечто — не тепло, нет. Скорее, признание. — Садитесь, мисс Грейнджер, — произнесла она наконец. — Ваш анализ… приемлем. «Приемлемо». От Беллатрикс Блэк это было равносильно триумфу.***
После урока, когда ученики расходились, перешептываясь, Гермиона замешкалась у своей парты, перекладывая книги. Она не оборачивалась, но знала — Беллатрикс все еще там. У стола. Ждет? Нет, директриса не ждет. Она наблюдает. Гермиона набрала в грудь воздуха и повернулась. — Директор. Я хотела поблагодарить вас за рекомендацию. «Хроники прозрения». Это… действительно помогло структурировать подход. Беллатрикс слегка наклонила голову. Жест, который у любого другого означал бы «пожалуйста». У нее означал «продолжайте, я слушаю». — Я также хотела спросить, — Гермиона сглотнула, чувствуя, как пульс ускоряется, — планируете ли вы вести дополнительные занятия по рунологии? В библиотеке недостаточно источников по прикладному применению зеркальных форм, а профессор Малфой, насколько я понимаю, специализируется больше на классическом… — Вы просите меня стать вашим личным наставником, мисс Грейнджер? — перебила Беллатрикс, и в ее голосе впервые за весь урок промелькнула тень той ледяной иронии, которую Гермиона помнила с их ночных разговоров. — Я прошу доступ к источникам, — твердо ответила Гермиона, глядя ей прямо в глаза. — И возможность задавать вопросы тому, кто на них способен ответить. Пауза. Длинная, напряженная. — Ваша самонадеянность, — произнесла Беллатрикс медленно, словно пробуя каждое слово на вкус, — начинает граничить с чем-то, отдаленно напоминающим компетентность. Она подошла ближе. Один шаг. Два. Гермиона не отступила. — В Северной башне, в секции «Запретные рунические циклы», есть три тома, которые могут вас заинтересовать, — голос Беллатрикс понизился до почти неслышного шепота. — Грифон пропустит вас. Если вы решите, что готовы иметь дело с информацией, которая не прощает поверхностного понимания. Она сделала паузу. — И, мисс Грейнджер. — Да? — На этот раз не опаздывайте. Беллатрикс развернулась и вышла из аудитории, оставив за собой лишь легкий, морозный шлейф и Гермиону, стоящую посреди пустого класса с бешено колотящимся сердцем и четким, кристальным пониманием: Она только что получила не просто доступ к книгам. Она получила разрешение. Разрешение приблизиться. Разрешение задавать вопросы — те самые, что копились в тетради месяцами. И это было страшнее и желаннее всего, что она когда-либо испытывала в стенах «Амбрасии». В ту ночь Гермиона не пошла в библиотеку. Она лежала в кровати, глядя в темноту балдахина, и впервые за долгое время не думала о рунах, видениях или учебном плане. Она думала о том, как Беллатрикс смотрела на нее во время ее ответа. Не как на ученицу. Не как на проблему. Как на равную — пусть в отдаленном будущем, пусть гипотетически, но равную. И еще она думала о том, что впервые за четыре месяца ее тетрадь с вопросами перестала быть просто тетрадью. Она стала картой. А карты существуют для того, чтобы по ним идти. Где-то в Северной башне, под стеклянным куполом, ждали три тома «Запретных рунических циклов». И женщина, которая обещала не отвечать на вопросы, но каким-то непостижимым образом отвечала на них снова и снова. Гермиона закрыла глаза. Завтра она пойдет в башню. А сегодня — сегодня можно просто дышать в такт с тишиной и ждать полуночного шага за дверью, который теперь звучал не угрозой, а обещанием.***
