Вкус вечности

❝ Что? Смерть? Она и наполовину не так ужасна, как жизнь, ложно прожитая.  ❞

      Утро началось не с рассвета, а с тихого шороха за дверью.       Гермиона не спала — она просто лежала, глядя в потолок, и прокручивала в голове предстоящий транс. Мысли путались, страх и решимость боролись за первенство, и ни одно из чувств не хотело уступать.       Шорох повторился — кто-то просунул под дверь конверт.       Гермиона вскочила, подбежала, схватила его. Обычный белый конверт, без марки, без обратного адреса. Только её имя, выведенное аккуратным, но незнакомым почерком.       Она разорвала конверт дрожащими пальцами.

«Мисс Грейнджер,

      Вы зря влезаете туда, куда не следует. То, что происходит сейчас, должно было случиться давным-давно. Цепочка событий, начавшаяся сто лет назад, не терпит вмешательства.

      Если вы продолжите копать, пострадают невинные. Вы уже потеряли подругу. Следующей может стать та, кого вы любите больше жизни.

      Отступите, пока не поздно. Не заставляйте нас причинять боль Беллатрикс Блэк.

Доброжелатель»

      Гермиона перечитала письмо три раза. Потом ещё два. С каждой строчкой сердце билось всё быстрее, а в груди разрастался холодный, липкий ужас.       «Не заставляйте нас причинять боль Беллатрикс Блэк.»       Они знали. Они знали о её чувствах. Они знали, что Беллатрикс — её самое уязвимое место. И они не постесняются ударить.       Гермиона сжала письмо в кулаке, чувствуя, как бумага мнётся, рвётся, превращается в комок. Мысли неслись вскачь, сталкиваясь, разбиваясь вдребезги.       «Кто написал это? Убийца? Его сообщник? Кто-то, кто следит за мной? Кто-то, кто был в моей голове прошлой ночью, когда звал меня маминым голосом?»       Она подошла к окну, вглядываясь в серый утренний свет. Снег перестал падать, но небо оставалось тяжёлым, свинцовым, давящим. Где-то там, за стенами замка, в Северной башне, ждала Беллатрикс. Одна. Под надзором. Уязвимая. — Я не отступлю, — прошептала Гермиона, но в голосе не было былой уверенности. — Я не могу отступить.       Но если из-за меня пострадает она... если они убьют её...       Мысль была настолько чудовищной, что Гермиона физически согнулась, прижимая руки к животу. Тошнота подступила к горлу, в глазах потемнело. — Нет, — выдохнула она. — Нет, только не она. Кто угодно, только не она.       Она сама не заметила, как начала плакать. Слёзы текли по щекам, падали на смятое письмо, размывая чернила, превращая угрозы в расплывчатые пятна.       В дверь постучали.       Гермиона вздрогнула, спрятала комок бумаги в карман и вытерла лицо рукавом. — Войдите.       Вошла эльфийка — школьная, серая, с небольшим конвертом в трясущихся ручках. Опустила письмо на стол, молча развернулась и удалилась, даже не дождавшись угощения.       Гермиона узнала почерк сразу. МакГонагалл. Строгий, чёткий, безупречный.

      «Мисс Грейнджер,

      Жду вас в моём кабинете сегодня в семь утра для инструктажа перед погружением. Приготовьтесь к тому, что разговор будет долгим и непростым. Возьмите с собой все записи, которые могут пригодиться.

      М. МакГонагалл»

