Часть 7
13 февраля 2026 г., 21:14
❝ Будьте уверены, если вы по несчастию знамениты красотой, умом или тем и другим вместе, половина общества желает вашей смерти, а другая половина старается сделать вас возможно более несчастным, пока вы живы. ❞
Гермиона проваливалась в сон медленно, как тонущий корабль — с осознанием неизбежности и странным, болезненным облегчением. Сознание растворялось вязкими волнами, стирая границы между явью и забвением, и через мгновение она уже стояла в тумане. Туман был повсюду. Густой, молочно-белый, он струился между пальцами, оседал на ресницах, проникал в легкие холодным, влажным молоком. Гермиона не видела ни стен, ни пола, ни потолка — только бесконечную, слепящую пустоту, в которой даже эхо умирало, не родившись. Она сделала шаг. Еще один. Под ногами что-то хрустнуло — гравий? Она опустила взгляд и увидела тропинку. Узкую, едва различимую, выложенную мелким белым камнем, который слабо мерцал в тумане собственным, призрачным светом. Тропинка уходила вперед, будто в никуда. — Гермиона. Голос прозвучал отовсюду и ниоткуда — низкий, глубокий, с той особенной, ледяной вибрацией, которую она узнала бы среди тысяч других. — Мисс Блэк? — ее собственный голос прозвучал глухо, будто из-под толщи воды. Тишина. Только туман клубится, дышит, живет своей призрачной жизнью. — Беллатрикс! — крикнула она громче. Никакого ответа. Но голос был здесь. Она чувствовала его присутствие — как электричество в воздухе перед грозой, как холодок на коже, как биение второго сердца где-то в самой глубине груди. Гермиона пошла вперед. Тропинка петляла, вилась, но не сужалась и не расширялась — просто текла сквозь туман бесконечной белой лентой. Время потеряло значение. Она не знала, прошло пять минут или пять часов — только ставила одну ногу перед другой, вглядываясь в молочную муть. А потом туман донес до нее звук. Тихий сначала, едва различимый — не то стон, не то всхлип. Гермиона замерла, прислушиваясь. Сердце пропустило удар, затем еще один, и еще, разгоняясь до бешеного, неистового ритма. Крик. Он разорвал тишину внезапно, как удар ножа — высокий, отчаянный, полный животного, нечеловеческого ужаса. — НЕТ! ПОЖАЛУЙСТА, НЕТ! Гермиона узнала этот голос. Она слышала его всего несколько раз в коридорах «Амбрасии» — тихий, неуверенный, вежливый. Голос мальчика, который стеснялся своего дара и старался быть незаметным. Голос Эндрю Торна. — ЭНДРЮ! — закричала она и бросилась бежать. Туман сгущался, цеплялся за ноги липкими щупальцами, тянулся к лицу, залеплял глаза, рот, уши. Гермиона спотыкалась, падала, вставала и снова бежала, раздирая колени о мерцающий гравий, не чувствуя боли. Тропинка уходила вниз, в самую гущу белой мглы, и с каждым шагом становилось холоднее — пронизывающий, могильный холод, от которого немели пальцы и останавливалось дыхание в груди. — Эндрю! ГДЕ ТЫ? Крики становились громче, ближе — или ей только казалось? Туман искажал расстояние, отбрасывал эхо, играл с ней злую, жестокую игру. Гермиона бежала из последних сил, легкие горели, в висках стучала кровь — и вдруг тропинка оборвалась. Она стояла на краю. Туман впереди расступился, открывая небольшую поляну, залитую призрачным, мертвенным светом. В центре поляны, спиной к ней, стояла темная фигура. Высокая, в плаще с капюшоном, скрывающим лицо. А у ее ног, сжавшись в комок, лежал мальчик. — Эндрю, — прошептала Гермиона. Он поднял голову. Его лицо было белым, как туман, а глаза — огромными, черными, полными слез и непонимания. — Помоги мне, — прошептал он. — Пожалуйста… мне так страшно… Гермиона рванулась вперед — и наткнулась на невидимую стену. Прозрачную, абсолютно непроницаемую, холодную, как вечность. Она била в нее кулаками, царапала ногтями, кричала — и не могла пробиться. Фигура в плаще медленно наклонилась к мальчику. Подняла руку. — НЕТ! — заорала Гермиона. — НЕ ТРОГАЙ ЕГО! Алый всплеск. Черный провал. Крик Эндрю, оборвавшийся на полуноте. И тишина. Гермиона упала на колени, прижимаясь лбом к невидимой преграде. Слезы текли по щекам, смешиваясь с туманом. Фигура в плаще медленно повернула голову — и на мгновение Гермионе показалось, что из-под капюшона на нее смотрят знакомые, темные глаза. — Беллатрикс… — выдохнула она. — Нет, не может быть… Туман взорвался белым.***