В пансионате что-то было не так. Гермиона поняла это в тот момент, когда переступила порог рефлектория. Еще вчера здесь пахло кофе, выпечкой и легкой утренней суетой. Сегодня запах был другим — металлическим, горьким, пропитанным чем-то, что она научилась распознавать за четыре месяца в этих стенах. Страхом. Завтрак уже начался, но никто не ел. Тарелки стояли нетронутыми, кружки остывали. Ученики сидели, вжав головы в плечи, перешептываясь так тихо, что шепот напоминал скорее шипение потревоженных змей. Кто-то всхлипывал. На этаже прорицателей, через два стола от Гермионы, первогодка с бледным, как мел, лицом мелко тряслась, а старшекурсница обнимала ее за плечи, безуспешно пытаясь успокоить. — Что случилось? — спросила Гермиона, садясь рядом с Лирой, чьи пальцы вцепились в кружку так, что костяшки побелели. — Лира. Что произошло? Лира подняла на нее глаза. Обычно расфокусированные, смотрящие сквозь реальность, сегодня они были кристально ясными. И испуганными. — Ты не слышала? — ее голос сорвался на хрип. — Ночью… Эндрю Торн. С четвертого этажа. Он поступил неделю назад, ты его не знала, он почти не выходил из комнаты… — Что с ним? — Гермиона сжала руку Лиры, чувствуя, как холод пробегает по позвоночнику. — Его нашли в саду, — выдохнула Лира. — Под утро. Садовник-друид наткнулся, когда пошел проверять зимние розы. Эндрю… — она сглотнула, ее глаза наполнились слезами. — Гермиона, от него почти ничего не осталось. Тишина. Гулкая, абсолютная, наполненная невысказанным ужасом. — Как… — Гермиона не могла подобрать слова. — Как это возможно? Обход. Директор делает обход каждую ночь. Она проверяет все этажи. Она всегда… — Она делала, — резкий голос оборвал ее. Гермиона обернулась. Рядом стоял Гарри Поттер — бледный, с темными кругами под глазами, его очки сидели криво, будто он наспех нацепил их трясущимися руками. Рон Уизли, застывший за его плечом, был непривычно молчалив и серьезен. — Гарри, — Гермиона встала. — Что значит «делала»? Гарри оглянулся по сторонам, словно проверяя, не подслушивает ли кто. Затем, приняв решение, коротко кивнул в сторону пустующего угла рефлектория. — Идем. Не здесь. Они отошли к высокому витражному окну, где их голоса тонули в разноцветных тенях. Лира осталась за столом, но провожала их тревожным взглядом. Рон встал на стреме, делая вид, что рассматривает узоры на стекле. — Никто не знает, как он вышел, — начал Гарри, понизив голос до шепота. — Обход был. Директор Блэк прошла по всем этажам в полночь, как обычно. Эндрю был в своей постели, сосед подтвердил. А в два часа ночи его кровать оказалась пуста. — Может, ему приснилось видение? — предположила Гермиона, лихорадочно перебирая варианты. — Прорицатели иногда ходят во сне, это случается, если дар вырывается… — Он не просто вышел, Гермиона, — перебил Гарри, и его зеленые глаза стали жесткими. — Он выбрался. Окно его комнаты было открыто. Четвертый этаж. Без страховочных инструментов. Он спустился по стене, пересек внутренний двор, прошел через лабиринт и вышел в сад. Там его и нашли. — Но охрана… грифоны… ворота… — слова застревали в горле. — Никто ничего не видел. Никто ничего не слышал, — Гарри провел рукой по лицу, и Гермиона заметила, как дрожат его пальцы. — И это не все. То, что с ним сделали… это не было случайным нападением дикого зверя. Его обескровили. Полностью. До последней капли. Витражный свет раскололся на миллион осколков, разлетевшись по стенам. Гермиона смотрела на Гарри и видела в его глазах отражение собственного ужаса. — Вампиры, — прошептала она. — Или кто-то, кто хочет, чтобы все так думали, — тихо сказал Рон, не оборачиваясь от окна. — Потому что, понимаешь, если это был вампир из школы, значит, обход Беллатрикс Блэк ничего не стоит. Если это был чужой, значит, защита «Амбрасии» рухнула. А если… Он замолчал. — Если что? — Гермиона почти кричала шепотом. — Если это была она сама, — выдохнул Гарри, — тогда ей конец. Мир вокруг Гермионы дернулся, как кинопленка, застрявшая в проекторе. Она услышала свой голос — чужой, далекий: — Это абсурд. Она директор. Она хранительница. Она… — Она вампир, — оборвал Гарри без жестокости, просто констатируя факт. — Самый сильный вампир на территории Великобритании, возможно, во всей Европе. И прошлой ночью, когда мальчика убили и обескровили, она не заметила, что он покинул замок. Или сделала вид, что не заметила. Гермиона отступила на шаг, врезавшись спиной в холодный камень стены. — Этого не может быть. — Как видишь, может, — Рон наконец повернулся к ним. Его веснушчатое лицо было мрачным. — Утром приехали из Министерства. Двое. Из