      Гермиона посмотрела на часы. Половина седьмого.       Полчаса. У неё есть полчаса, чтобы решить, что делать.       Она металась по комнате, как зверь в клетке. Письмо с угрозами жгло карман. Письмо от МакГонагалл звало вперёд, к правде, к разгадке. А в голове пульсировала одна мысль, неотвязная, как зубная боль:       «Беллатрикс в опасности. Из-за меня.» — Что мне делать? — спросила она пустоту. — Лира, если ты слышишь меня... скажи, что мне делать?       Комната молчала. Только часы тикали, отсчитывая секунды, уходящие в никуда.       Гермиона остановилась у окна, прижалась лбом к холодному стеклу. За ним, в сером утреннем свете, виднелась Северная башня — тёмная, неприступная, молчаливая. — Я не могу отступить, — прошептала она. — Если я отступлю, убийца продолжит охоту. Погибнут другие. Может быть, моя мама. Может быть, ещё кто-то из моей семьи. Может быть...       Она не договорила.       «Но если я продолжу, они убьют Беллатрикс.»       Выбор был невозможным. Дорога направо вела к смерти невинных. Дорога налево вела к смерти той, кого она любила. — Ненавижу, — выдохнула Гермиона, и в голосе её звенели слёзы. — Ненавижу того, кто заставил меня выбирать.       Она посмотрела на часы. Без десяти семь.       «Я должна идти к МакГонагалл. Должна узнать правду. А потом... потом я защищу Беллатрикс. Любой ценой.»       Она схватила свои записи, сунула их в сумку, накинула пальто и выбежала в коридор. Сердце колотилось где-то в горле, в голове пульсировала одна мысль, горячая и неотвязная:       «Я не дам им тронуть её. Я скорее умру сама.»       Коридоры были пусты. Только эхо её шагов металось под сводами, только кристаллы на стенах мерцали тусклым, усталым светом. Она бежала к кабинету МакГонагалл, сжимая в кармане смятое письмо с угрозами, и молилась всем богам, которых знала, чтобы успеть. Чтобы правда открылась раньше, чем убийцы нанесут удар. Чтобы Беллатрикс осталась жива.       Дверь кабинета распахнулась перед ней. МакГонагалл уже ждала — строгая, прямая, с непроницаемым лицом. Но в глазах её, за стеклами очков, плескалась тревога. — Вы вовремя, мисс Грейнджер. Садитесь.       Гермиона села, положила перед собой записи. Руки дрожали. — Профессор, — начала она, — перед тем как мы начнём... я должна кое-что показать вам.       Она достала из кармана смятое письмо, расправила его на столе.       МакГонагалл прочитала. Её лицо оставалось бесстрастным, но пальцы, сжимавшие край листа, побелели. — Вы получили это сегодня утром? — Да. Под дверью. — Кто-то следит за вами. Кто-то знает о наших планах. — Они угрожают Беллатрикс, — голос Гермионы дрогнул. — Если я продолжу, они убьют её.       МакГонагалл смотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом. — И что вы намерены делать?       Гермиона глубоко вздохнула. Собрала всю волю в кулак. — Я продолжу, — сказала она твёрдо. — Я узнаю правду. А потом защищу её. Даже если для этого придётся умереть.       В глазах МакГонагалл мелькнуло что-то — уважение? Понимание? Горечь? — Хорошо, мисс Грейнджер. Вам стоит знать, дите, что мисс Блэк не так - то легко навредить. Она вампир. И более того, одна из самых могущественных в мире. Вам нужно быть готовой к тому, что будет не легко. Но, если вы уверены в том, что делаете…Тогда слушайте внимательно. То, что я скажу сейчас, может спасти вам жизнь. И жизнь директора Блэк тоже.       Гермиона затаила дыхание. За окном начинался новый день, серый и холодный. Замок таил и раскрывал все больше и больше тайн, убийца все ещё был на свободе. А она готовилась к самому опасному путешествию в своей жизни.       МакГонагалл подошла к двери и заперла её на два оборота ключа. Щелчок замка прозвучал в тишине кабинета неожиданно громко, заставив Гермиону вздрогнуть. — Садитесь ровно, мисс Грейнджер, — сказала профессор, не оборачиваясь. — Спина прямая, руки на коленях. И слушайте внимательно. Я не буду повторять дважды.       Гермиона подчинилась. Сердце колотилось где-то в горле, но она заставила себя дышать ровно, спокойно, как учила Белла... как учили книги.       МакГонагалл повернулась к ней. В сером утреннем свете, льющемся из высокого окна, её лицо казалось высеченным из камня — строгое, непроницаемое, но в глубине глаз, за стеклами очков, плескалась тревога, которую она даже не пыталась скрыть. — То, что мы собираемся сделать, — начала она, и голос её звучал непривычно тихо, — не имеет ничего общего с теми видениями, что вы испытывали раньше. Забудьте всё, что вы знаете о трансах, о провидении, о контроле.       