Вкус вечности

      ❝ Богатство лишь играет роль зеркала, чтобы показать человеческую натуру в ее наихудшем виде.  ❞

      Полдень приближался неумолимо, как приговор.       Гермиона сидела на полу своей пустой комнаты, прижимая колени к груди, и смотрела на часы. Стрелки двигались медленно, издевательски медленно, но она знала — время не остановить. Через двадцать минут она должна быть в кабинете МакГонагалл. Через двадцать минут начнется то, что может стать либо спасением, либо смертью.       Она не разговаривала с утра. Не прикасалась ни к книгам, ни к своим записям. Даже шнурки Лиры, которые она обычно сжимала в кулаке в минуты отчаяния, остались лежать на столе — Гермиона боялась, что даже они могут стать проводником для чужого влияния.       Тишина давила на уши. В ней слышалось собственное сердцебиение — гулкое, неровное, испуганное. И мысли. Тысячи мыслей, которые она не могла остановить, не могла контролировать, не могла заткнуть.       «Беллатрикс. Что с ней? Получила ли она моё письмо? Прочитала ли? Поверила ли, что я не хотела её обидеть? Или всё ещё ненавидит меня?»       «Мама. Где ты, мама? Почему не звонишь? Почему только сухие сообщения папе? Что ты скрываешь?»       «Убийца. Кто ты? Что ты сделал с Лирой? С Эндрю? Со всеми ними? И почему ты хочешь, чтобы я отступила?»       «Боишься, что я узнаю правду? Или хочешь, чтобы я пришла к тебе сама?»       Гермиона зажмурилась, пытаясь отогнать вопросы. Они только мешали. Только отнимали силы, которые понадобятся в трансе.       Она встала, подошла к окну. За стеклом кружился снег — всё тот же бесконечный, гипнотический танец, который она видела каждый день с тех пор, как попала в «Амбрасию». Сколько ещё продлится эта зима? И увидит ли она весну? — Увижу, — прошептала она. — Я вернусь. Я обязана вернуться.       Ради Лиры. Ради Эндрю. Ради всех, кто погиб. Ради Беллатрикс.       Ради себя.       Она посмотрела на часы. Без пяти двенадцать. Пора.