отдела по контролю за сверхъестественными сообществами. Они сейчас в Северной башне. Задают вопросы. — Ее могут… — Гермиона не могла произнести это вслух. — Отстранить. Арестовать. Отправить под трибунал, — Гарри говорил быстро, рублено. — Старый закон, еще с восемнадцатого века. Если хранитель школы неспособен обеспечить безопасность учеников, он лишается права на существование. Буквально. Где-то в глубине рефлектория раздался новый, пронзительный вопль — еще одна истерика. Гермиона слышала его сквозь вату, заполнившую уши. — Где она сейчас? — спросила она. Ее голос прозвучал пугающе спокойно. — В своем кабинете. С ними, — ответил Гарри. — Гермиона, не смей. Ты не имеешь права туда входить. Ты всего лишь ученица, тебя даже не допросят, ты ничего не видела, не знаешь… — Я знаю ее, — сказала Гермиона. Она не объясняла, что имеет в виду. Что она знает, как пахнет башня в час ночи. Как выглядят пальцы Беллатрикс, перелистывающие страницы фолианта. Как звучит ее голос, когда она произносит «приемлемо» — самое близкое к «ты справилась», что может позволить себе вечность. Она не говорила, что помнит каждую секунду их разговоров, каждый взгляд, каждую паузу. Она просто развернулась и пошла. Коридоры «Амбрасии» гудели. Ученики жались по углам, перешептывались, плакали. У дверей классов стояли преподаватели — Минерва МакГонагалл, сжав губы в тонкую линию, жестом остановила группу прорицателей и велела им возвращаться в свои комнаты. Андромеда Тонкс, чьи волосы нервно переливались всеми оттенками серого, разговаривала с кем-то по кристаллу связи, и ее лицо было бледнее обычного. Даже Дамблдора не было видно — старый профессор, как шептались старшекурсники, заперся в своем кабинете и никого не принимал. Гермиона шла быстро, почти бежала. В голове было пусто и звонко. Она не думала о том, что делает. Она просто знала: если она сейчас не дойдет до Северной башни, что-то внутри нее сломается навсегда. Она почти врезалась в Драко Малфоя на повороте к главной лестнице. Малфой стоял, прислонившись к стене, совершенно неподвижный, словно изваяние. Его лицо было безучастным, но пальцы, сжимавшие ремешок сумки, побелели от напряжения. Рядом с ним, непривычно тихая, застыла Пэнси Паркинсон. В ее глазах, обычно цепких и хищных, сейчас плескалась растерянность — эмоция, которую Гермиона никогда не ожидала там увидеть. — Грейнджер, — голос Драко был ровным, но в нем прорезалась странная, незнакомая хрипотца. — Не ходи туда. — Ты не будешь мне указывать, — отрезала Гермиона, не замедляя шага. — Я не указываю. Я предупреждаю, — он схватил ее за запястье, и его пальцы оказались ледяными, почти неживыми. — Министерство не любит свидетелей. Особенно таких, кто… приближен. Он не договорил. Гермиона высвободила руку. — Она не делала этого, — сказала она твердо. — И я докажу. Драко посмотрел на нее долгим, нечитаемым взглядом. В его серых глазах, обычно холодных и отстраненных, сейчас было что-то другое — не страх, не злость. Что-то похожее на понимание. — Знаю, — тихо сказал он. — Поэтому и предупреждаю. Он отступил, давая ей пройти. Пэнси молча смотрела вслед, и впервые ее взгляд не пытался ничего выпить — только зафиксировать.***
Грифон у дверей Северной башни стоял недвижимо, но его золотые глаза горели тревожным, неровным пламенем. Шерсть на загривке была вздыблена. Он посмотрел на Гермиону, и в этом взгляде читалось то же, что она чувствовала сама: отчаяние и ярость. — Я должна войти, — прошептала она. Грифон медленно моргнул. И отступил. Дверь открылась. Лестница в этот раз показалась бесконечной. Каждая ступень отдавалась в висках глухим, болезненным стуком. Воздух здесь был не просто холодным — он был мертвым, застывшим, будто сама башня затаила дыхание в ожидании приговора. Светящиеся кристаллы в стенах пульсировали неровно, испуганно, их синеватый отблеск метался по каменным стенам, создавая призрачные, искаженные тени. Гермиона поднималась, считая ступени, чтобы не сойти с ума. Сорок семь. Сорок восемь. Сорок