Она сделала паузу, давая словам осесть в сознании Гермионы. — Вы войдёте не просто в прошлое. Вы войдёте в память крови. В самую глубокую, самую тёмную, самую защищённую часть вашего рода. То, что вы увидите там, не будет видением — это будет реальность. Такая же реальная, как я сейчас перед вами. И вы будете в ней так же уязвимы, как в обычной жизни.       Гермиона сглотнула. Во рту пересохло. — Что это значит? — Это значит, — МакГонагалл наклонилась ближе, — что ваше тело останется здесь. В этом кресле, в этом кабинете. Но ваша душа... ваше сознание... всё, что делает вас вами — уйдёт в прошлое. И пока вы будете там, ваше тело будет абсолютно беззащитно. Никаких рефлексов, никаких инстинктов, никакой защиты. Если кто-то войдёт в эту комнату и ударит вас ножом — вы даже не вздрогнете. Вы просто умрёте, даже не осознав этого.       Холод пробежал по позвоночнику Гермионы. Она представила это — своё тело, сидящее в кресле, открытое для любого, кто войдёт. Убийца, который следит за ней. Тот, кто прислал письмо. — Поэтому, — продолжала МакГонагалл, словно читая её мысли, — мы должны соблюсти абсолютную чистоту подготовки. Никаких случайностей. Никаких внешних воздействий.       Она выпрямилась и отошла к столу, где лежали какие-то бумаги. — С сегодняшнего утра и до момента погружения вы не будете разговаривать ни с кем, кроме меня. Ни с Андромедой, ни с преподавателями, ни с учениками — хотя их почти не осталось. Ни единого слова. Голос — это проводник. Через голос в вас может войти чужое влияние.       Гермиона кивнула, хотя внутри всё сжималось от странности этого требования. — Вы не будете читать. Ни книг, ни записок, ни писем. Даже тех, что могут прийти сегодня. Буквы — это код. Код, который может перенаправить ваше сознание, зацепить его, увести в сторону. — Но мои записи... — Ваши записи останутся у меня. Я изучу их, пока вы будете готовиться. Вы не прикоснётесь к ним до погружения.       Гермиона хотела возразить, но встретилась взглядом с МакГонагалл и поняла: бесполезно. — Вы не будете прикасаться ни к чему, что создаёт вибрации, — продолжала профессор. — Ни к музыкальным инструментам, ни к кристаллам, ни к магическим артефактам. Особенно, — она сделала ударение, — к фортепиано.       Гермиона вздрогнула. Откуда МакГонагалл знала? Последние несколько недель, когда страх и отчаяние становились невыносимыми, она приходила по ночам в старый музыкальный класс на втором этаже. Там стояло расстроенное пианино, на котором никто не играл десятилетиями. Она садилась и тихо, одними пальцами, наигрывала мелодии, которые помнила из детства. Это успокаивало. Это помогало не сойти с ума. — Фортепиано, — повторила МакГонагалл, видя её реакцию, — настраивает душу на особый лад. Создаёт резонанс, который может исказить ваше восприятие прошлого. Вы войдёте в память крови не той, не с тем настроем, и никогда не вернётесь. — Я поняла, — прошептала Гермиона. — Хорошо. — МакГонагалл вздохнула, и в этом вздохе было столько усталости, сколько Гермиона никогда в ней не видела. — Сегодня в полдень я жду вас здесь. К этому моменту вы должны быть абсолютно чисты — ни слова, ни буквы, ни звука. Только тишина внутри и снаружи.       Она подошла к двери, отперла замок и остановилась на пороге. — И помните, мисс Грейнджер: то, что вы увидите там, изменит вас навсегда. Вы уже не будете прежней. Вопрос только в том, сможете ли вы вернуться.       Дверь закрылась за ней с тихим, окончательным щелчком.       Гермиона осталась одна.       Кабинет МакГонагалл, обычно строгий и деловой, вдруг показался ей чужим, почти враждебным. Каждая вещь здесь — книги на полках, перья в чернильнице, даже песок в часах — словно наблюдала за ней, оценивала, взвешивала.       Она медленно поднялась с кресла. Ноги дрожали, но она заставила себя сделать шаг к двери. Потом ещё один. Потом остановилась перед картиной на стене.       Это был старый портрет — женщина в тёмном платье, с высоким воротником и строгим пучком на затылке. Гермиона видела его сотни раз, проходя мимо, и никогда не обращала внимания. Но сейчас, в тишине утра, в пустом кабинете, она вдруг поняла, что глаза на портрете — живые.       Женщина смотрела на неё. Прямо. В упор.       Гермиона замерла.       Медленно, очень медленно, женщина на портрете поднесла палец к губам.       Тсс.       Жест был таким чётким, таким реальным, таким невозможным — портреты в «Амбрасии» иногда двигались, но никогда так осознанно, так адресно.       