В реальности Гермиона билась в кровати, как рыба, выброшенная на берег. Простыни сбились в тугой узел, одеяло сползло на пол, подушка валялась в изголовье, скомканная и влажная от пота. Гермиона не кричала — звук застревал в горле, вырываясь лишь сиплым, сдавленным хрипом. Ее тело выгибалось дугой, пальцы вцепились в ткань ночной рубашки, раздирая ее у ворота. Глаза были открыты, но не видели ничего — только бесконечный, белый, удушающий туман. — Гермиона! ГЕРМИОНА! Лира вскочила с кровати, опрокинув ночник. Стеклянный шар покатился по полу, залив все вокруг мягким, бестолковым сиянием. Она бросилась к соседке, схватила ее за плечи, пытаясь удержать, остановить это страшное, неконтролируемое биение. — Проснись! Пожалуйста, проснись! — голос Лиры срывался на визг, слезы текли по щекам. — Ты в трансе, ты слишком глубоко! Вернись! Гермиона не слышала. Ее губы шевелились, беззвучно повторяя одно и то же имя, одно и то же отрицание: — Нет, нет, нет, не может быть, Беллатрикс… Лира зажала рот ладонью, подавляя собственный крик. Она знала, что нужно делать — погрузиться в транс следом, найти Гермиону, вытащить ее оттуда. Она пыталась. Она закрывала глаза, пыталась успокоить дыхание, сосредоточиться — но паника сковывала сознание ледяными тисками. Ее дар, всегда такой чуткий, сейчас ослеп и оглох, забившись в самый темный угол ее существа. — Я не могу, — прошептала она, чувствуя, как реальность начинает плыть, растворяться в слезах. — Я не могу, прости, прости меня… Ровно в этот момент дверь их комнаты распахнулась. Без стука. Без предупреждения. Без единого звука. Беллатрикс Блэк стояла на пороге, и ночь клубилась за ее спиной, как живой, дышащий плащ. Ее черные волосы были распущены, глаза горели ровным, холодным пламенем, кожа отливала мертвенной, фарфоровой белизной. Она не бежала — вампиры не бегают, они перемещаются со скоростью, которую человеческий глаз не способен уловить. Она просто была здесь — и этого было достаточно, чтобы воздух в комнате заледенел, а время споткнулось и остановилось. — Директор, — выдохнула Лира, разжимая пальцы, вцепившиеся в плечи Гермионы. — Я не могу… она не просыпается, я пыталась… Беллатрикс не ответила. Она сделала шаг вперед — плавный, бесшумный, нечеловечески грациозный. Ее взгляд скользнул по Лире, задержался на ее побелевшем лице, расширенных зрачках, дрожащих губах. И в этом взгляде не было ни гнева, ни раздражения — только абсолютная, концентрированная власть. — Спи, — произнесла она тихо, и это слово упало в тишину, как камень в глубокий колодец. В сущности вампира было право повелевать любому живому существу. Это не было просьбой. Это не было приказом. Это было утверждение реальности, более незыблемое, чем закон гравитации. Лира открыла рот, чтобы возразить, но веки уже наливались свинцом. Ее тело обмякло, голова склонилась набок, и она медленно, почти грациозно осела на пол, подхваченная в последний момент чьей-то невидимой заботой. Подушка, выскользнувшая из-под головы Гермионы, мягко опустилась под щеку Лиры. Дыхание девочки стало ровным, глубоким, безмятежным. Беллатрикс плавно левитировала Лиру на кровать, а сама опустилась на край ложа Грейнджер. Та билась в агонии транса, не видя, не слыша, не чувствуя ничего, кроме тумана и крика. Ее