девять. На пятидесятой она услышала голоса. Дверь в кабинет была приоткрыта. Тонкая полоска света падала на каменную площадку, рассекая тьму. Гермиона замерла, прижавшись к холодной стене, и слушала. — …обстоятельства, директор Блэк, крайне серьезны. Смерть ученика на территории школы, находящейся под вашей непосредственной ответственностью. Отсутствие следов взлома. Отсутствие свидетелей. Отсутствие каких-либо записей в магическом журнале охраны периметра. Голос был незнакомый — мужской, сухой, канцелярский. Министерство. Конечно, это были они. Кто ещё мог бы так безучастно говорить о смерти ребенка. — Я осведомлена об обстоятельствах, — ответила Беллатрикс. Ее голос звучал ровно, без тени эмоций. — Ваше перечисление фактов не добавляет к ним ни ясности, ни новых данных. — Тем не менее, мы вынуждены задать вопрос, — второй голос, женский, тоже незнакомый. — Где вы находились в период с половины первого до трех часов ночи? — Проводила обход. Проверила все четыре этажа, библиотеку, подвальные помещения и западное крыло. В половине второго вернулась в свой кабинет. — Кто-то может это подтвердить? Пауза. Короткая, но тяжелая, как свинцовое одеяло. — Нет, — ровно произнесла Беллатрикс. — Мои передвижения не фиксируются системой наблюдения. Это привилегия директора. — Или лазейка, — вставил мужской голос. Еще одна пауза. Гермиона сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. — Мисс Блэк, — женский голос смягчился ровно настолько, чтобы звучать фальшиво-сочувственно. — Мы понимаем, как вам тяжело. Долгие годы безупречной службы, безупречная репутация… но факты остаются фактами. Вам придется пройти с нами для дальнейших разбирательств. — Это арест? — голос Беллатрикс не дрогнул. — Это временное отстранение. До выяснения… — До выяснения того, удобно ли назначить меня виновной, — перебила Беллатрикс, и впервые за весь разговор в ее голосе прорезалась та самая ледяная сталь, которую Гермиона знала так хорошо. — Я не ребенок, мисс Вэнс. И не наивная прорицательница, которую можно запугать бюрократическими формулировками. Вы пришли сюда с готовым решением. Не тратьте мое время на притворство. Тишина. Затем шорох одежды, скрип половицы. — Ваше сопротивление только ухудшит ваше положение, — сухо заметил мужской голос. — Мое положение, — произнесла Беллатрикс так тихо, что Гермиона едва расслышала, — ухудшалось и получше вас, инквизитор Саквилл-Бэгг. Я пережила пять монархов, две мировые войны и три чистки Министерства. Ваши угрозы… неоригинальны. Гермиона не выдержала. Она толкнула дверь и вошла. Кабинет утопал в сером свете утреннего неба. За стеклянным куполом клубились тяжелые, свинцовые облака. Три фигуры застыли в центре комнаты: двое в строгих темных мантиях с министерскими значками — мужчина с бледным, узким лицом и женщина с короткой стрижкой и цепкими, как у хорька, глазами, — и Беллатрикс. Она стояла у мраморного стола, выпрямившись, как натянутая струна. Ее лицо было совершенно спокойно, ни единой эмоции не отражалось на бледных, безупречных чертах. Только пальцы — она держала раскрытую книгу, и Гермиона заметила, как сильно её бледные пальцы сжимают корешок. — Мисс Грейнджер, — голос Беллатрикс был ровным, но в нем проскользнула тень — не удивления, а скорее усталого сожаления. — Вы ошиблись этажом. — Я не ошиблась, — Гермиона сделала шаг вперед, игнорируя недоуменные взгляды министерских. — Я пришла дать показания. Женщина — мисс Вэнс — приподняла бровь. — Вы ученица? Ваш этаж? — Четвертый. Прорицатели. Меня зовут Гермиона Грейнджер. — Она говорила быстро, чеканя слова. — Я хочу заявить, что прошлой ночью видела директора Блэк во время обхода. В половине первого она проверяла нашу комнату. Я не спала. Я могу подтвердить, что она была там. Беллатрикс смотрела на нее. В ее темных глазах, обычно непроницаемых, сейчас промелькнуло нечто быстрое и острое — не благодарность, нет. Что-то другое. Что-то похожее на панику. — Мисс Грейнджер, — начала мисс Вэнс, — ваши показания, безусловно, будут