***

      Коридоры встретили её всё той же пустотой и тишиной. Гермиона шла быстро, почти бежала, но старалась ступать бесшумно — привычка, выработанная за месяцы ночных вылазок в библиотеку. Светящиеся кристаллы на стенах мерцали ровно, спокойно, словно ничего не происходило. Словно мир не рушился.       У двери кабинета МакГонагалл она остановилась. Перевела дыхание. Подняла руку и постучала. — Войдите, мисс Грейнджер. Я жду вас.       Голос профессора звучал ровно, но в нём чувствовалось напряжение — такое же, как у Гермионы.       Кабинет изменился. Все книги, все бумаги, все лишние предметы исчезли. В центре комнаты, прямо на полу, был вычерчен сложный круг — огромный, занимающий почти всё пространство. Внутри круга горели свечи — не обычные, а чёрные, с синеватым пламенем. От них исходил холод, хотя огонь казался настоящим.       В центре круга стояло простое деревянное кресло. Больше ничего. — Садитесь, — МакГонагалл указала на кресло. — И слушайте внимательно. Я скажу это только раз.       Гермиона шагнула в круг. Холод от свечей пробрал до костей, но она заставила себя сесть ровно, выпрямив спину, положив руки на колени.       МакГонагалл обошла круг, проверяя каждую руну, каждую линию. Её лицо было бесстрастным, но губы чуть заметно шевелились — она шептала какие-то слова, древние, как сама школа. — То, что вы сейчас сделаете, — начала она, остановившись напротив Гермионы, — не похоже ни на один ваш предыдущий транс. Вы знаете это. Вы не будете просто наблюдать прошлое как призрак. Вы станете его частью. Вы почувствуете всё, что чувствовали те, кто был там. Увидите всё, что видели они. И, возможно, испытаете их боль.       Она сделала паузу, давая словам осесть в сознании Гермионы. — Ваше тело останется здесь. Я буду охранять его. Никто не войдёт в эту комнату, пока вы не вернётесь. Но если вы не вернётесь... если транс затянет вас слишком глубоко... — она сжала губы. — Я не смогу вытащить вас силой. Только вы сами сможете найти дорогу назад. — Я понимаю, — тихо сказала Гермиона. — Вы ничего не понимаете, — резко ответила МакГонагалл. — Но выбора у нас нет. Время уходит. Убийца близко. И если мы не узнаем правду сегодня, завтра может быть поздно.       Она достала из кармана мантии небольшой кристалл — тёмно-синий, почти чёрный, с мерцающими внутри искрами. — Это камень памяти. Он принадлежал вашей тёте — первой Тее. После её смерти он хранился в архивах школы. Я забрала его сегодня утром. В нём — частица её сущности, её последние мгновения. Он станет вашим якорем.       Гермиона взяла кристалл. Он был холодным — холоднее льда, холоднее смерти. Но в этой холоде чувствовалось что-то родное, знакомое. Кровь. Семья. — Что мне делать? — спросила она. — Смотрите в камень. Ни о чём не думайте. Просто смотрите. А я буду читать заклинание. Когда вы провалитесь в транс, не сопротивляйтесь. Позвольте прошлому забрать вас. И помните: что бы вы ни увидели, что бы ни почувствовали — это уже случилось. Вы не можете изменить прошлое. Только узнать его.       Гермиона кивнула и уставилась в кристалл.       МакГонагалл начала читать. Слова были странными, гортанными, на языке, которого Гермиона не знала. Они обволакивали, убаюкивали, тянули вниз, в темноту, в бездну.       Кристалл в руках потеплел. Внутри него закружились тени, складываясь в картины, которые Гермиона не могла разобрать. Глаза слипались, веки тяжелели, сознание уплывало куда-то далеко-далеко.       Последнее, что она услышала перед тем, как провалиться в темноту, был голос МакГонагалл: — Возвращайтесь, мисс Грейнджер. Возвращайтесь живой.

***

      Тьма.       Абсолютная, беспросветная, бесконечная.       Гермиона падала в неё, не чувствуя тела, не чувствуя времени, не чувствуя ничего, кроме этого падения. Она пыталась закричать — голоса не было. Пыталась открыть глаза — они и так были открыты, но видели только черноту.       «Где я? Что происходит?»       Падение замедлилось. Тьма начала светлеть — медленно, как рассвет над океаном. Проявились очертания: стены, пол, потолок.       «Амбрасия».       Но другая. Старая. Та, какой она была сотни лет назад.       Гермиона стояла посреди коридора, такого знакомого и такого чужого одновременно. Стены здесь были светлее, кристаллы мерцали ярче, воздух пах иначе — не пылью и старостью, а молодостью, жизнью, надеждой.       Она сделала шаг. Ещё один. Тело слушалось, но двигалось как-то странно — будто она плыла под водой. — Тея! — крикнул кто-то вдалеке.       Гермиона вздрогнула и побежала на голос.       Коридор закончился лестницей. Лестница привела в холл. Холл был полон учеников — в старомодной одежде, с живыми лицами, смеющихся, спорящих, живущих. Они не замечали Гермиону, проходили сквозь неё, как сквозь призрака.       Она пробиралась сквозь толпу, вглядываясь в лица, ища одно — самое родное, самое знакомое.       И нашла.       У окна, спиной к ней, стояла девушка. Каштановые волосы, собранные в небрежный пучок, худая фигурка, знакомая до боли. Гермиона узнала бы её среди тысяч. — Мама, — прошептала она.       Девушка обернулась.       Это была не её мать. То есть, это была её мать — но другая. Моложе, наивнее, с глазами, полными жизни. И рядом с ней стояла точно такая же — её копия, её сестра, её близнец.       Две Теи. Первая и вторая.       Гермиона смотрела на них, и сердце разрывалось от боли и нежности. Они смеялись, о чём-то спорили, толкали друг друга локтями — живые, настоящие, счастливые. Они не знали, что ждёт их впереди. Не знали, что одной из них осталось жить всего несколько месяцев. — Тея! Вторая Тея! — окликнул кто-то.       Обе обернулись одновременно. К ним подходила девушка — высокая, темноволосая, с острыми чертами лица и глазами, в которых горел холодный, опасный огонь.       Серена Торн.       Гермиона узнала её сразу — по тем же глазам, что видела в своих кошмарах, по той же осанке, по той же ауре силы и опасности. Серена была старше их, взрослее, опытнее. И в её взгляде, устремлённом на вторую Тею, было что-то... особенное. Что-то, что Гермиона узнала сразу.       Любовь. — Ты идёшь на занятие? — спросила Серена, и голос её был мягким, почти нежным. — Иду, — ответила вторая Тея, и щёки её чуть заметно порозовели. — Первая, ты со мной?       Первая Тея покачала головой. — Я в библиотеку. Увидимся вечером.       Они разошлись — первая к лестнице, вторая с Сереной — в другую сторону. Гермиона замерла, не зная, за кем идти. Прошлое разворачивалось перед ней, и она должна была выбрать путь.       Мать или тётя? Жизнь или смерть?       Она выбрала вторую Тею. Ту, что уходила с Сереной. Ту, чья история должна была привести к трагедии.

