Вкус вечности

❝ Образец красоты, по их суждению, представляет собой просто хорошее мясо — ничего более. Мясо, красиво размещенное вокруг безобразного скелета, мясо, окрашенное и мягкое для прикосновения, без шрамов или пятен.  ❞

      Мир начал распадаться по кирпичикам.       Гермиона смотрела на тело Лиры и не могла дышать. Снег падал на бледное лицо подруги, на ее закрытые глаза, на разметавшиеся по снегу каштановые волосы. Она лежала так спокойно, будто спала — если бы не неестественная белизна кожи, если бы не полная, абсолютная неподвижность. — Нет, — прошептала Гермиона. — Нет, нет, нет...       Она рухнула на колени прямо в снег, схватила Лиру за руку — холодную, безжизненную, уже начинающую коченеть. Прижала к груди, закачалась вперед-назад, не в силах поверить, не в силах принять. — Лира, пожалуйста... проснись... пожалуйста... — Мисс Грейнджер. — Голос Андромеды донесся откуда-то издалека. — Вам нельзя здесь находиться. Идемте. — НЕТ! — закричала Гермиона, отталкивая протянутые руки. — НЕ ТРОГАЙТЕ! ОНА НЕ МОЖЕТ УМЕРЕТЬ! ОНА НЕ...       Крик оборвался рыданием. Слезы текли по щекам, замерзая на морозе, но она не чувствовала холода. Она чувствовала только пустоту — огромную, черную, бесконечную пустоту там, где еще вчера была Лира. Лира, которая приносила ей еду, которую она не ела. Лира, которая сидела с ней в библиотеке ночами. Лира, которая видела будущее и пыталась предупредить.       «То, что ты найдешь... оно изменит все. Будь готова».       Она была готова. Готова к правде, какой бы страшной она ни была. Но она не была готова к этому. Не была готова потерять единственного человека, который остался с ней, когда все ушли. — Лира... — прошептала она, прижимаясь щекой к холодной руке подруги. — Прости меня... это я виновата... я втянула тебя во все это... если бы не я, ты бы уехала с мамой... ты была бы жива... — Гермиона.       Голос Беллатрикс прозвучал тихо, но в нем была такая сила, что Гермиона невольно подняла голову. Директриса стояла рядом, бледная, как снег, и смотрела на тело Лиры с выражением, которого Гермиона никогда раньше не видела. Это была не просто боль. Это было узнавание. Узнавание чего-то, что повторялось снова и снова, через десятилетия, через смерти, через потери. — Посмотри на нее, — сказала Беллатрикс, и ее голос дрогнул. — Посмотри внимательно.       Гермиона перевела взгляд на лицо Лиры. И вдруг, сквозь пелену слез, начала замечать детали, которых не видела раньше.       Те же каштановые волосы. Та же бледная кожа. Тот же разрез глаз. Те же... — О боже, — выдохнула она. — О боже, нет.       Лира была копией. Копией той девочки из ее видения. Копией сестры ее матери. — Кто она? — прошептала Гермиона, глядя на Беллатрикс. — Кто она на самом деле?       Беллатрикс молчала долго. Так долго, что Гермиона уже решила — не ответит. Но потом директриса опустилась на колени рядом с ней и тихо, очень тихо произнесла: — Лира Эванс — дочь твоей тети. Той самой, что погибла столетия лет назад.       Гермиона смотрела на нее, не веря. — Но как? Она же умерла... столетия назад... как у нее могла быть дочь? — Вампиры не всегда убивают, когда берут кровь, — голос Беллатрикс звучал глухо, как из глубокого колодца. — Иногда они делятся ею. Серена, перед тем как... перед тем как все случилось, успела обратить твою тетю. Не до конца, не полностью — просто дала ей каплю своей крови, чтобы та могла жить дольше, видеть больше, быть сильнее. Твоя тетя не знала, что уже носит ребенка. От того юноши из Италии. — Ребенка, — эхом повторила Гермиона. — Да. Девочку. Она родилась через несколько месяцев после смерти матери. Ее удочерила семья Эванс, провидцы из Йорка. Они вырастили ее как свою. И так повелось из поколения в поколение — девочки в этой семье рождались с даром, с той самой кровью, и всегда были похожи на первую Тею. Лира была правнучкой твоей тети.       Гермиона смотрела на лицо Лиры и видела теперь то, что было скрыто раньше. Ту же линию скул. Тот же изгиб бровей. Те же глаза — серые, чем-то напоминающие глаза Ариадны, но с карим отливом, доставшимся от Теи. — Она была моей родственницей, — прошептала она. — Все это время... мы были родственницами. И я не знала. — Никто не знал. Даже она сама. — А убийца? — Гермиона подняла на Беллатрикс глаза, полные слез и ярости. — Он знал? — Знал, — кивнула Беллатрикс. — Он всегда знает. Он охотится на род Торн и на тех, кто с ними связан. Лира была связана — через Серену, через кровь, через ту каплю, что течет в ее жилах. — Кто он? — голос Гермионы зазвенел сталью. — Скажите мне. СЕЙЧАС.       