А потом женщина улыбнулась. Тонко, едва заметно, одними уголками губ. И плавным движением, будто растворяясь в тумане, отодвинулась вглубь рамы, исчезая в темноте фона.       Гермиона стояла, не в силах пошевелиться. Благоговейный страх — именно так, благоговейный, потому что это было нечто большее, чем просто испуг — сковал всё тело, пригвоздил к месту.       Молчи, — говорил ей этот жест. — Не смей нарушать тишину. Иди и делай, что должна. Но молчи.       Она вышла из кабинета на ватных ногах. Коридор был пуст, только свет кристаллов мерцал ровно, спокойно, как будто ничего не произошло. Но в голове у Гермионы пульсировала одна мысль, неотвязная и странная:       «Она знала. Она ждала. И она приказала мне молчать.»       Гермиона медленно побрела к своей комнате. Ни с кем не разговаривать. Не читать. Не прикасаться к фортепиано. Только тишина.       В кармане лежало смятое письмо с угрозами. В голове звучал голос МакГонагалл. В сердце билась боль о Беллатрикс.       А где-то в прошлом, в памяти крови, ждала правда. Страшная, как смерть. Неотвратимая, как рассвет.       Гермиона закрыла дверь своей комнаты, села на пол, прислонившись спиной к стене, и замерла. Не шевелясь. Не произнося ни звука. Только слушая, как тикают часы, отсчитывая секунды до полудня. До момента, когда всё изменится. Навсегда.       И вот бессилия, Гермиона решила выйти прогуляться по замку. Углубляйтесь свои мысли, девушка не заметила, как забрела в незнакомую часть школы. Очнулась она уже в какой-то неизвестной ей комнате. Девушка спокойна огляделась, и поразилась, комната удивительно сильно напоминала часовню. В центре комнаты был алтарь, вокруг него горели свечи он был украшен множеством ослепительно белых цветов, чей восхитительное аромат смешался с едва уловимым запахом пыли. Со всех сторон комнаты вниз, в каждой маленькой нише и у каждой иконы горели свечи, как Светлячки в летних сумерках. У большого распятия, висевшего в самом затемненном углу, лежал венок из замечательных малиновых роз. Казалось, вот-вот начнётся какой-то важный праздник, и Гермиона с гулко бьющимся сердцем оглянулась вокруг, ожидая, что невидимое прикосновение разбудит звуки органа и хор неземных голосов ответит: «Gloria in excelsis Deo!»       Но вокруг стояла лишь тишина — абсолютная, прекрасная, и удивительно успокаивающая. Гермиона старалась собраться с мыслями и, обратив взор к украшенному драгоценностями кресту, венчающим главный алтарь, сложила руки и начала думать, стоит ли ей помолиться? Внезапно её посетила мысль: конечно же, просить у Неба что-то — это очень эгоистично, не лучше ли подумать обо всём, что ей уже давно, и выразить благодарность? Едва эта мысль пришла в голову, как её хватило не преодолимое чувство собственной ничтожности.       «Была ли я когда-нибудь несчастна? Если да, то почему?»       Гермиона стала подсчитывать свои удачи и сравнивать их горестями. Измученные искатели удовольствия удивились бы, узнав, как она доказала, что радости жизни намного превышают печали. Она осознала, что у неё есть зрение, слух, молодость, здоровые конечности, способность ценить прекрасное в искусстве и природе и невероятный дар получать удовольствие. Разве она не должна быть благодарна за всё это, ведь такое не купишь за материальные богатства?       «Разве все мы не должны быть благодарны за каждый золотой луч солнца, за каждый распускающийся цветок, за гармонию ветра и моря, за пение птиц тени деревьев? У тебя есть на свете настолько великое человеческое горе, что благословение простого дневного света не сможет его затмить? Мы, смертные, — испорченные, избалованные дети: чем больше у нас подарков, тем сильнее мы уже ждём ещё, а когда обжигается или ранним себя из-за собственного же упрямства или небрежности то, не стесняясь, обвиняем в наших ошибках Верховного Благодетеля.»       Гермиона подошла ближе и заметила маленький лист пергамента, перевернула его лицевой стороной и начала читать, она почти произнесла слова вслух, но вовремя осекла себя:       «Мы надеваем чёрные траурные одежды словно в знак угрюмого протеста против Него за то, что Он лишил нас особо избранного нами предмета любви, хотя если бы мы верили в Него и были Ему признательны, то надевали бы ослепительно белые одеяния в знак радости, что наше сокровище в безопасности, в стране благодати, где мы сами желаем оказаться. Мучаемся ли мы от болезни, нехватки денег, потери статуса или друзей, мы ругаем Судьбу — а это второе имя Господа — и как дети жалуемся, что поломали свои игрушки.; Тем не менее Солнце светит, времена года сменяют друг друга, прекрасные панорамы природы разворачиваются перед нами для нашего же блага, а мы все больше беспокоимся и в гневе отворачиваем взор».       