Вкус вечности

❝ Часто случается, когда мешок денег выпадает на долю честолюбивого гения, Бог покидает его, а черт вступает в свои права.  ❞

      Гермиона сидела на краю кровати, глядя в одну точку. В руках она машинально перебирала шнурки Лиры — разноцветные нити, сплетённые в узел, который так и остался незаконченным. В голове всё ещё звучали голоса — мамы, Серены, ребёнка, старухи. Они накладывались друг на друга, создавая какофонию, от которой хотелось закричать.       Она не заметила, как дверь распахнулась.       В комнату влетела Беллатрикс.       Не вошла — именно влетела, с такой скоростью, что воздух засвистел. Её глаза горели холодным, яростным огнём, чёрные волосы разметались по плечам, платье развевалось, как крылья ночной птицы. Она оглядела комнату одним быстрым, хищным движением — кровать, окно, шкаф, углы. Искала? Кого? Угрозу? Саму Гермиону?       Гермиона вскочила, выронив шнурки. Сердце подпрыгнуло к горлу, забилось где-то в висках. Беллатрикс. Здесь. В её комнате. Нарушив собственный запрет. — Директор... — начала она, но договорить не успела.       Ноги сами понесли её вперёд. Через секунду она уже стояла перед Беллатрикс, глядя в эти тёмные, бездонные глаза, в которых плескалась такая буря чувств, что у неё перехватило дыхание. — Простите, — выдохнула Гермиона. — Простите меня, пожалуйста. Я не должна была... я не хотела... я просто испугалась. Я потеряла Лиру, я не знала, что думать, и когда увидела ту фигуру в саду, у меня в голове помутилось. Я не верила, что это вы, я просто... я просто...       Слова лились потоком, сбивчивым, бессвязным, полным боли. Гермиона чувствовала, как по щекам текут слёзы, но не могла остановиться. Она должна была сказать это. Должна была объяснить. Должна была вымолить прощение, даже если не заслужила его.       Беллатрикс стояла неподвижно, как статуя. Её лицо оставалось бесстрастным, но в глазах огонь постепенно угасал, сменяясь чем-то другим. Чем-то, что Гермиона не смела назвать. — Я дура, — всхлипнула она. — Я всё испортила. Я предала ваше доверие. Я...       Она не договорила, потому что Беллатрикс вдруг шагнула вперёд и обняла её.       Это было не то объятие, которого можно было ждать от вампира — холодное, сдержанное, осторожное. Это было объятие женщины, которая слишком долго сдерживала себя и наконец позволила чувствам вырваться наружу. Крепкое, почти до боли, отчаянное. — Тише, — прошептала Беллатрикс, и в её голосе не было ни капли прежней ледяной стали. Только усталость, только боль, только... нежность. — Тише, девочка моя. Я знаю. Я всё знаю.       Гермиона замерла в её объятиях, боясь дышать. Боясь, что это сон. Боясь, что сейчас всё исчезнет. — Вы... вы прощаете меня? — прошептала она.       Беллатрикс отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза. В её взгляде не было гнева. Только глубокая, вековая усталость и что-то ещё — что-то, от чего у Гермионы защемило сердце. — Прощать сейчас или не прощать — не мне решать, это покажут твои поступки— тихо сказала она. — Мы обе сделали ошибки. Я молчала, когда должна была говорить. Ты обвинила, когда должна была спросить. Мы обе виноваты. И обе пострадали.       Она провела холодной ладонью по щеке Гермионы, стирая слёзы. — Но сейчас не время для взаимных упрёков. Сейчас время для правды.       Гермиона кивнула, вытирая глаза рукавом. Дрожь всё ещё била её тело, но это была уже не паника — это было облегчение. — Я видела транс, — сказала она, хватая Беллатрикс за руку, словно боялась, что та исчезнет. — Я видела всё. Мою мать, её сестру, Серену... я видела, как всё произошло. Серена не убивала мою тётю. Её подставили. Настоящий убийца был в тени.       Беллатрикс медленно кивнула. Её лицо оставалось спокойным, но пальцы, сжимавшие руку Гермионы, дрогнули. — Я знаю, — сказала она. — Я тоже видела транс. Своими глазами. — Вы... вы тоже? — Гермиона смотрела на неё, расширив глаза. — Но когда? Как? — Сегодня ночью. В моей башне. Я чувствовала, что за мной следят, что тени сгущаются. Я не могла больше ждать. Я вошла в транс — древний, вампирский, тот, что позволяет видеть прошлое сквозь кровь.       