приняты к сведению, но в установленном порядке, через официальный допрос с участием вашего опекуна и… — Я понимаю, — перебила Гермиона. — Но вы должны знать: директор Блэк не покидала школу прошлой ночью. Она не могла совершить то, в чем вы ее подозреваете. Я знаю это. — Откуда такая уверенность, юная леди? — в голосе инквизитора Саквилл-Бэгга звучала снисходительная насмешка. Гермиона посмотрела на Беллатрикс. Та едва заметно качнула головой — жест, означавший «не надо», «остановись», «не делай этого». Но Гермиона это сделала. — Потому что я жду ее каждую ночь, чтобы расспросить обо всем. Я тут одна из новеньких. Днём директрисе бывает некогда, приходится ждать её вечером. — сказала она. — С первого дня, как оказалась здесь. Я слышу ее шаги в коридоре. Я узнаю их среди тысячи других. Я знаю, когда она проходит мимо нашей двери, когда задерживается, когда просто скользит дальше. Прошлой ночью она пришла в половине первого. И ушла через семь минут. И больше не возвращалась — я бы услышала. Тишина в кабинете стала абсолютной. Даже облака за куполом, казалось, замерли. Мисс Вэнс и Саквилл-Бэгг переглянулись. Беллатрикс стояла неподвижно, ее лицо было белее обычного — настолько, что даже губы почти сливались с кожей. — Это… крайне специфическое свидетельство, — медленно произнесла мисс Вэнс. — Мы, разумеется, проверим… — Проверяйте, — отрезала Гермиона. — Спросите мою соседку. Она подтвердит, что я не сплю по ночам. Спросите грифона внизу — он знает, как часто я прихожу в эту башню. Спросите кого угодно. Но не обвиняйте ее в том, чего она не делала. Инквизитор Саквилл-Бэгг открыл рот, чтобы возразить, но его опередил тихий, ледяной голос Беллатрикс: — Допрос окончен. Она не повысила тона. Она просто произнесла эти слова, и в них было столько вековой, нечеловеческой власти, что даже министерские чиновники инстинктивно отступили на шаг. — Я добровольно соглашаюсь на временное отстранение до завершения расследования, — продолжила Беллатрикс, и каждое слово падало в тишину, как камень в глубокий колодец. — Мои заместители, профессор Дамблдор и мисс Тонкс, примут на себя обязанности по управлению школой. Я не буду покидать территорию «Амбрасии» и готова предоставить любые образцы для магической экспертизы. Но этот ребенок, — она чуть заметно кивнула в сторону Гермионы, — не будет вовлечен в ваши бюрократические игры. Вы получите ее письменные показания, заверенные ее наставником. И больше ни слова. Мисс Вэнс и Саквилл-Бэгг снова переглянулись. Похоже, они поняли, что дальше давить бесполезно. — Хорошо, — сухо сказала мисс Вэнс. — Мы вернемся завтра за письменными показаниями. До тех пор… вы остаетесь под надзором, директор Блэк. Не покидайте башню. — Я никуда не собираюсь, — ровно ответила Беллатрикс. Министерские ушли. Их шаги стихли на лестнице, затем затихли совсем. Хлопнула дверь внизу. И тишина снова сомкнулась вокруг, тяжелая и давящая. Гермиона стояла посреди кабинета, не в силах пошевелиться. Адреналин схлынул, оставив после себя пустоту и дрожь в коленях. Она только что дала ложные показания. Она только что поставила на кон все — свое место в школе, свою репутацию, свою безопасность. И она сделала бы это снова. Беллатрикс смотрела на нее. Долго, пристально, словно видела впервые. — Это было глупо, — наконец произнесла она. В ее голосе не было гнева. Только усталость, глубокая, как океан. — Чрезвычайно, непростительно глупо. — Я знаю, — ответила Гермиона. — Вы дали ложные показания представителям Министерства. Если они узнают… — Не узнают. — Вы не можете быть в этом уверены. — Я уверена, — Гермиона подняла голову и встретила ее взгляд. — Потому что я действительно не спала. И я действительно слышала, как вы пришли. Я всегда вас слышу. Беллатрикс молчала. В сером свете, льющемся из-под купола, ее лицо казалось высеченным из мрамора — прекрасным, древним, нечеловечески совершенным. Но в уголках глаз, в самой глубине темных зрачков, дрожало что-то, чего Гермиона никогда раньше не видела. Не боль. Не