Дочитав, Гермиона вдруг вздрогнула, осознав, что уже пора бежать к Минерве. Очутившись за дверью, она откинула вуаль, которая вдруг оказалась на ней, хотя она могла поклясться, что не надевала её, и совершенно спокойно и бесстрашно направилась прямо в кабинет своего профессора. Никогда Гермионе не забыть напряженной тишины школы в то утро. Даже фонтан, казалась журчал приглушенным шёпотом.       Она застала МакГонагалл сидящей за столом с книгой. Как живо вспомнился Гермионе сон, в котором она видела своего преподавателя в таком же положении! Гермиона знала, что читает её профессор. Минерва подняла глаза и приветствовала доброй, хотя и серьезной улыбкой. Гермиона прервала молчание. — Ваша книга открыта на отрывке, что начинается со слов: «Вселенная держится исключительно на законе любви. Невидимый царствующий Протекторат управляет ветрами и приливами». Я права? — Да, — ответила Минерва, — Знакомы с этим трудом? — Только благодаря тому сну, в котором вы привиделись мне. Я действительно думаю, что директор имеет надо мной некоторую власть. Именно она вытащила меня тогда из плена тумана. — Конечно, ведь вы были в таком ослабленном состоянии. Теперь, когда вы сильны, мало кто может на вас повлиять. Давайте перейдём к делу, дитя моё. Я должна сказать вам кое-что важное, прежде чем вы отправитесь в неземное путешествие.       Гермиона слегка вздрогнула, однако все же села в кресло, на которое ей указала профессор, — большое и низкое: в нём можно было откинуться и поспать. — Послушайте, — продолжала МакГонагалл, — когда вы пришли сюда впервые, я произнесла: сделаю все что в моих силах, чтобы вернуть вам часть утерянного здоровья, и вашей власти, которые подчиняются вашей силе. Но сейчас важно понимать, готовы ли вы отдаться своей силе полностью? — Я готова на всё, что поможет мне узнать правду, — со всей серьезностью ответила Гермиона — Скажите, почему вам хочется узреть то что не дано видеть без видений? Какой у вас умысел? Какой скрытый план?       Гермиона задумалась, а затем, собравшись духом, уверенно ответила: — Я хочу узнать правду, хочу понять что случилось, ко всем произошедшим ужасам, как ни странно, причастна моя семья и я хочу узнать каким образом. — У вас смелые намерения, вы отважная искательница. Тем не менее сейчас вас ожидают стыд, раскаяние и скорбь, а также восторг и изумление. В прошлом у меня была студентка, чем-то очень сильно напоминающая вас, и она сказала однажды такую фразу «Я бы отдала свою жизнь, если бы она хоть чего-то стоила, чтобы узнать правду». Да, мисс Грейнджер, были девушки, отправившиеся в далёкое путешествие, но не вернувшиеся.       Гермиона встретила её пристальный испытующий взгляд – ей почему-то стало стыдно. — И все же ведь хорошо, когда желаешь знать причину вещей? — спросила Гермиона робко. — Конечно, стремление к знаниям — великая добродетель. По-настоящему это чувствует лишь один из 1000. Большинство людей удовольствуется жизнью и смертью, поглощенные мелкими дрязгами и не задумываясь о причинах своего существования. И все же погрязнуть в слепом неведении даже лучше, чем намеренно ставить под сомнения страшные существования только от того, что кто-то не видим, или подвигать самоуверенное толкование скрытых тайн, потому что кто-то хочет скрыть их от наших глаз. — Я не сомневаюсь! Лишь хочу удостовериться, а потом, возможно, убедить в этом и других. — Веру невозможно навязать, но это уже разговор на другой день и другую тему. От вас пахнет ладаном, полагаю, вы нашли часовню школьную? — Да! Я не знала, что в школе есть что-то вроде этого. И, видимо, её кто-то активно посещает, да? Там были свежие веночки из малиновых роз.       На долю секунды в глазах МакГонагалл появилась тень неуверенности и ужаса. Но в следующую секунду она вновь была собрана и непоколебима. — Возможно оставшиеся ученики находят утешение в молитве. Скажите мне, мисс Грейнджер…Верите ли вы в Господа? — Будучи провидицей, я не могу сказать, что не верю. Это было бы крайне глупо, — тут же ответила Гермиона, — но я не верю в то, что толкуют священники. Раньше я не могла это доказать, но сейчас, будучи в силах справиться со своим даром, я могла бы попробовать, наверное. Но это все позже. — Хорошо. — просто ответила старшая и Гермионе вдруг показалось, что та хотела сказать кое-что ещё.