Она отпустила Гермиону и отошла к окну. За стеклом кружился снег, и в его белом свете её профиль казался высеченным из мрамора — прекрасным, холодным, нечеловеческим. — Я видела её, — тихо сказала Беллатрикс. — Серену. Живую. Она стояла у костра, когда пламя уже пожирало её плоть. И она не сгорела. Она изменилась. Превратилась во что-то иное. — В метаморфоза, — выдохнула Гермиона. — Да. Я видела, как она уходила в темноту. Как она скрывалась все эти годы. Как она ждала. — Беллатрикс обернулась, и в её глазах плескалась такая бездна боли, что Гермионе захотелось отвернуться. — И я видела, как она убивала. Снова и снова. Эндрю, Колина, Денниса, Лиру... всех их.       Гермиона почувствовала, как слёзы снова подступают к глазам. Лира. Её Лира. Мёртвая из-за женщины, которую когда-то несправедливо осудили. — Нет. Я уверена, это была не она. Почему? — прошептала она. — Зачем она это делает? — Потому что она сошла с ума, — ответила Беллатрикс. — Сто лет одиночества, боли, ненависти. Она потеряла любовь, потеряла сестру, потеряла всё. И теперь она мстит. Всем, кто, по её мнению, виноват в её страданиях. — Но Лира... Эндрю... они же дети. Они ничего не сделали. — Они носят кровь Торн. Кровь тех, кто, как она считает, предал её. Для безумца этого достаточно. — Но как её предали? — Её семья не поверила ей, когда она орала во в мощь своего горла, что не убивала. Что любила. Да, не могла простить, но любила.       В комнате повисла тишина. Тяжёлая, давящая, полная невысказанных слов и невыплаканных слёз.       Гермиона смотрела на Беллатрикс и вдруг поняла, что та знает больше. Намного больше. Что-то, что не решается сказать. — Что ещё? — спросила она. — Вы видели что-то ещё?       Беллатрикс молчала долго. Так долго, что Гермиона уже решила — не ответит. Но потом директриса глубоко вздохнула, и в этом вздохе было столько боли, что у неё перехватило горло. — Я знаю, кто она сейчас, — тихо сказала Беллатрикс. — Где она прячется. Кем прикидывается все эти годы.       Гермиона затаила дыхание. — Кто?       Беллатрикс повернулась к ней. В её глазах плескалось отчаяние — чистое, незамутнённое, страшное. — Я должна тебе кое-что рассказать, Гермиона, — сказала она, впервые назвав её по имени без титула. — Пока не стало слишком поздно. Пока она не нанесла следующий удар.       Она сделала шаг вперёд. Ещё один. Теперь они стояли так близко, что Гермиона чувствовала исходящий от неё холод и видела каждую тень в её глазах. — То, что я скажу сейчас, изменит всё. Всё, что ты знаешь. Всё, во что ты веришь. И когда ты узнаешь правду...       Она замолчала, сжав кулаки так, что побелели костяшки. — Когда я узнаю правду — что? — прошептала Гермиона.       Беллатрикс смотрела на неё. Долго. Бесконечно долго. В её глазах метались тени — страха, боли, любви. — Ты можешь возненавидеть меня, — наконец сказала она. — Ты можешь никогда не простить. Но я должна сказать. Потому что если я промолчу сейчас, следующей жертвой станет ещё одно невинное дите.       Гермиона чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Воздух в комнате сгустился, стал почти осязаемым. За окном кружился снег, и в его белом танце ей мерещились лица — Лиры, Эндрю, Ариадны, тети Теи. — Говорите, — выдохнула она. — Что бы это ни было. Я готова.       Беллатрикс открыла рот, чтобы ответить...       И в этот момент в коридоре раздался крик. Пронзительный, полный ужаса, оборвавшийся так же внезапно, как и начался.       Они замерли, глядя друг на друга. — Нет, — прошептала Гермиона. — Только не снова.       Беллатрикс рванулась к двери, увлекая её за собой. В глазах её горел холодный, смертоносный огонь. — Оставайся здесь, — приказала она. — Закрой дверь и не открывай никому. — Но... — Это не обсуждается!       Беллатрикс исчезла в коридоре, растворившись в темноте с нечеловеческой скоростью. Гермиона осталась одна, сжимая в руках шнурки Лиры и чувствуя, как мир рушится вокруг неё.       Она не знала, что хотела сказать Беллатрикс. Не знала, какая правда могла изменить всё. Но знала одно: этой ночью должно было случиться что-то страшное. Что-то, что навсегда изменит их жизни.       И она должна была быть к этому готова.