***

      Дни сменяли друг друга, как в калейдоскопе. Гермиона наблюдала, не вмешиваясь, не имея права вмешаться. Она видела, как расцветала любовь между второй Теей и Сереной — тихая, нежная, запретная. Видела, как они встречались в саду зимних роз, как шептали друг другу слова, которых никто не должен был слышать. Видела, как первая Тея смотрела на них с тревогой, но молчала — сестра имела право на счастье.       А потом приехали гости. Из Италии. Молодые люди из другой магической школы, весёлые, беззаботные, полные жизни.       Среди них был он. Красивый, обаятельный, с лёгкой улыбкой и глазами, в которых плясали чертики.       Гермиона видела, как вторая Тея сначала просто смотрела на него, потом улыбалась ему, потом разговаривала. Видела, как менялось выражение её лица — от любопытства к увлечению, от увлечения к лёгкому, невинному флирту.       И видела, как менялось лицо Серены.       Сначала непонимание. Потом боль. Потом холодная, ледяная ярость, которую она прятала глубоко внутри, но которая прожигала её изнутри. — Ты всё ещё любишь меня? — спросила она однажды, когда они остались одни в саду. — Люблю, — ответила вторая Тея. — Но он... он просто друг. Ты же знаешь.       Серена знала. Но знала и другое — что друг может стать чем-то большим. Что любовь иногда уходит так же внезапно, как приходит. Что сердцу не прикажешь. — Не бросай меня, — прошептала она. — Пожалуйста. Я не переживу. — Не брошу, — пообещала вторая Тея. — Никогда.       Она не знала, что лжёт. Или знала, но не хотела признаваться даже себе.

