Вкус вечности

❝ Моя рука здесь; если в вашей есть немного дружелюбного инстинкта, они встретятся совершенно наудачу, безо всякого управления.  ❞

      Гермиона не помнила, как добежала до Северной башни. Ноги несли сами, повинуясь ярости, страху и отчаянию, смешавшимся в один кипящий коктейль. Грифон у входа даже не попытался ее остановить — только проводил долгим, печальным взглядом, полным предчувствия.       Лестница. Ступени. Бесконечные, как сама вечность. Гермиона взлетела по ним, не чувствуя ног, не чувствуя ничего, кроме пульсирующей в висках мысли: Она должна знать. Она должна объяснить. Дверь в кабинет распахнулась с грохотом, ударившись о стену. Беллатрикс стояла у окна, как всегда. За стеклом кружился снег, подсвеченный холодным лунным светом. Она медленно обернулась — и в ее темных глазах мелькнуло удивление, быстро сменившееся настороженностью. — Мисс Грейнджер. — Голос ровный, без эмоций. — Вы нарушаете комендантский час и вторгаетесь без стука. Объяснитесь. — Я видела ее, — выпалила Гермиона, задыхаясь. — В саду. Фигуру в плаще. Она двигалась со скоростью вампира. Она смотрела на меня, а потом исчезла.       Беллатрикс молчала. Ждала. — Я думала... — Гермиона запнулась, но заставила себя договорить. — Я подумала, что это могли быть вы.       Тишина взорвалась. Не звуком — отсутствием звука. Абсолютной, мертвой тишиной, которая была страшнее любого крика. Беллатрикс смотрела на нее — и в этом взгляде не было ничего. Ни гнева, ни боли, ни разочарования. Только пустота. Такая глубокая, что в ней можно было утонуть. — Вы, — медленно произнесла Беллатрикс, и каждое слово падало в тишину, как камень в бездонный колодец. — Вы подумали, что я — убийца. — Я не... — Вы подумали, что я, вытаскивавшая вас из кошмаров, рисковавшая собой, нарушавшая приказы Министерства ради вас, — я могла убивать детей.       Голос Беллатрикс оставался ровным, но в нем появилась такая ледяная сталь, что у Гермионы перехватило дыхание. — Послушайте, я просто... — НЕТ.       Слово прозвучало тихо, но с такой силой, что Гермиона отшатнулась. Воздух вокруг нее сгустился, стал плотным, почти осязаемым. Беллатрикс шагнула вперед — и в этом движении была вся мощь вампира, жившего столетия. — Вы не будете говорить. Вы будете слушать.       Гермиона открыла рот — и не смогла произнести ни звука. Голос застрял в горле, парализованный чужой волей. — Я принимала вас в эту школу, когда вы были испуганным ребенком, дрожащим под дождем. Я вытаскивала вас из транса, когда вы тонули в прошлом. Я давала вам книги, доступ, знания. Я рисковала своей свободой, своей жизнью, своей репутацией — ради вас. — Голос Беллатрикс дрогнул впервые. — А вы... вы платите мне тем, что врываетесь в мой дом и обвиняете в убийстве?       Она сделала еще шаг. Теперь они стояли лицом к лицу, разделенные всего несколькими сантиметрами. От Беллатрикс исходил холод — не физический, а душевный, пронизывающий до костей. — Если вы так легко готовы поверить в мою вину, мисс Грейнджер, — прошептала она, — значит, никакого доверия между нами никогда не было. И значит, вам не место в моей башне. Не место в моей жизни. Не место рядом со мной.       Она подняла руку — и невидимая сила подхватила Гермиону, отрывая от пола, толкая к двери. — Нет, — попыталась крикнуть Гермиона, но голос не слушался. — Вы не вернетесь сюда, — голос Беллатрикс звенел сталью. — Ни сегодня. Ни завтра. Никогда. Я запрещаю вам входить в эту башню.       Дверь распахнулась сама собой. Воздушный поток вышвырнул Гермиону на лестничную площадку. Она упала на холодный камень, больно ударившись коленями. — Беллатрикс! — крикнула она, когда способность говорить вернулась. — Пожалуйста, выслушайте! — Убирайтесь, — донеслось из-за закрывающейся двери. Голос звучал глухо, но в нем не было гнева. Только усталость. Бесконечная, вековая усталость. — И не смейте больше приближаться.       Дверь захлопнулась с тихим, окончательным щелчком.       Гермиона сидела на холодном камне, прижимая руки к груди, и чувствовала, как мир рушится вокруг нее. Она хотела объяснить. Хотела сказать, что это был не обвинение, а страх. Что она боится потерять единственного человека, который... который...       Которого она понимала.       