***

      Гермиона бежала по коридору, не чувствуя ног. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах шумело, но она не могла остановиться. Крик всё ещё звучал в её сознании — пронзительный, полный ужаса, оборвавшийся так внезапно.       Она влетела в холл и замерла.       В центре, на холодном каменном полу, лежал мальчик. Маленький, лет десяти, с бледным, как мел, лицом. Гермиона узнала его — один из немногих учеников, чьи родители не забрали их из школы. Кажется, его звали Винсент? Нет, Винсент был старший, тот, что уехал первым. Этот... Габриэль? Но Габриэль тоже уехал. — Теренс, — выдохнул кто-то рядом. — Его зовут Теренс. Он с третьего этажа.       Над мальчиком уже склонились Андромеда и МакГонагалл. Их лица были белыми, руки дрожали. На полу расплывалась тёмная лужа — кровь, ещё не застывшая, ещё тёплая. — Он жив, — крикнула Андромеда, прижимая пальцы к тонкой шейке мальчика. — Едва-едва, но жив. Пульс есть. — Сколько крови потерял? — спросила МакГонагалл, уже разрывая его рубашку, чтобы увидеть рану. — Почти всю. Ещё немного — и мы бы нашли только тело.       Гермиона смотрела на это и чувствовала, как мир плывёт перед глазами. Ещё одна жертва. Ещё один ребёнок, которого убийца почти забрал. Почти. Но успели? Или нет? — Мы не успеем довезти его до больницы, — голос Андромеды дрожал. — Даже до лазарета не успеем. Он истечёт кровью за минуты. — Тогда делайте что-нибудь! — крикнула Гермиона, бросаясь вперёд. — Не стойте! Спасите его! — Мы не можем, — тихо сказала МакГонагалл, и в её голосе звенело отчаяние. — Потеря крови слишком велика. Даже магия здесь бессильна. Кровь нельзя создать из одной лишь капли. — Можно.       Голос прозвучал тихо, но в нём было столько силы, что все разом обернулись.       Беллатрикс стояла в дверях. Её лицо было белее обычного, глаза горели холодным, решительным огнём. Она смотрела на умирающего мальчика, и в этом взгляде было что-то, от чего у Гермионы перехватило дыхание. — Что вы сказали? Я уверена, я ослышалась, не так ли, сестра? — переспросила Андромеда. — Я сказала, что можно, — повторила Беллатрикс, шагнув вперёд. — Существует древний ритуал. Ритуал восполнения крови. Ему научили меня много столетий назад, когда я была ещё молода. Я никогда не проводила его, но я знаю, как это делается.       «Молода? Она знает, что в её нынешнем возрасте она едва ли похожа на девушку лет 32?» — Белла, это безумие, — Андромеда вскочила, загораживая ей путь. — Ты не можешь. Ритуал требует огромных сил. Он может убить тебя. — А если я ничего не сделаю, умрёт он, — Беллатрикс отодвинула сестру в сторону и опустилась на колени рядом с мальчиком. — У нас нет выбора.       Она подняла голову и обвела взглядом всех, кто был в холле. Андромеду, МакГонагалл, Гермиону, нескольких преподавателей, сбежавшихся на крик. — Отойдите, — приказала она. — Всем отойти. И чтобы никто не вмешивался, что бы ни случилось. — Белла... — начала Андромеда. — Я сказала — отойдите.       Голос Беллатрикс звенел сталью, и все повиновались. Даже Гермиона, хотя каждая клеточка её тела кричала, что она должна быть рядом.       Они отошли к стенам, оставив Беллатрикс одну в центре холла с умирающим ребёнком. Снег за окнами кружился в бешеном танце, свечи на стенах мигали, отбрасывая причудливые тени.       Беллатрикс закрыла глаза. Её губы зашевелились, произнося слова на древнем языке — том самом, на котором она говорила в своём трансе. Слова лились гортанно, тягуче, завораживающе.       Вокруг неё начал сгущаться воздух. Гермиона видела, как он мерцает, как искрится, как наполняется силой, исходящей от директрисы. Беллатрикс подняла руки над телом мальчика, и из её пальцев потянулись тонкие, светящиеся нити.       