лицо было мокрым от слез, губы в кровь искусаны, пальцы судорожно комкали простыню. Беллатрикс смотрела на нее долгую, бесконечную секунду — и в ее темных глазах, обычно непроницаемых, сейчас отражалось нечто, чему не было названия. Не страх. Не жалость. Что-то древнее и очень личное. Она протянула руку и коснулась виска Гермионы. Ее пальцы были холодными — не той спасительной прохладой, что приносит облегчение в жаркий день, а абсолютным, нечеловеческим холодом, от которого застывает кровь в жилах и останавливается сердце. Но в этом холоде не было смерти. В нем была вечность, терпение и невероятная, сконцентрированная воля. Беллатрикс закрыла глаза.***
Туман вокруг Гермионы сгустился до плотности киселя. Она стояла на коленях перед невидимой стеной, прижимаясь лбом к ледяной преграде, и не могла двинуться с места. Эндрю больше не кричал. Фигура в плаще исчезла. Остался только туман — белый, бесконечный, поглощающий все звуки, все краски, все надежды. Она не знала, сколько просидела так. Время здесь не имело значения. Прошлое, настоящее, будущее — все слилось в одну бесконечную, тягучую секунду боли. А затем туман дрогнул. Гермиона подняла голову. Воздух вокруг нее изменился — стал плотнее, холоднее, насыщеннее. Пахло озоном и замерзшими розами. — Мисс Грейнджер. Голос прозвучал не отовсюду — он прозвучал внутри нее, в самой сердцевине ее существа, где страх и отчаяние сплелись в тугой, болезненный узел. И этот голос разрезал узел одним ледяным, точным движением. — Беллатрикс, — прошептала Гермиона сломленным голосом. Туман перед ней расступился, и она увидела ее. Беллатрикс стояла в трех шагах, такая же реальная, как в кабинете под стеклянным куполом, — высокая, прямая, невозможная в этом призрачном, белом мире. Ее черное платье струилось вдоль тела, волосы развевались на несуществующем ветру, глаза горели холодным, ровным огнем. — Вы зашли слишком глубоко, — сказала она без приветствия, без упрека — просто констатируя факт. — Вам нужно вернуться. — Нет, — Гермиона вцепилась в невидимую стену, пытаясь подняться на ноги. — Я почти нашла его. Я почти увидела лицо убийцы. Еще немного, и я… — И вы потеряетесь здесь навсегда, — оборвала Беллатрикс. — Этот сон — не ваше видение. Вы не контролируете его. Он контролирует вас. — Я справлюсь. — Не справитесь. — Откуда вы знаете? — голос Гермионы сорвался на крик. — Откуда вы всегда знаете, что для меня лучше? Что мне можно, а что нельзя? Что я выдержу, а что сломает меня? Почему вы так уверены? Беллатрикс молчала. Туман клубился вокруг них, сгущаясь, наливаясь тьмой по краям. — Потому что я старше, — наконец произнесла она. — Потому что я видела, как этот туман пожирает людей — умных, сильных, талантливых, уверенных, что они справятся. Они не справлялись. Никто не справлялся. Она сделала шаг вперед. Еще один. Теперь она стояла так близко, что Гермиона чувствовала исходящий от нее холод и едва уловимый, призрачный запах — пергамент, мороз, застывшее время. — Вы не можете спасти Эндрю, — тихо сказала Беллатрикс. — Его уже нет. Но вы можете спасти себя. И вы можете помочь мне найти того, кто это сделал. Но для этого вы должны проснуться. Гермиона смотрела на нее, и туман медленно отступал от краев ее сознания. Слова Беллатрикс просачивались в самую глубину, растворяя ледяную корку отчаяния, сковывавшую ее сердце. — Я была так близко, — прошептала она. — Я почти увидела его лицо. Если бы я могла задержаться еще на минуту… — Если бы вы задержались еще на минуту, — перебила Беллатрикс, и в ее голосе впервые проскользнуло нечто, похожее на эмоцию, — я бы потеряла вас. И это было бы… неприемлемо. Слово повисло между ними в морозном воздухе, тяжелое, многозначительное. Гермиона смотрела в темные глаза Беллатрикс и видела в них