Но дверь молчала. И башня молчала. И вся «Амбрасия» молчала, укутанная снегом и тишиной.       Гермиона не знала, сколько просидела на лестнице. Минуты? Часы? Вечность? Когда она наконец поднялась, ноги не слушались, колени дрожали, а по щекам текли слезы, замерзающие на морозе.       Грифон у входа проводил ее долгим, печальным взглядом. В его золотых глазах читалось понимание — и сожаление. — Я все испортила, — прошептала Гермиона, проходя мимо. — Все.       Грифон моргнул. Медленно, печально. И отвернулся.       Она побрела по коридорам, не разбирая дороги. Светящиеся кристаллы мерцали тускло, словно тоже горевали вместе с ней. В комнате было пусто и холодно. Кровать Лиры зияла незастеленной пустотой. Шнурки лежали на столе — разноцветные, недоплетенные, как и сама жизнь Лиры.       Гермиона рухнула на пол, прижимаясь спиной к стене, и позволила слезам течь свободно. Она потеряла Лиру. Она потеряла Беллатрикс. Она потеряла всех, кто был ей дорог.       И где-то в темноте, в самом сердце замка, убийца ждал следующей ночи.       Следующие три дня стали самыми долгими в жизни Гермионы Грейнджер.       Она почти не выходила из комнаты. Андромеда приносила еду, которую Гермиона не трогала, уговаривала поспать, но сон не шел — только провалы в забытье, полные кошмаров и криков. Она смотрела на шнурки Лиры, на пустую кровать, на снег за окном, и внутри разрасталась холодная, тяжелая пустота.       Но хуже пустоты была мысль о Беллатрикс.       Каждую ночь, закрывая глаза, Гермиона видела ее лицо — не холодное и надменное, каким оно было обычно, а живое, полное боли, когда она произносила: «Вы так легко готовы поверить в мою вину». Этот момент, эта секунда сомнения, когда она позволила страху затмить разум, теперь преследовали ее, как проклятие. — Прости меня, — шептала она в пустоту. — Я не хотела. Я просто испугалась. Я не знала, что делать.       Но стены молчали. И башня на горизонте молчала, темная и неприступная.       На третий день Гермиона поняла: она сходит с ума от бездействия. Нужно было что-то делать. Искать убийцу. Искать правду. Искать способ вернуть доверие, если это вообще возможно.       Она решила войти в транс. Снова. Несмотря на опасность, несмотря на запрет Беллатрикс, несмотря на все.       «Я должна узнать правду о своей семье. Это единственное, что у меня осталось.»       Она устроилась на полу, скрестив ноги, сжимая в руке пуговицу Эндрю — последний якорь, связывающий ее с прошлым. Глубокий вдох. Медленный выдох. Сознание поплыло, растворяясь в темноте.

***

      Транс накрыл ее мягко, как теплое одеяло. Гермиона открыла глаза и увидела «Амбрасию» — старую, знакомую по прошлым видениям. Но что-то было иначе. Воздух здесь казался плотнее, краски — ярче, звуки — громче.       Она стояла в коридоре, где когда-то видела свою мать и ее сестру. Но сейчас здесь было пусто. Только эхо шагов где-то вдалеке да мерцающий свет кристаллов на стенах. — Мама? — позвала она, зная, что ответа не будет.       И вдруг увидела ее.       Тея — молодая, лет семнадцати, с каштановыми волосами, собранными в небрежный пучок, — шла по коридору быстрым, почти крадущимся шагом. Она оглядывалась по сторонам, словно боялась, что кто-то следит за ней. В руках она сжимала какой-то небольшой предмет, завернутый в темную ткань.       Гермиона рванулась следом, забыв, что она лишь призрак, невидимый для этого мира.       Мать свернула в неприметный коридор, которого Гермиона никогда раньше не замечала. Он вел куда-то вглубь замка, в сторону, где, кажется, не было никаких помещений — только старая каменная кладка.       Но стена расступилась перед Теей, открывая проход.       Гермиона замерла. Скрытая дверь? Она не знала о такой. Ни в одной книге, ни в одном архиве не упоминалось о тайных ходах в этой части замка.       Она бросилась следом — и наткнулась на невидимую преграду.       Воздух перед ней сгустился, замерцал, не пропуская. Гермиона била в него кулаками, царапала, кричала — бесполезно. Защита, которую поставила Тея, была слишком сильной. Она отсекала не только живых, но и фантомов, призраков, провидцев. — Мама! — крикнула Гермиона в отчаянии. — Мама, это я! Впусти меня!       Но Тея не слышала. Она исчезла в темноте прохода, и стена сомкнулась за ней, став обычной каменной кладкой.       