***

      В Северной башне царил полумрак. Беллатрикс не зажигала свечей уже много ночей — ей не нужен был свет, чтобы видеть. Чтобы чувствовать. Чтобы ждать.       Она стояла у окна, как всегда. Снег кружился за стеклом в бесконечном, гипнотическом танце, и в его белизне отражалось что-то, что не давало ей покоя уже несколько часов.       Тени.       Она улавливала их краем глаза — едва заметное движение там, где его не должно быть. В отражении стекла. В мерцании кристаллов на стенах. В самой глубине темноты за окном. Кто-то наблюдал за ней. Кто-то достаточно искусный, чтобы скрываться от вампирского зрения, но не настолько, чтобы исчезнуть совсем.       Беллатрикс медленно обвела взглядом комнату. Никого. Только книги, только камин с синеватым огнём, только её собственное отражение в тёмном стекле. — Я знаю, что ты здесь, — прошептала она в пустоту. — Я чувствую тебя.       Ответа не было. Но тень на мгновение стала гуще у дальней стены — и растаяла.       Беллатрикс сжала кулаки. Времени не оставалось. Она поняла это вдруг, всем своим существом, прожившим столетия. Если она не узнает правду сейчас, будет поздно. Для всех. Для школы. Для Гермионы.       Для неё самой.       Она отошла от окна и начала готовиться.       Движения её были точны и быстры, как у хирурга, делающего последнюю операцию в своей жизни. Она достала из тайника под полом несколько предметов — старый кинжал с выгравированными рунами, чашу из обсидиана, горсть серебристого порошка, мерцающего в темноте собственным светом.       На полу кабинета, прямо перед камином, она начала чертить круг. Не простой — сложный, многослойный, с символами, которые не использовались уже несколько столетий. Язык, на котором они были написаны, был древнее самой «Амбрасии». Древнее большинства королевских династий Европы. Древнее самой Беллатрикс.       Она чертила руны дрожащей рукой. Не от страха — от напряжения. Каждая линия должна быть идеальной. Каждая точка — точно на своём месте. Ошибка могла стоить ей не просто транса, а жизни.       Закончив круг, Беллатрикс встала в его центре. Подняла руки к потолку и начала шептать.       Слова лились гортанно, тягуче, словно сам камень замка отзывался на них. Это был не английский, не французский, не латынь. Язык, на котором говорили первые вампиры, когда ещё не научились скрываться от людей. Язык, полный силы и опасности.       Вокруг неё начал сгущаться воздух. Мерцающая дымка поднялась от пола, закручиваясь спиралью, образуя защитный кокон. Беллатрикс чувствовала, как стены смыкаются вокруг неё, как реальность начинает вибрировать, как время замедляет бег.       Она закрыла глаза и шагнула в транс.