Беллатрикс смотрела на нее. В ее глазах плескалась такая бездна боли, что Гермиона на мгновение забыла о ярости. — Я не знаю его имени, — тихо сказала директриса. — Но я знаю, где его искать. Он не ученик. Не преподаватель. Он — часть самой школы. Часть ее истории. Часть ее проклятия. — Где? — В прошлом. В том дне, когда умерла твоя тетя. В том дне, когда сгорела Серена. Только там ты найдешь ответ.       Гермиона посмотрела на Лиру в последний раз. Провела рукой по ее холодной щеке, закрыла ей глаза, поцеловала в лоб. — Я вернусь, — пообещала она. — Я найду его. И я заставлю его заплатить.       Она поднялась с колен. Снег падал на ее лицо, смешиваясь со слезами, но она не чувствовала холода. Внутри горел огонь — холодный, яростный, неугасимый. — Мне нужно войти в транс, — сказала она Беллатрикс. — Глубокий. В самое сердце прошлого. В день смерти моей тети. — Это опасно, — предупредила директриса. — Ты можешь не вернуться. — Мне все равно. — А мне — нет.       Они смотрели друг на друга сквозь снегопад, сквозь боль, сквозь потерю. И в глазах Беллатрикс Гермиона увидела то, что не замечала раньше — страх. Глубокую, древнюю, запретную. Страх, который невозможно выразить словами. — Я вернусь, — повторила Гермиона тверже. — Я обещаю.       Беллатрикс медленно кивнула. — Тогда идем. Я помогу тебе.       Они оставили тело Лиры под присмотром Андромеды и пошли к Северной башне. Снег заметал их следы, стирал границы, укутывал «Амбрасию» в белое, траурное молчание.       Где-то в темноте убийца ждал следующей ночи. Но этой ночью охота пойдет по-другому.       Этой ночью охотницей станет Гермиона.       Вечер опустился на «Амбрасию» тяжелым, свинцовым одеялом. Солнце давно село, и только последние отблески зари окрашивали снег в призрачно-розовый цвет, который быстро сменился глубоким синим, а потом и непроглядной чернотой.       Гермиона не могла находиться в стенах.       Комната, которую она делила с Лирой, теперь казалась склепом. Кровать подруги была аккуратно застелена — Андромеда привела все в порядок после того, как тело забрали. На подушке еще оставался едва уловимый запах лаванды, которым пахли волосы Лиры. На столе лежали ее разноцветные шнурки — недоплетенный узел, который она так и не закончила.       Гермиона взяла один шнурок, сжала в кулаке и вышла в коридор.       Ноги сами принесли ее к выходу в сад. Она не планировала этого, не думала, просто шла, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, который толкал ее туда, где все закончилось. Туда, где снег хранил последние следы Лиры, пока их не замело.       Сад зимних роз ночью был совершенно иным местом. Днем здесь было почти красиво — белые сугробы, причудливо изогнутые ветви, укрытые инеем. Ночью же тени сгущались, розы казались черными, а ветер завывал так тоскливо, что мороз пробирал до костей.       Гермиона шла по тропинке, проваливаясь в снег, не чувствуя холода. В голове было пусто и звонко, как в пустом колоколе. Мысли приходили и уходили, не задерживаясь, оставляя после себя только боль. — Лира, — прошептала она в темноту. — Зачем ты вернулась?       Ветер завыл громче, словно пытаясь ответить. — Ты должна была уехать. Твоя мама звонила. Ты сама сказала, что уезжаешь. Я видела, как ты собирала вещи. Я думала... я думала, ты уже дома, в безопасности.       Гермиона остановилась у того самого места, где нашли тело. Снег здесь был ровным, чистым — ни следа, ни пятнышка. Словно ничего не случилось. — Почему ты осталась? — голос сорвался. — Ради меня? Ты осталась ради меня? Глупая... глупая Лира... я не стоила того...       Она опустилась на колени прямо в снег, провела ладонью по холодной белой поверхности. — Ты знала, да? Ты видела. Ты говорила мне: «То, что ты найдешь, изменит все». Ты знала, что умрешь. И все равно осталась. Почему?       Тишина. Только ветер и снег. — Я найду его, Лира. Клянусь. Я найду того, кто это сделал. И он заплатит. За тебя. За Эндрю. За Колина. За Денниса. За Ариадну. За мою тетю. За всех.       Она поднялась с колен, отряхнула снег с пальто и вдруг замерла.       Что-то было не так.       Лира не могла здесь оказаться. Не могла. Она уехала. Гермиона видела, как она собирала чемодан. Слышала, как она говорила по кристаллу с мамой. Провожала ее взглядом до лестницы, ведущей к выходу.       Но тело нашли в саду. В ночной рубашке. Без чемодана. Без верхней одежды.       Как она вернулась? Почему? Зачем?       Мысли заметались, сталкиваясь и разбиваясь друг о друга.       Если она уехала, значит, она не могла быть здесь. Если она здесь, значит, она не уехала. Но я видела... я точно видела...       Гермиона сжала виски руками, пытаясь унять пульсирующую боль.       