отражение собственной боли — и чего-то еще, более глубокого, более древнего, тщательно скрываемого. — Вы пришли за мной, — сказала она. — Вы не должны были покидать башню. Вы под надзором. Если Министерство узнает… — Министерство, — губы Беллатрикс дрогнули в тени усмешки, — не имеет власти над моими снами. А вы сейчас — мой сон, мисс Грейнджер. Часть моего мира. И я не позволю этому миру забрать вас. И больше ни одного ученика. По крайней мере, пока я жива. А убить меня ой как сложно. Она протянула руку. Ее пальцы — холодные, вечные — сомкнулись вокруг запястья Гермионы. — Пойдемте, — сказала она. — Вам пора домой. Туман вздрогнул, дрогнул, пошел рябью. Где-то далеко, на границе слышимости, раздался еще один крик — но теперь он звучал тише, отдаленнее, словно доносился из другой реальности. Эндрю отпускал ее. Или она отпускала его. — Я найду его, — пообещала Гермиона, позволяя Беллатрикс увлечь себя прочь из белой мглы. — Я найду того, кто это сделал. Клянусь. — Знаю, — тихо ответила Беллатрикс. — Поэтому вы здесь. Туман сомкнулся над ними, и мир провалился в черноту.***
Гермиона открыла глаза. Над ней был знакомый балдахин темно-синего шелка, расшитый серебряными нитями. За окном занимался серый, зимний рассвет. В комнате пахло озоном, холодом и чем-то еще — едва уловимым ароматом, который она научилась узнавать среди тысяч других. Она повернула голову. Беллатрикс сидела на краю ее кровати, прямая, неподвижная, как статуя. Ее лицо было безучастным, но под глазами залегли тени — глубокие, темные, каких Гермиона никогда раньше не видела. Вампиры не знают усталости. Но Беллатрикс выглядела так, будто только что вернулась с войны. — Вы здесь, — прошептала Гермиона. Голос сорвался, превратившись в хрип. — Я всегда здесь, — ровно ответила Беллатрикс. — Даже когда вы меня не видите. Она медленно поднялась с кровати. Ее движения были плавными, но в них чувствовалась непривычная скованность — словно каждое движение давалось ей с трудом. — Больше не пытайтесь войти в транс самостоятельно, — сказала она, не оборачиваясь. — Ваш дар силен, но необучен. Вы не справитесь с глубиной. — Но видение… я почти увидела убийцу… — Вы почти потеряли себя, — оборвала Беллатрикс. — Разница существенная. Она направилась к двери — бесшумно, как тень. У порога остановилась, не оборачиваясь. — Мисс Грейнджер. — Да? Пауза. Длинная, напряженная, полная невысказанных слов. — Ваше упрямство — ваше величайшее достоинство и ваша фатальная слабость. Научитесь различать, когда оно спасает, а когда убивает. Она положила ладонь на дверную ручку. — И еще. — Да? — Спасибо. Слово упало в тишину, как снежинка на теплую ладонь — и растаяло, не оставив следа. Дверь открылась и закрылась, и Беллатрикс исчезла, растворилась в утреннем полумраке коридора, как будто ее никогда и не было. Гермиона смотрела на закрытую дверь, прижимая ладонь к запястью — туда, где минуту назад смыкались холодные, вечные пальцы. Кожа еще хранила память о прикосновении — не боль, не холод, а что-то другое. Что-то, чему она не могла подобрать названия. Рядом, тихо посапывала Лира, уютно устроившись на подушке. Ее лицо было спокойным, безмятежным — впервые за последние десять дней. Гермиона закрыла глаза. В ушах все еще звучал крик Эндрю, перед внутренним взором стояла темная фигура в плаще. Но теперь к этому ужасу примешивалось другое чувство — не надежда даже, а холодная, спокойная решимость. Она не одна. Кто-то в Северной башне, под стеклянным куполом, ждет рассвета. Кто-то, кто нарушил домашний арест, чтобы вытащить ее из белого тумана. Кто-то, кто сказал «спасибо» так, будто это слово жгло губы. Гермиона повернулась на бок, подтянула колени к груди и позволила сну наконец забрать себя. Ей снилась черная роза, распускающаяся во льду.