страх. Уязвимость. — Вы могли пострадать, — тихо сказала Беллатрикс. — Из-за меня. — Я не пострадала. — Еще нет. Но если вы продолжите… — Я продолжу, — перебила Гермиона. — Я обещала себе, что узнаю правду. О вас. О школе. О своем даре. Я не остановлюсь только потому, что это опасно. Беллатрикс смотрела на нее. Долго. Так долго, что Гермиона перестала дышать. — Вы невыносимы, мисс Грейнджер, — наконец произнесла директриса, и в ее голосе впервые за все утро проскользнула та самая ледяная ирония, которую Гермиона помнила с их ночных разговоров. — Упрямы. Самонадеянны. Совершенно лишены инстинкта самосохранения. Она сделала паузу. И очень тихо, почти неслышно, добавила: — И, возможно, именно поэтому вас невозможно остановить. Гермиона почувствовала, как к глазам подступают слезы — предательские, горячие, невыносимые. Она сдерживала их изо всех сил. — Что теперь будет? — спросила она. — С вами? С расследованием? — Теперь, — Беллатрикс отвернулась к окну, ее профиль четко вырисовывался на фоне свинцового неба, — мы будем ждать. Искать. И, возможно, — она помолчала, — попытаемся найти того, кто действительно это сделал. — Я помогу вам. — Нет. — Я уже помогаю. Беллатрикс резко обернулась. В ее глазах вспыхнуло что-то — не гнев, нет. Отчаяние. Глубокое, древнее, тщательно скрываемое. — Вы не понимаете, мисс Грейнджер. То, с чем мы столкнулись… это не просто убийство. Это послание. Кому-то нужно, чтобы «Амбрасия» пала. Чтобы я пала. И они будут использовать все средства, включая самых талантливых, самых… — она запнулась, — самых дорогих мне учеников. Слово повисло в воздухе, тяжелое, невозможное. «Дорогих». Она никогда не говорила ничего подобного. Никогда не позволяла себе даже намека. Гермиона смотрела на нее, и мир вокруг сузился до этой комнаты, до этой женщины, до этого невысказанного признания. — Тогда не отталкивайте меня, — тихо сказала она. — Потому что если вы останетесь одна, они победят. А я… я не могу этого допустить. Беллатрикс молчала. За стеклянным куполом начал падать снег — первые, редкие снежинки кружились в сером небе, опускаясь на холодный камень башни. — Идите, мисс Грейнджер, — наконец произнесла она. — У вас скоро начнутся занятия. — Я… — Идите, — повторила Беллатрикс, и в ее голосе снова зазвенела сталь. — Мы продолжим этот разговор, когда я буду уверена, что не подвергаю вас опасности одним своим присутствием. Гермиона хотела возразить. Хотела остаться, бороться, доказывать. Но в глазах Беллатрикс было столько непрошенной, молчаливой мольбы, что слова застряли в горле. Она развернулась и вышла. Лестница вниз показалась бесконечной. Каждая ступень отзывалась в груди глухой, ноющей болью. Грифон у двери проводил ее долгим, понимающим взглядом. Снег падал все гуще, заметая следы, стирая границы, укутывая «Амбрасию» в белое, молчаливое покрывало. Гермиона шла по коридору, не разбирая дороги. В голове пульсировала одна мысль, горячая и невыносимая: «Она назвала меня дорогой.» И где-то там, высоко, в башне под стеклянным куполом, стояла женщина, которая не умела просить помощи, но отчаянно в ней нуждалась. Гермиона остановилась посреди пустого коридора, прижалась лбом к холодному камню стены и позволила слезам наконец пролиться. Она не знала, кто убил Эндрю Торна. Не знала, кто охотится на «Амбрасию» и почему. Не знала, чем закончится расследование и что будет с Беллатрикс. Но она знала одно: она не отступит. Она будет ждать. Искать. Бороться. Потому что некоторые вещи невозможно не делать. Потому что некоторые люди стоят того, чтобы рискнуть всем. Даже если они живут уже несколько столетий и не умеют говорить «спасибо». Даже если они — самая опасная, самая прекрасная, самая невозможная тайна в ее жизни. Гермиона вытерла слезы, выпрямилась и пошла дальше. Впереди был длинный день. Занятия. Допросы. Вопросы без ответов. Но впервые за четыре месяца она точно знала, какой вопрос задаст Беллатрикс Блэк, когда снова увидит ее. «Как я могу вам помочь?» И на этот раз она не примет отказа.