Может быть, это была не она? Может быть, я обозналась? Но Лиру невозможно перепутать с кем-то. Ее походка, ее голос, ее манера двигаться... — Лира, — прошептала она в темноту. — Если ты здесь... если ты можешь слышать меня... скажи, что случилось? ХРУСТ.       Звук раздался за спиной — резкий, отчетливый, не оставляющий сомнений. Кто-то наступил на ветку. Кто-то стоял совсем рядом, в темноте, и смотрел на нее.       Гермиона резко обернулась.       В нескольких метрах, на фоне заснеженных роз, стояла фигура. Женская. Высокая, стройная, закутанная во что-то темное, скрывающее очертания. Лица не было видно — только силуэт, четко вырисовывающийся на фоне снега. — Кто здесь? — крикнула Гермиона, и голос ее прозвучал неожиданно громко в ночной тишине.       Фигура не ответила. Стояла неподвижно, как статуя. — Лира? — сделала шаг вперед Гермиона. — Это ты?       Фигура дрогнула. Сделала шаг назад. — Стой! — закричала Гермиона и бросилась вперед.       Но фигура уже двигалась — с нечеловеческой скоростью, доступной только вампирам. Мелькнула между кустами, скользнула к замку и исчезла в тени, растворилась, словно ее и не было.       Гермиона бежала, проваливаясь в снег, спотыкаясь, падая и снова вставая. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание вырывалось хриплыми облачками пара. — СТОЙ! — кричала она. — КТО ТЫ? СТОЙ!       Но сад был пуст. Только снег кружился в призрачном танце, заметая следы, стирая границы, пряча тайны.       Гермиона вбежала в замок, влетела в коридор, оглядываясь по сторонам. Никого. Только тишина и мерцающий свет кристаллов на стенах.       Она прислонилась к холодному камню, пытаясь отдышаться. Мысли неслись вскачь, обгоняя друг друга.       Вампир. Это был вампир. Только они могут двигаться так быстро. Кто-то из школы? Кто-то из преподавателей? Кто-то из учеников? Но все ученики-вампиры уехали. Драко уехал. Пэнси уехала. Остались только...       Она замерла. В памяти всплыл силуэт — знакомый, до боли знакомый. Высокий, стройный, с прямой спиной и характерной осанкой. Она видела этот силуэт сотни раз. В коридорах. В кабинете. В своей комнате, в ночь кошмара. — Нет, — прошептала Гермиона. — Нет, не может быть.       Но чем больше она думала, тем яснее становилось: фигура в саду была ей знакома. Очень знакома. Так знакома, что она не могла ошибиться. Беллатрикс.       Но Беллатрикс была в башне. Под надзором. Ночью она не могла выйти. Не могла...       Или могла?       Гермиона вспомнила, как быстро директриса оказалась в ее комнате в ту ночь, когда она тонула в видении. Как легко она прошла мимо грифона. Как свободно перемещалась по замку, несмотря на запреты.       Она могла. Она всегда могла. Она просто выбирала не делать этого. До сегодняшней ночи.       Но зачем Беллатрикс быть в саду? Зачем наблюдать за ней? И почему она убежала?       Ответ был страшным. Настолько страшным, что Гермиона боялась даже думать о нем.       Что, если Беллатрикс — убийца? Что, если она все это время охотилась на род Торн и всех, кто с ними связан? Что, если она убила Лиру? — Нет, — прошептала Гермиона, но в голосе не было уверенности. — Она не могла. Она... она боится за меня. За то, что я могу застрять в прошлом. Я видела это в ее глазах.       Но вампиры не любят. Они только притворяются. Они только играют. А потом убивают.       Гермиона зажала уши руками, пытаясь заглушить эти мысли, но они не уходили. Они разрастались, пускали корни, заполняли все существо холодным, липким ужасом.       Она должна была узнать правду. Должна была пойти в башню и спросить прямо в глаза.       Но ноги не слушались. Страх парализовал волю.       А если это правда? Если она действительно убийца? Что тогда?       Гермиона простояла в коридоре неизвестно сколько времени. Когда она наконец пришла в себя, часы показывали половину третьего ночи.       Она медленно побрела к своей комнате. Каждый шаг давался с трудом, каждое движение отзывалось болью во всем теле.              В комнате было темно и пусто. Кровать Лиры зияла незастеленной пустотой. На столе лежали разноцветные шнурки.       Гермиона взяла один, сжала в кулаке и села на пол, прислонившись спиной к стене. — Лира, — прошептала она. — Если ты видишь меня... если ты можешь слышать... скажи, что мне делать. Я не знаю, кому верить. Я не знаю, что думать.       Тишина. Только снег за окном. — Я боюсь, Лира. Очень боюсь. Не смерти — я не боюсь умереть. Я боюсь, что правда окажется страшнее, чем я думала. Что тот, кого я... кого я...       Она не договорила. Слова застряли в горле, превратились в комок слез.       Где-то в темноте, в самом сердце замка, убийца ждал следующей ночи.       А Гермиона сидела на полу и смотрела на шнурки Лиры, пытаясь найти в их разноцветных нитях ответ, которого не существовало.