***

      Тьма приняла её сразу — не ласково, как принимает мать дитя, а враждебно, как встречает врага крепость. Беллатрикс почувствовала сопротивление сразу, едва её сознание отделилось от тела.       Кто-то не хотел, чтобы она видела правду.       Сила, тёмная и древняя, толкнула её в грудь, пытаясь вышвырнуть обратно, в реальность, в безопасность. Беллатрикс покачнулась, но устояла. Сжала волю в кулак и шагнула дальше. — Ты не остановишь меня, — прошептала она в пустоту. — Я сильнее.       Тьма ответила смехом — тихим, шипящим, полным яда. И обрушилась на неё со всех сторон.       Беллатрикс боролась. Она прокладывала путь сквозь чужую волю, как пловец против течения, как птица против урагана. Каждое движение давалось с нечеловеческим трудом, каждая секунда длилась вечность. Её вампирская сила, её столетний опыт, её нечеловеческая воля — всё это было нужно, чтобы просто оставаться в трансе, не дать вытолкнуть себя. — Я... не... сдамся, — выдохнула она.       И тьма отступила.       Нехотя, медленно, словно признавая поражение, она расступилась перед ней, открывая путь в прошлое.       Беллатрикс полетела сквозь время. Столетия мелькали перед её внутренним взором, как страницы огромной книги, перелистываемые невидимой рукой. Она видела «Амбрасию» молодой, только построенной. Видела первых учеников, первых преподавателей, первые смерти. Видела, как менялись стены, как росли розы в саду, как сменялись поколения.       Она искала одно. Одну ночь. Одну смерть. Одну правду.       И нашла.       Картина развернулась перед ней с ужасающей ясностью. Сад зимних роз, залитый лунным светом. Две фигуры — одна высокая, в плаще, другая маленькая, хрупкая. Голоса. Крик. Алая вспышка.       Беллатрикс смотрела, не в силах отвести взгляд. Видела то, что было скрыто сто лет. Видела то, что никто не должен был увидеть. Видела лицо.       И это лицо...       Она замерла. Сердце, которое не билось уже несколько столетий, пропустило удар. Холод, более глубокий, чем сама смерть, пронзил её существо. — Нет, — прошептала она. — Этого не может быть. Не она. Я ведь видела, как…Только не...       Транс начал рушиться. Реальность прошлого схлопывалась, выталкивая её обратно, в настоящее, в тело, в башню. Беллатрикс не сопротивлялась. Она не могла. Правда, которую она узнала, парализовала её волю, раздавила её, как букашку.       Она открыла глаза.       Кабинет был таким же, как прежде. Камин горел синеватым огнём. За окном кружился снег. Защитный круг на полу мерцал, медленно угасая.       Беллатрикс стояла на коленях в центре круга, вся дрожа. Её лицо было белее обычного — настолько, что казалось высеченным изо льда. В глазах, обычно непроницаемых, сейчас плескался ужас — чистый, древний, нечеловеческий. — Я знаю, — прошептала она в пустоту. — Я знаю, кто убийца.       Она попыталась встать — и не смогла. Ноги не слушались. Всё тело била крупная дрожь, которую она не могла контролировать. С ней такого не случалось уже несколько столетий — с тех пор, как она была ещё человеком, ещё уязвимой, ещё живой. — Гермиона, — выдохнула она. — Девочка моя... ты не знаешь, на что идёшь... ты не представляешь...       Она посмотрела в сторону окна. Там, в темноте, всё ещё мерцали тени. Всё ещё следили. Всё ещё ждали.       Но теперь Беллатрикс знала, чьи они. И это знание было страшнее любой смерти.       Она подползла к стене, прислонилась спиной к холодному камню и закрыла глаза. В голове пульсировала одна мысль, неотвязная и чудовищная:       «Я должна остановить её. Должна защитить Гермиону. Должна...»       Но как бороться с тем, кого любишь больше жизни?       Снег падал за окном, укрывая мир белым, равнодушным молчанием. Где-то внизу, в школе, готовилась к своему трансу Гермиона. Не зная, что правда, которую она ищет, может убить её быстрее любого убийцы.       А Беллатрикс сидела на полу своей башни и смотрела в пустоту. Смотрела на тени. Смотрела в прошлое. Смотрела в будущее, которого, возможно, уже не будет. — Прости меня, — прошептала она. — За всё. За то, что не сказала раньше. За то, что не защитила. За то, что...       Голос сорвался. Слёзы — впервые за столетия — потекли по её щекам, замерзая на морозе.       Она знала правду. И эта правда разрывала ей сердце.