Гермиона стояла перед ней, чувствуя, как слезы текут по щекам. Ее собственная мать, которую она искала, которую пыталась понять, — закрылась от нее. Даже в прошлом, даже в видении, она была недоступна.       Она не знала, сколько простояла так. Минуты? Часы? Время в трансе текло иначе. Но когда стена наконец дрогнула и открылась снова, сердце Гермионы забилось быстрее.       Тея вышла.       Она была такой же — те же волосы, та же одежда, та же походка. Но что-то изменилось. Гермиона чувствовала это каждой клеточкой своего призрачного тела, хотя не могла понять, что именно.       Взгляд? Он стал другим — глубже, темнее, старше. Движения? Они стали увереннее, словно за те минуты, что она провела в тайной комнате, она прожила годы. Аура? Да, аура. Вокруг матери теперь мерцало что-то — невидимое, но ощутимое. Какая-то сила, которой не было раньше. — Мама? — прошептала Гермиона. — Что случилось? Что ты там делала?       Тея не ответила. Она поправила одежду, спрятала сверток (теперь пустой) в карман и пошла по коридору — быстрым, деловитым шагом, словно ничего не произошло.       Гермиона последовала за ней, не в силах отвести взгляд. Мать выглядела обычно. Но внутри нее, глубоко, горел огонь — холодный, ровный, пугающий.       «Она что-то нашла там. Что-то, что изменило ее. Что-то, о чем она никогда не рассказывала.»       Видение начало таять. Краски блекли, звуки стихали, реальность прошлого растворялась, уступая место настоящему. Гермиона чувствовала, как ее вытягивает обратно, в тело, в комнату, в холод и пустоту. — Нет! — крикнула она. — Еще минуту! Дай мне увидеть!       Но транс не слушался. Он схлопывался, как бумажный кораблик, унося с собой образ матери, тайную дверь и вопросы без ответов.

***

      Гермиона открыла глаза.       Она лежала на полу, в луже собственного пота, вся дрожа. В комнате было темно — только снег за окном светился призрачным белым. Часы показывали четыре утра.       Она села, прижимая руки к груди, и попыталась унять бешеное сердцебиение. В голове пульсировала одна мысль, неотвязная и страшная:       «Мама что-то скрывает. Что-то важное. Что-то, связанное с «Амбрасией». Что-то, что изменило ее навсегда.»       И это «что-то» может быть связано с убийствами.       Гермиона встала на дрожащие ноги, подошла к окну. За стеклом кружился снег, укрывая сад зимних роз белым саваном. Где-то там, под этим снегом, лежала Лира. И Эндрю. И Колин. И Деннис. И Ариадна. И тетя, которую она никогда не знала. — Я найду правду, — прошептала она в темноту. — Чего бы это ни стоило. Даже если мама не хочет, чтобы я знала. Даже если Беллатрикс никогда не простит меня. Я найду.       Она посмотрела в сторону Северной башни. Там, за толстыми стенами, под стеклянным куполом, стояла женщина, которую она ранила своим недоверием. Женщина, которая, возможно, тоже что-то знала. Женщина, которая запретила ей приближаться. — Я верну твое доверие, — пообещала Гермиона. — Я докажу, что ты можешь верить мне. Даже если для этого придется рискнуть всем.       Снег падал, укрывая мир белым, равнодушным молчанием. Где-то в темноте убийца ждал следующей ночи. А Гермиона Грейнджер готовилась к новой битве — с прошлым, с тайнами, с самой собой.       Три дня и три ночи Гермиона почти не спала. Она сидела в библиотеке, окруженная книгами, свитками, генеалогическими схемами и собственными заметками, которые покрывали уже десятки страниц. Глаза слипались, руки дрожали от усталости, но она не могла остановиться.       Пазл складывался. Медленно, мучительно, но складывался.       Она разложила на полу огромную схему, соединяя нитями имена, даты, события. В центре было имя — Тея. Первая Тея. Та, что погибла много лет назад. От нее тянулись нити к Серене Торн — вампиру, которого обвинили в убийстве. К Ариадне — девочке, погибшей ещё раньше. К матери Гермионы — второй Тее, которая после смерти сестры покинула «Амбрасию» и никогда не возвращалась.       Дальше шла пустота. На сто лет.       А потом — Эндрю Торн. Потомок Ариадны. Колин Криви. Деннис Криви. Дальние родственники по той же линии. И Лира. Лира, чья бабушка была дочерью первой Теи.       Гермиона смотрела на схему, и в голове пульсировала мысль, от которой мороз продирал по коже:       «Убийца охотится на род Торн и на тех, кто связан с первой Теей. Но убийства прекратились на сто лет. Почему?»       