Они опустились на грудь ребёнка, проникли в рану, засветились изнутри. Мальчик вздрогнул, выгнулся дугой, но не открыл глаз. — Кровь к крови, — шептала Беллатрикс. — Сила к силе. Жизнь к жизни. То, что было отнято, должно вернуться. То, что угасло, должно вспыхнуть вновь.       Свет вокруг неё становился ярче. Гермиона видела, как напряглись плечи Беллатрикс, как побелели костяшки сжатых кулаков, как на лбу выступили капли пота — у вампиров, которые не потеют никогда. — Она отдаёт ему свою кровь, — прошептала Андромеда. — Не физически, а энергетически. Свою жизненную силу. Свою сущность. — Это убьёт её? — спросила Гермиона, чувствуя, как сердце останавливается. — Не знаю. Ритуал настолько древний, что о нём почти никто не помнит. Его проводили только в самых крайних случаях, когда нужно было спасти жизнь ценой другой жизни.       Гермиона рванулась вперёд, но МакГонагалл схватила её за руку. — Не смейте. Она сказала — не вмешиваться. — Но она погибнет! — Это её выбор.       Гермиона смотрела, как Беллатрикс бледнеет прямо на глазах. Её кожа, и без того белая, становилась почти прозрачной, глаза тускнели, губы теряли цвет. Но она продолжала шептать, продолжала отдавать, продолжала бороться.       И вдруг случилось чудо.       Вены на теле мальчика засветились. Тонкие, голубоватые линии проступили сквозь кожу, пульсируя ровным, живым светом. Кровь возвращалась. Она текла по сосудам, наполняя пустоту, возвращая цвет щекам, тепло телу. — Получается, — выдохнула Андромеда. — О боги, у неё получается.       Беллатрикс покачнулась. Её руки дрогнули, светящиеся нити начали мерцать, но она не останавливалась. Собрав последние силы, она выпрямилась, расправила плечи и продолжила ритуал с ещё большей яростью. — Ты не умрёшь, — прошептала она мальчику. — Ты не умрёшь, слышишь? Я не позволю. Не в этот раз. Не на моих глазах.       Свет вокруг неё вспыхнул ослепительной вспышкой. Гермиона зажмурилась, а когда открыла глаза — увидела, что мальчик дышит. Ровно, глубоко, спокойно. Его грудь поднималась и опускалась, щёки порозовели, рана на груди затянулась, оставив лишь тонкий белый шрам.       А Беллатрикс...       Она стояла на коленях, опираясь руками о пол, и тяжело дышала. Её била крупная дрожь, лицо было белым, как снег за окном, глаза закрыты. Она казалась сломленной, опустошённой, мёртвой. — Белла! — Андромеда бросилась к ней, но Беллатрикс подняла руку, останавливая её. — Всё хорошо, — прошептала она, но голос её звучал так тихо, что Гермиона едва расслышала. — Я в порядке. Просто... просто дайте мне минуту.       Она открыла глаза. В них не было прежнего холодного блеска, но было что-то другое — удовлетворение, гордость, облегчение. Она смотрела на мальчика, который теперь дышал ровно, и на губах её появилась слабая, измождённая улыбка. — Живи, — прошептала она ему. — Живи долго и счастливо. Ты заслужил это.       Гермиона не выдержала. Она вырвалась из рук МакГонагалл, подбежала к Беллатрикс и упала на колени рядом с ней. Обняла её, прижала к себе, чувствуя, как холодное тело дрожит, как сердце бьётся слабо, едва-едва. — Вы сумасшедшая, — прошептала она. — Совершенно безумная. Вы могли умереть. — Не умерла, — прошептала Беллатрикс, утыкаясь лицом в её плечо. — Как видишь. — Зачем? Зачем вы это сделали?       Беллатрикс подняла голову и посмотрела ей в глаза. В её взгляде не было прежней ледяной стали. Только усталость, только боль, только... любовь. — Потому что я устала терять, — тихо сказала она. — Я потеряла слишком многих за свою долгую жизнь. Серену, Ариадну, твою тётю, теперь Лиру, Эндрю, Криви... Я не могла потерять ещё одного. Не сегодня. Не на моих глазах.       