***

      Гости уехали. Итальянский юноша увёз с собой сердце второй Теи — она поняла это слишком поздно, когда он уже исчез за горизонтом. Она осталась одна — с разбитым сердцем, с чувством вины перед Сереной, с непониманием, чего же она на самом деле хотела.       Она пришла в сад зимних роз, чтобы поговорить. Объясниться. Попросить прощения.       Серена ждала её там.       Гермиона смотрела на эту сцену, затаив дыхание. Всё происходило именно так, как описывала Беллатрикс. Разговор, слёзы, объяснения. А потом...       Потом случилось то, чего никто не ожидал.       Из тени выступила фигура. Та самая, в плаще. Быстрая, как молния, сильная, как смерть. Она набросилась на вторую Тею раньше, чем Серена успела что-то сделать. — НЕТ! — закричала Серена, бросаясь вперёд.       Но было поздно. Вторая Тея уже лежала на снегу, алая кровь растекалась по белому, и глаза её стекленели.       Серена схватила убийцу, боролась с ней, но та была сильнее. Вырвалась и исчезла в темноте, оставив Серену одну над телом любимой.       А потом пришли другие. Услышали крики, прибежали на шум. Увидели Серену, склонившуюся над телом, с кровью на руках, с безумными глазами. — Это она! — закричал кто-то. — Она убила её! — Нет, — прошептала Серена, но её никто не слышал. — Нет, это не я. Я не...       Её скрутили, потащили, бросили в темницу. А наутро был суд. И приговор. И рассвет, на котором она должна была сгореть.       Гермиона смотрела на костёр, и сердце её разрывалось. Она знала, что Серена невиновна. Знала, что настоящий убийца остался в тени. Знала, что сейчас произойдёт непоправимое.       Пламя взметнулось к небу. Крики Серены смешались с треском огня. А потом...       А потом случилось чудо.       Серена не сгорела. В последний момент, когда пламя уже пожирало её плоть, в ней проснулось что-то древнее, что-то, что дремало в глубине её вампирской сущности. Её тело начало меняться — плавиться, перестраиваться, возрождаться. Она стала чем-то иным. Тем, кто может менять облик, подстраиваться под любую внешность, становиться кем угодно.       Метаморфозом.       Она вырвалась из огня, обгоревшая, искалеченная, но живая. И исчезла в темноте, оставив после себя только пепел и слухи о том, что казнь свершилась.       Гермиона смотрела ей вслед, и в голове пульсировала одна мысль:       «Она жива. Серена жива. И она где-то здесь. Всё это время. Наблюдает. Ждёт. Мстит.»       Транс начал рушиться. Прошлое таяло, как утренний туман, унося с собой крики, боль, кровь и тайны. Гермиона чувствовала, как её вытягивает обратно, в настоящее, в тело, в реальность. — Нет! — крикнула она. — Я должна увидеть лицо! Кто убил мою тётю?       Но прошлое не слушалось. Оно уходило, растворялось, исчезало, оставляя после себя только вопросы без ответов.       И вдруг, в последнюю секунду, перед тем как тьма сомкнулась окончательно, Гермиона увидела ЕГО.       Убийцу. Без плаща. Без маски. Стоящего в тени и смотрящего прямо на неё.       Лицо...

