Часть 16
22 февраля 2026 г., 21:00
❝ Мало кто имеет настоящих друзей, и в этом отношении, я думаю, никто из нас не счастливее Сократа, который держал в доме только два стула: один для себя, а другой — для друга, когда он найдется. ❞
Сон был необходим для измотанного тела и измученной души — тяжелый, липкий, как патока, он проник в сознание. Гермиона провалилась в него без предупреждения, прямо посреди размышлений о схеме, об убийце, о Беллатрикс. Сознание выключилось, и тьма сомкнулась над ней, мягкая и враждебная одновременно. Все было настолько спокойно, что мозг девушки практически начал бить тревогу. В последние месяцы Грейнджер почти отвыкла от тихого, стабильного и сладкого сна. Она плотнее укуталась в одеяло, натягивая его на голову. — Гермиона... Голос прозвучал откуда-то издалека. Знакомый. Такой знакомый, что сердце пропустило удар. — Иди ко мне... Мама. Это был голос мамы. Гермиона попыталась открыть глаза — и не смогла. Веки словно налились свинцом, приклеились, отказывались повиноваться. Она попыталась пошевелить рукой — та лежала мертвым грузом, недвижимая, чужая. Ноги тоже не слушались. Все тело превратилось в камень, в статую, в безвольную куклу. — Ты нужна мне, доченька. Иди сюда. Голос звучал ближе. Намного ближе. Казалось, он исходит из самого угла комнаты, из темноты, из ниоткуда. Гермиона рванулась — мысленно, потому что физически не могла. Паника накрыла ледяной волной. Сердце забилось где-то в горле, пульс застучал в висках так громко, что, казалось, его слышно во всей комнате. Проснись. ПРОСНИСЬ! Она заставила себя сосредоточиться на одном — на желании открыть глаза. Направила всю волю, всю энергию, все отчаяние в веки, такие тяжелые, такие неподъемные. Ничего. — Не сопротивляйся, Гермиона. Просто иди ко мне. Я жду тебя. Голос был таким родным, таким знакомым, таким любящим. В нем не было угрозы. В нем была только забота. И именно это пугало больше всего. «Мама не стала бы звать меня так. Мама не стала бы лишать меня воли. Это не мама.» Голос приближался. Теперь он звучал прямо над ухом, теплый, ласковый, обволакивающий. — Ты же хочешь узнать правду, доченька? Я расскажу тебе все. Просто открой глаза. Просто посмотри на меня. Гермиона чувствовала, как сознание начинает плыть, растворяться, поддаваться этому гипнотическому зову. Еще немного — и она провалится в темноту окончательно, потеряет себя, станет марионеткой в чужих руках. НЕТ! Где-то в самой глубине существа вспыхнул огонь — яростный, отчаянный, неугасимый. Та самая искра, что гнала ее вперед всю жизнь, что заставляла учиться, бороться, выживать. Она собрала остатки сил, сжала их в кулак и буквально рванулась изо всех сил. Глаза распахнулись. Гермиона села в кровати, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали, по лицу тек холодный пот. Она оглядела комнату — пусто. Только снег за окном да мерцающий свет кристаллов на стенах. — Мама? — прошептала она, но ответа не было. Тишина. Обычная, ночная, спокойная тишина. Гермиона прижала руки к груди, пытаясь унять сердцебиение. Дыхание постепенно выравнивалось, паника отступала, оставляя после себя только дрожь и странное, липкое чувство — будто за ней кто-то наблюдает. Она посмотрела в угол комнаты. Там было темно. Обычно темно. Никого. Но голос... голос был таким реальным. Таким близким. Таким... Маминым. — Это был не сон, — прошептала Гермиона. — Кто-то звал меня. Кто-то, кто умеет проникать в сны. Кто-то, кто хочет, чтобы я пришла к нему. Она вспомнила, как легко поддалась зову, как таяла воля, как сознание уплывало в темноту. Еще минута — и она бы провалилась. Навсегда. — Убийца, — выдохнула она. — Это убийца. Он умеет входить в сны. Он так заманивал Эндрю. И Колина. И Денниса. И Лиру. Он звал их, и они шли. Холод пробежал по позвоночнику. Она сама чуть не