Ответ пришел не сразу. Она перебирала даты, события, исторические записи, пока не наткнулась на одно имя, которое раньше пропускала.       Тея Грейнджер (вторая). Покинула «Амбрасию» в 1889 году, после смерти сестры. Вышла замуж, родила дочь, жила обычной жизнью. Больше не занималась магией.       Обычная жизнь. Никакой магии. Никакой связи с «Амбрасией».       «Она, моя мама, — думала Гермиона. — Тея. Она унаследовала дар, но не знала о прошлом. Бабушка ничего ей не рассказала. И только когда у меня начались видения, мама вспомнила... или узнала?»       Она вспомнила разговор с отцом. Мама в командировке. Сразу после того, как Гермиону отправили в «Амбрасию». Сообщения, но не звонки.       «Где ты, мама? Что ты делаешь? И почему ты не хочешь говорить со мной?»       Гермиона закрыла глаза, пытаясь унять пульсирующую боль в висках. Слишком много вопросов. Слишком мало ответов.       И вдруг ее осенило.       «Убийства начались, когда я приехала в «Амбрасию». До этого сто лет никого не трогали. Значит, убийца ждал. Ждал, пока кто-то из рода появится в школе. Кто-то, кто связан с первой Теей.»       «Эндрю приехал за несколько недель до меня. Его убили первым. Потом Криви — они дальние родственники, но тоже из той же семьи. А Лира... Лира была правнучкой первой Теи. Самой прямой наследницей.»       «Кроме меня.»       Гермиона распахнула глаза, чувствуя, как сердце пропускает удар.       «Я тоже наследница. Моя тетя — вторая Тея. Моя мать — вторая. Я — четвертая по женской линии. Убийца должен был прийти и за мной. Но не пришел. Почему?»       Ответ был страшным. Настолько страшным, что она боялась даже думать о нем.       «Потому что я нужна ему живой. Или потому что он не может меня тронуть. Или потому что...»       «Потому что он ждет, пока я сама все узнаю.»       Она вскочила, заметалась по библиотеке, сбрасывая книги со столов. Мысли неслись вскачь, обгоняя друг друга, сталкиваясь, разбиваясь вдребезги.       «Кто знал, что я приеду? Все. Кто знал о моей связи с первой Теей? Никто. Кроме...»       «Кроме Беллатрикс. Которая сказала, что видела мою башню в моих видениях еще до того, как я приехала.»       «Кроме мамы. Которая отправила меня сюда и исчезла.»       «Кроме...»       Гермиона замерла. В памяти всплыло лицо — из видения, из прошлого, из тех обрывков, что она видела в трансе. Женщина, стоящая в тени. Женщина, чье лицо она так и не смогла разглядеть. Женщина, которая двигалась со скоростью вампира.       «Что, если убийца не один? Что, если их двое?»       Она бросилась к своей схеме, лихорадочно перебирая нити, имена, даты. И вдруг увидела то, что было скрыто все это время.       «Первая Тея погибла. Серену казнили. Но кто-то еще был в ту ночь в саду. Кто-то, кого не нашли. Кто-то, кто видел все и молчал.»       Кто-то, кто ждал сто лет, чтобы отомстить.       Кто-то, кто до сих пор здесь.       Гермиона смотрела на схему, и пазл наконец начал складываться. Она не знала еще имени. Не знала лица. Но знала одно:       Убийца — не ученик. Не преподаватель. Не министерский. Кто-то другой. Кто-то, кто был частью «Амбрасии» с самого начала. Кто-то, кто имел доступ ко всем этажам, ко всем тайнам, ко всем жертвам.       Кто-то, кого никто никогда не подозревал.       Она посмотрела в сторону Северной башни. Там, за толстыми стенами, под стеклянным куполом, стояла Беллатрикс. Женщина, которая, как все думали, знает всю правду, но молчит. Но на самом деле, она лишь догадывалась сама о произошедшем. Она была непричастной ни к чему, что происходило. Женщина, которую Гермиона ранила своим недоверием. Женщина, которая всю жизнь охраняла школу.       «Я должна поговорить с ней. Должна объяснить. Должна попросить прощения. И должна узнать то, что она скрывает. О чем догадывается»       «Но как? Она запретила приближаться. Она не пустит.»       «Значит, придется нарушить запрет. Снова.»       Гермиона глубоко вздохнула, собрала самые важные записи, спрятала их под свитер и направилась к выходу из библиотеки.       Ночь была темной. Снег падал крупными хлопьями, укрывая следы, стирая границы. Ночь таила в себе все меньше и меньше секретов. Но больше опасности.       Но этой ночью охота пойдет по-другому.