***

      Гермиона открыла глаза.       Она сидела в кресле, в круге из чёрных свечей. МакГонагалл стояла рядом, бледная, как мел, с глазами, полными ужаса и надежды. — Вы вернулись, — выдохнула она. — Слава всем богам.       Гермиона смотрела на неё, не видя. Перед глазами всё ещё стояло то лицо. Знакомое. Родное. Невозможное. — Кто? — спросила МакГонагалл. — Вы видели убийцу? Кто это?       Гермиона открыла рот, чтобы ответить, и не смогла произнести ни звука. Слишком страшно. Слишком чудовищно. Слишком...       Она покачала головой, и по щекам её потекли слёзы. — Я не могу, — прошептала она. — Не сейчас.       МакГонагалл смотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом. Потом медленно кивнула. — Хорошо. Отдохните. А когда будете готовы — расскажете.       Гермиона закрыла глаза и позволила себе провалиться в темноту. Временное убежище от правды, которая была страшнее любого кошмара.       Потому что лицо убийцы, которое она увидела в прошлом, принадлежало человеку, которого она любила больше жизни.       Человеку, который сейчас, возможно, ждал её где-то в этой школе.       Человеку по имени...       Гермиона не знала, сколько времени провела в забытьи. Закрыв глаза, она снова провалилась в транс. Сколько она там была? Минуты? Часы? Вечность? Сознание плавало где-то между явью и сном, не желая возвращаться в реальность, где её ждала правда, слишком страшная, чтобы её принять.       Она хотела остаться здесь. В темноте. В тишине. В нигде.       Но тишина не длилась долго. — Гермиона...       Голос прозвучал откуда-то издалека. Тихий, ласковый, знакомый до боли. Мама. — Проснись, доченька. Нам нужно поговорить.       Гермиона попыталась открыть глаза — и не смогла. Тело не слушалось, как в том кошмаре, когда её звали в сад. Паника кольнула сердце, но она заставила себя дышать ровно.       «Это сон. Или транс. Я контролирую это.» — Ты не мама, — сказала она в темноту. — Кто ты?       Тишина. А потом смех — тихий, мелодичный, женский. — Умная девочка. Очень умная. Но недостаточно, чтобы остановить меня.       Голос изменился. Теперь в нём звучали металлические нотки, холодные, как зимний ветер. — Ты думаешь, что контролируешь этот транс, Гермиона? Ты думаешь, что ты здесь хозяйка? — Голос стал насмешливым, почти издевательским. — Нет, милая. Это мой транс. Я просто позволила тебе войти. — Кто ты? — крикнула Гермиона, чувствуя, как страх сжимает горло. — О, это сложный вопрос, — ответил голос, и теперь он звучал иначе — старше, усталее, с хрипотцой. — Кто я? Я та, кого предали. Та, кого сожгли. Та, кого забыли. — Серена? — выдохнула Гермиона.       Смех. Теперь он звучал со всех сторон сразу — молодой, старый, женский, мужской, детский. Какофония голосов, от которой закладывало уши и мутилось сознание. — Серена, — повторил голос, и в нём вдруг зазвучала нежность. — Да, когда-то я была Сереной. Но это имя умерло в огне. Вместе с моей любовью. Вместе с моей душой. — Что ты хочешь? Зачем ты убиваешь? — Зачем? — Голос стал горьким, почти плачущим. — Затем, что они забрали у меня всё. Мою любовь. Мою жизнь. Мою сестру. Моё будущее. А теперь пришло время платить по счетам. — Твоя сестра? — Гермиона нахмурилась, пытаясь удержать мысль, которая ускользала, как вода сквозь пальцы. — У тебя была сестра?       Пауза. Долгая, тягучая, полная невысказанной боли. — Была, — наконец ответил голос, и теперь он звучал молодо, почти по-детски. — Маленькая Ариадна. Она верила в меня. Любила меня. А они убили её. Точно так же, как убили мою любовь. — Ариадна? — Гермиона не верила своим ушам. — Но Ариадну убили через несколько месяцев после... после смерти моей тёти. Ты хочешь сказать... — Я хочу сказать, что всё началось не тогда. И не закончилось сейчас. — Голос снова изменился, стал старше, мудрее, страшнее. — Это длится уже сто лет, Гермиона. И скоро всё закончится. — Что закончится? Что ты задумала? — О, ты узнаешь. Скоро. Очень скоро.       Голос начал таять, отдаляться, и Гермиона в панике крикнула: — Подожди! Не уходи! Кто ты? Настоящая ты? Где ты?       Тишина. А потом шёпот — прямо в ухо, тёплый, почти интимный: — Я всегда рядом, девочка. С самого твоего приезда. Я смотрела, как ты ищешь. Я наблюдала, как ты страдаешь. Я ждала, пока ты созреешь. — Для чего? — Чтобы привести тебя ко мне. Чтобы ты увидела правду своими глазами. Чтобы ты поняла. — Поняла что? — Что некоторые монстры — не те, кем кажутся. И некоторые жертвы заслуживают своей участи.       Голос рассыпался на тысячу осколков, каждый из которых звучал по-своему — плач, смех, крик, шёпот. Гермиона зажала уши, но голоса проникали сквозь пальцы, сквозь кожу, сквозь кости, прямо в мозг. — Хватит! — закричала она. — ХВАТИТ! — Нет, милая, — прошелестело со всех сторон. — Это только начало.       И темнота взорвалась светом.