стала следующей жертвой. — Но почему я проснулась? — спросила она пустоту. — Почему он не смог удержать меня? Ответ пришел не сразу. Она перебирала в памяти ощущения — тот огонь, что вспыхнул внутри, ту искру, что вырвала ее из кошмара. Это было не просто отчаяние. Это была сила. Та самая, что текла в ее жилах от предков-шаманов. Та самая, что делала ее провидицей. Та самая, что, возможно, спасла ей жизнь. — Я сильнее, чем он думал, — прошептала Гермиона. — И теперь он знает это. Она посмотрела в окно. Там, за снежной пеленой, темнел сад зимних роз. Место, где погибли все. Место, куда звал ее голос. — Ты хотел заманить меня туда, — сказала она в темноту. — Но я не приду. Не так. Я приду, когда сама захочу. С оружием. Со знанием. С силой. Она встала с кровати, подошла к столу, где лежали ее записи. Развернула схему, всмотрелась в переплетение нитей, имен, дат. Что-то было не так. Что-то ускользало. Какая-то деталь, которая связывала все воедино. Голос. Он был маминым. Но это не мама. Значит, убийца умеет подражать голосам. Или... Или он знает маму. Знает ее голос. Знает, как она говорит, как зовет меня. Откуда? Гермиона замерла. Холодная догадка пронзила ее, как молния. Мама в командировке. Мама не звонит, только пишет. Мама исчезла сразу после того, как я уехала в школу. Что, если мама не в командировке? Что, если мама... Она не могла закончить мысль. Слишком страшно. Слишком чудовищно. Но голос в ее сне был таким реальным. Таким родным. Таким... — Нет, — прошептала Гермиона. — Этого не может быть. Мама не убийца. Мама не могла. Но сомнение уже поселилось в душе. Маленькое, холодное, неотвязное. Она посмотрела на телефон в углу комнаты. Аппарат связи с внешним миром. Она могла позвонить. Сейчас. Узнать. Но что она скажет? «Мама, это ты убиваешь детей?» Гермиона сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль привела в чувство. — Я не буду делать поспешных выводов, — сказала она твердо. — Не повторю ту же ошибку, что с Беллатрикс. Я найду доказательства. Я узнаю правду. А потом... Она не договорила. За окном что-то мелькнуло — тень, быстрая, как мысль. Гермиона рванулась к стеклу, вглядываясь в темноту. Никого. Только снег, только ветер, только бесконечная, холодная ночь. Но она знала: он там. Он смотрит. Он ждет. — Я приду за тобой, — прошептала она. — Скоро. Очень скоро. Гермиона отошла от окна, села на кровать и обхватила колени руками. Дрожь не проходила. В ушах все еще звучал тот голос — мамин голос, зовущий ее в темноту. Она не знала, кто убийца. Не знала, где мама. Не знала, как вернуть доверие Беллатрикс. Но знала одно: она выжила этой ночью. Она проснулась. Она дала отпор. И это только начало. Следующие два дня Гермиона провела в аду собственных сомнений. Она почти снова заперлась в своей комнате. Андромеде вновь пришлось приносить еду, которую Гермиона механически запихивала в себя, не чувствуя вкуса. Учеников в школе почти не осталось — разъехались все, кого могли забрать родители. Пустые коридоры гуляли эхом, пустые классы зияли чернотой, пустая «Амбрасия» дышала холодом и смертью. Гермиона сидела на полу, окруженная схемами, записями, генеалогическими древами, и смотрела на фотографию Лиры — единственную, что у нее была. Подруга улыбалась с нее своим обычным расфокусированным взглядом, словно видела что-то за пределами кадра. Что-то, чего Гермиона не замечала. — Ты знала, — прошептала она. — Ты видела, что умрешь. И все равно осталась. Почему? Ответа не было. Только снег за окном, только тишина, только пульсирующая в висках мысль: Я должна узнать правду. Любой ценой. Но для этого нужен транс. Глубокий транс. Такой глубокий, чтобы она не проснулась раньше времени, чтобы прошлое раскрыло все свои тайны, чтобы она увидела лицо убийцы. Одна она не справится. Предыдущие попытки доказали