Она провела холодной ладонью по щеке Гермионы. — И потому что все смотрели на меня. Все верили в меня. Я не могла подвести всех. Не снова.       Гермиона прижалась к ней, чувствуя, как слёзы текут по щекам. Вокруг них суетились люди, уносили мальчика в лазарет, перешёптывались, благодарили. Но для них двоих в этот момент ничего не существовало. Только они. Только тишина. Только сердце, которое билось в унисон. — Я люблю вас, — прошептала Гермиона так тихо, что никто не услышал. — Я так вас люблю.       Беллатрикс вздрогнула. В её глазах мелькнуло что-то — удивление? Страх? Надежда? — но она ничего не сказала. Только прижала Гермиону крепче и закрыла глаза.       Снег за окнами кружился в бесконечном танце, укрывая мир белым, молчаливым покрывалом. Где-то в темноте, в самом сердце замка, убийца ждал следующей ночи, но сейчас он просчитался. Ребёнок выжил. И когда он придёт в себя, он все расскажет.       И этой ночью была одержана маленькая победа. Одна жизнь была спасена. И две души — израненные, уставшие, но живые — держались друг за друга, черпая силы в тепле объятий.       Это было началом чего-то нового. Или концом чего-то старого. Гермиона не знала. Но знала одно: что бы ни случилось дальше, она будет сражаться. За себя. За Беллатрикс. За тех, кто не может сражаться сам.       И, может быть, этого окажется достаточно.

***

      Северная башня встретила Беллатрикс привычной тишиной и холодом. Камин горел синеватым, почти не дающим тепла пламенем, за окном кружился снег, книги на полках молчали в своих кожаных переплётах. Всё было как всегда.       Всё было иначе.       Беллатрикс закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной, закрыв глаза. Тело всё ещё дрожало после ритуала — непривычное, почти забытое ощущение слабости. Она отдала слишком много крови, слишком много силы, слишком много себя. Но мальчик был жив. Это стоило того.       Это стоило бы всего, что угодно.       Она оттолкнулась от двери и медленно, держась за стены, побрела к креслу у камина. Каждый шаг давался с трудом, ноги подкашивались, перед глазами плыли тени. Но она не позволяла себе упасть. Никогда. Ни при каких обстоятельствах.       Кресло приняло её в свои объятия, и она позволила себе на минуту расслабиться. Всего на минуту. Потом нужно будет встать, нужно будет думать, нужно будет планировать. Но сейчас — только тишина и темнота за закрытыми веками.       «Я люблю вас».       Слова вспыхнули в сознании, как молния, заставляя сердце пропустить удар. Беллатрикс распахнула глаза, вглядываясь в темноту комнаты, словно надеялась увидеть там опровержение.       Гермиона сказала это. Сказала, прижимаясь к ней, плача, дрожа. Сказала так тихо, что никто не услышал. Но Беллатрикс услышала. Услышала каждое слово, каждую интонацию, каждую ноту этой невозможной фразы.       «Я люблю вас». — Нет, — прошептала она в пустоту. — Это не может быть правдой. Это не может повториться.       Она встала, заметалась по комнате, пытаясь унять дрожь, которая не имела ничего общего с усталостью. Руки сжимались в кулаки, зубы стискивались, в груди разгорался пожар, который она не могла потушить. — Она была в шоке, — сказала Беллатрикс вслух, заставляя себя поверить в эти слова. — Только что видела умирающего ребёнка, только что пережила транс, только что потеряла подругу. Её эмоции зашкаливали. Она не контролировала себя.       Она остановилась у окна, вцепившись в подоконник с такой силой, что камень жалобно скрипнул. — Она не имела в виду то, что сказала. Это был просто порыв. Благодарность. Облегчение. Всё что угодно, только не... только не это.       Но слова не желали уходить. Они впились в сознание, как занозы, как крючья, как древнее проклятие, от которого нет спасения.       «Я люблю вас».       Беллатрикс закрыла глаза, и перед внутренним взором встало лицо Гермионы — заплаканное, испуганное, но такое живое, такое настоящее. Глаза, в которых плескалось столько чувств, что невозможно было ошибиться. — Нет, — выдохнула она. — Нет, нет, нет.       Она отошла от окна, схватила с полки первую попавшуюся книгу, раскрыла её, пытаясь отвлечься. Буквы плыли перед глазами, не складываясь в слова. Она захлопнула книгу и швырнула её в кресло. — Ты не можешь, Беллатрикс Блэк, — сказала она себе. — Ты не имеешь права. Ты директор. Ты старше её на столетия. Ты монстр. Ты убийца. Ты...       «Ты любишь её.»       Мысль пришла неожиданно, но была такой ясной, такой отчётливой, что Беллатрикс физически согнулась, прижимая руки к груди. — Нет, — прошептала она, но в голосе не было уверенности. — Только не снова. Я не переживу этого снова.       Она вспомнила свою первую и единственную любовь. Любовь настолько сильную, что когда они расстались, Белла думала, что не переживет, девушку, которую любила больше жизни. Которая спалила будто на костре все нутро Блэк, оставив после себя только пепел и боль. Которая, как теперь выяснилось, имела прекрасную дочь, но всегда была чудовищем. Которая убивала все светлое с тех пор, с каких Беллатрикс себя помнит.       «Я не могу потерять ещё одного близкого человека. Это убьёт меня.»       Но сердце не слушалось. Оно билось быстрее при одном воспоминании о Гермионе. О её улыбке, о её упрямстве, о её бесконечной жажде знаний. О том, как она влетела в башню, обвиняя её в убийстве, и как потом плакала, прося прощения. О том, как она обнимала её сегодня, прижимаясь всем телом, дрожа, но не отпуская. — Почему? — спросила Беллатрикс у пустоты. — Почему именно она? Почему сейчас? Я столько лет была одна. Я научилась не чувствовать. Я научилась не страдать. А она пришла и разрушила всё.       Она опустилась на пол, прислонившись спиной к книжному шкафу, и позволила слезам течь. Впервые за много десятилетий. Впервые с тех пор, как сгорела Серена. — Это не может повториться, — прошептала она. — Я не переживу второго раза.       Она сидела так долго, глядя в одну точку, пока слёзы не иссякли, а мысли не улеглись в привычные, безопасные рамки.       «Она была в шоке. Она не имела это в виду. Это просто благодарность. Завтра она придёт и скажет, что погорячилась. Всё будет как прежде.»       Но внутри, в самой глубине души, что-то трепетало. Что-то, чему она не могла дать названия. Что-то, что отказывалось замолкать.       «А если это правда? Если она действительно...»       Беллатрикс зажмурилась, отгоняя эту мысль. — Нет, — сказала она твёрдо. — Я не позволю себе даже думать об этом. Она ученица. Я директор. Между нами не может быть ничего, кроме этого.       Она поднялась, вытерла лицо рукавом и подошла к окну. За стеклом кружился снег, укрывая мир белым, равнодушным молчанием. Где-то там, внизу, в своей комнате, спала Гермиона. Не зная, какую бурю вызвали её слова. — Прости меня, девочка моя, — прошептала Беллатрикс. — Я не могу ответить тебе. Не могу позволить себе даже надеяться. Потому что если я поверю... если я разрешу себе чувствовать... это разрушит нас обеих.       Она стояла у окна до самого рассвета, глядя, как снег сменяется серым, хмурым утром. И с каждым часом, с каждой минутой, с каждой секундой в груди разрасталась боль — тихая, неотвязная, безнадёжная.       Потому что она лгала себе. И знала это.       Гермиона была не просто благодарна. Гермиона смотрела на неё так, как смотрят на самое дорогое в жизни. И Беллатрикс видела это. Видела и не могла ничего сделать.       Кроме одного — защитить. Любой ценой. Даже ценой собственного сердца.