***

      Гермиона открыла глаза.       Она лежала на холодном каменном полу, в центре круга из чёрных свечей. МакГонагалл стояла рядом на коленях, тряся её за плечи, и лицо профессора было белее мела. — Мисс Грейнджер! Гермиона! Вы слышите меня? — Да, — прохрипела Гермиона. — Да, я слышу.       МакГонагалл помогла ей сесть. Руки Гермионы дрожали, всё тело била крупная дрожь, в ушах всё ещё звучали обрывки голосов — мамы, Серены, ребёнка, старухи. — Что случилось? — спросила МакГонагалл. — Я почувствовала всплеск такой силы... такой тьмы... вы были на грани. — Она говорила со мной, — выдохнула Гермиона. — Убийца. Она была в моём трансе. Она разговаривала со мной.       МакГонагалл замерла. — Это невозможно. Транс — ваше личное пространство. Никто не может проникнуть в него без вашего согласия. — Она проникла. Она смеялась надо мной. Меняла голоса. Я не могла понять, кто она. Я...       Гермиона замолчала, потому что вдруг поняла одну страшную вещь.       Если убийца могла проникнуть в её транс, значит, она была сильнее, чем они думали. Намного сильнее. И, возможно, она была рядом. Всегда. — Профессор, — тихо сказала Гермиона. — Кто из младшего персонала работает в школе дольше всех?       МакГонагалл нахмурилась. — Младшего персонала? Не знаю... Миссис Норрис, смотрительница, работает уже лет пятьдесят. Садовник Томас — около тридцати. Медсестра в лазарете — лет двадцать. А что? — Она сказала, что всегда была рядом. С самого моего приезда. Она наблюдала за мной.       МакГонагалл побледнела ещё сильнее. — Вы думаете, убийца — кто-то из персонала? — Я думаю, убийца — Серена Торн. Она выжила после казни. И она научилась менять облик.       В кабинете повисла тишина — такая густая, что её можно было резать ножом. МакГонагалл смотрела на Гермиону, и в глазах её плескался ужас. — Серена Торн, — повторила она. — Но это невозможно. Я видела её смерть. Мы все видели. — Вы видели, как она горела. Но вы не видели, как она умерла. Это разные вещи.       МакГонагалл медленно поднялась, отошла к окну. За стеклом кружился снег, такой же белый, такой же равнодушный, как и всегда. — Если это правда, — тихо сказала она, — то мы все в опасности. Она была здесь всё это время. Ждала. Планировала. — Она сказала, что скоро всё закончится. — Гермиона с трудом поднялась на ноги, опираясь на кресло. — Мы должны найти её. Должны остановить. — Как? Мы не знаем, как она выглядит. Она может быть кем угодно. — Я знаю, — вдруг сказала Гермиона, и в голосе её зазвенела сталь. — Я не видела её лица в трансе, но я видела её глаза. В тот момент, когда она заговорила со мной, на секунду, в темноте, я увидела её глаза. Я запомню их из тысячи. — И что это даёт? — Это даёт то, что когда я увижу их снова — я узнаю. Где бы она ни была, в каком бы облике ни пряталась — глаза не обмануть.       МакГонагалл смотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом. — Вы очень смелая, мисс Грейнджер. И очень глупая. Но именно такие люди иногда выигрывают войны.       Она подошла к двери и отперла замок. — Идите. Отдохните. А завтра мы начнём охоту.       Гермиона вышла в коридор. Ноги дрожали, голова кружилась, в ушах всё ещё звучали обрывки голосов. Но в груди горел огонь — холодный, яростный, неугасимый.       Она знала, что убийца рядом. Чувствовала это каждой клеточкой тела. И когда они встретятся лицом к лицу, она будет готова.       Даже если эта встреча станет последней.