это. Ей нужен проводник. Кто-то, кто удержит ее в трансе, не даст провалиться слишком глубоко, вытащит, если что-то пойдет не так. Беллатрикс. Имя вспыхнуло в сознании, обжигая болью. Беллатрикс, которая знала все. Беллатрикс, которая умела входить в сны. Беллатрикс, которая вытащила ее из белого тумана в ту ночь. Беллатрикс, которая запретила приближаться. — Она не примет меня, — прошептала Гермиона. — Она не захочет помогать. Не после того, что я сделала. Она закрыла глаза, и перед внутренним взором встало лицо Беллатрикс в тот момент, когда она произнесла: «Вы так легко готовы поверить в мою вину». Боль в темных глазах. Разочарование. И холод — такой глубокий, что, казалось, он проник в самую душу. — Я все испортила, — голос сорвался. — Я предала единственного человека, который... Которого она... Что? Гермиона не позволяла себе думать об этом раньше. Слишком страшно, слишком больно, слишком невозможно. Любить вампира? Любить директора? Любить женщину, которая старше ее на столетия? Это безумие. Но сердцу не прикажешь. И сейчас, в тишине пустой комнаты, глядя на снег за окном, Гермиона наконец призналась себе: — Я люблю ее. Я люблю Беллатрикс Блэк. Слова упали в тишину, как камни в глубокий колодец. И ничего не изменилось. Мир не рухнул. Небо не разверзлось. Только боль в груди стала чуть острее, чуть реальнее. — Но она не захочет меня видеть. И я не могу ее винить. Гермиона уткнулась лицом в колени и позволила слезам течь. Она плакала о Лире, о погибших детях, о разрушенном доверии, о любви, которую, возможно, потеряла навсегда. А потом, когда слезы иссякли, в голове зазвучал другой голос — спокойный, рассудительный, холодный. МакГонагалл. Минерва МакГонагалл. Сильнейшая провидица современности. Она может помочь. Она согласится. Гермиона подняла голову. Мысли заметались, перебирая варианты. МакГонагалл. Да. Она строгая, но справедливая. Она видела смерть своих учеников, помнила ту историю. Она знает опасность, но знает и необходимость. — Но захочет ли она рисковать? — прошептала Гермиона. — Ретроспективный транс опасен. Особенно такой глубокий. Она может потерять меня. Или я могу потеряться в прошлом навсегда. Страх кольнул сердце. А что, если она не вернется? Что, если застрянет в том дне, когда погибла ее тетя, будет вечно наблюдать за смертью, не в силах ничего изменить? Что, если... Если бы на месте МакГонагалл была Беллатрикс, я бы не сомневалась. Мысль пришла неожиданно, но была такой ясной, такой отчетливой, что Гермиона замерла. Это была правда. Чистая, неоспоримая правда. Если бы Беллатрикс стояла сейчас перед ней, смотрела своими темными глазами и говорила: «Я проведу тебя через транс. Я вытащу тебя. Я буду рядом», — Гермиона пошла бы не раздумывая. Ни секунды сомнения. Ни капли страха. Потому что она верила Беллатрикс. Верила, несмотря на ту ужасную ночь, несмотря на свои обвинения, несмотря на все. Она верила ей больше, чем кому-либо на свете. — Но Беллатрикс нет, — сказала она вслух. — И я сама виновата в этом. Она встала, подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. За ним кружился снег, такой же белый, такой же равнодушный, как и всегда. — Значит, МакГонагалл, — прошептала она. — Другого выхода нет. Она повернулась к столу, собрала самые важные записи, схемы, доказательства. Руки дрожали, но движения были четкими, решительными. Она знала, что сейчас сделает шаг, от которого нет возврата. Глубокий транс мог убить ее. Или свести с ума. Или оставить в прошлом навсегда. Но Лира была мертва. Эндрю, Колин, Деннис — мертвы. Ариадна и ее тетя — мертвы. И если она не узнает правду, убийца продолжит охоту. Следующей жертвой может стать кто угодно. Может стать ее мать. Может стать Беллатрикс. Может стать она сама. — Я должна, — сказала она своему отражению в стекле. — Ради них. Ради себя. Ради... Она не договорила. Имя застряло в горле, обжигая болью. Гермиона глубоко вздохнула, поправила свитер, спрятала записи и направилась к двери. Коридоры были пусты. Только эхо ее шагов металось под сводами, только кристаллы на стенах мерцали тусклым, усталым светом. Она прошла мимо класса прорицаний, мимо библиотеки, мимо лестницы, ведущей в башню, куда ей было запрещено входить. У двери кабинета МакГонагалл она остановилась. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали, в голове пульсировала одна мысль: Это правильно. Это единственный выход. Я должна. Она подняла руку и постучала. — Войдите, — раздался строгий голос изнутри. Гермиона вошла. МакГонагалл сидела за своим столом, заваленным бумагами. При виде Гермионы она подняла голову, и в ее глазах мелькнуло удивление, быстро сменившееся тревогой. — Мисс Грейнджер? Что случилось? Вы выглядите... — Профессор, — перебила Гермиона, чувствуя, что если не скажет сейчас, не скажет никогда. — Мне нужна ваша помощь. Мне нужно войти в ретроспективный транс. Глубокий. Самый глубокий, какой возможен. Я должна увидеть, что произошло в ночь смерти моей тети. Я должна узнать лицо убийцы. МакГонагалл медленно встала. Ее лицо оставалось бесстрастным, но в глазах читалась тревога. — Вы понимаете, о чем просите, мисс Грейнджер? Ретроспективный транс такой глубины может убить вас. Или оставить в прошлом навсегда. Это не игра. — Я знаю, — твердо ответила Гермиона. — Но это единственный способ. Убийца охотится на мою семью. Лира мертва. Если я не остановлю его, умрут другие. Возможно, моя мать. Возможно, я сама. МакГонагалл смотрела на нее долгим, изучающим взглядом. — Почему вы пришли ко мне, а не к директору Блэк? Гермиона отвела взгляд. Боль полоснула по сердцу, острая, как нож. — Она... она не захочет меня видеть. Я обидела ее. Я обвинила ее в том, чего она не делала. Она запретила мне приближаться к ее башне. Тишина. Долгая, тяжелая, полная невысказанных слов. — Вы чувствуете к ней что-то, — тихо сказала МакГонагалл. Не вопрос — утверждение. Гермиона подняла на нее глаза. В них стояли слезы. — Да, — прошептала она. — Люблю. И поэтому не могу просить ее о помощи. Я не имею права. Я потеряла это право, когда усомнилась в ней. МакГонагалл молчала долго. Так долго, что Гермиона уже решила — откажет. Но потом профессор медленно кивнула. — Хорошо, мисс Грейнджер. Я помогу вам. Но предупреждаю сразу: это будет опасно. Очень опасно. И если в какой-то момент я решу, что вы теряете связь с реальностью, я вытащу вас силой. Даже если вы будете сопротивляться. — Я согласна, — выдохнула Гермиона. — На все согласна. — Тогда готовьтесь. Мы начнем сегодня в полночь. И приведите в порядок свои записи — мне нужно знать все, что вы уже узнали. Гермиона кивнула и вышла из кабинета. В коридоре она прислонилась к стене, чувствуя, как дрожат ноги. Она сделала это. Она решилась. Если бы здесь была Беллатрикс... Мысль пришла снова, но теперь в ней не было боли. Только тихая, горькая правда. Если бы здесь была Беллатрикс, я бы не сомневалась ни секунды. Но ее нет. И я сама виновата в этом. Эта мысль будет преследовать меня, пока я не заполучу ее прощения…Ты идиотка, Грейнджер. Она посмотрела в сторону Северной башни. Там, за толстыми стенами, под стеклянным куполом, стояла женщина, которую она любила. Женщина, которая, возможно, никогда не простит ее. — Я вернусь, — прошептала Гермиона в пустоту. — Я узнаю правду. И тогда, может быть, ты снова захочешь меня видеть. Снег падал за окнами, укрывая мир белым, равнодушным молчанием. Где-то в темноте произошедший ждал следующей ночи. Но этой ночью охотницей стала Гермиона. С проводником, который не Беллатрикс. С силой, которая течет в ее жилах. С решимостью, которая сильнее страха. Она вернется. Или умрет, пытаясь.
